4. Гость на пороге

Утро началось с дождя. Катерина проснулась от стука капель по крыше — сначала редких, потом всё более частых, пока весь мир за окном не превратился в размытое водяное полотно. Она потянулась к телефону, проверяя время: 9:47. Позже, чем обычно. Дождь означал, что планы на океан отменяются. Она неспешно поднялась, натянула атласный халат — тот самый, мамин, — и пошла на кухню. Включила чайник, наблюдая, как капли стекают по оконному стеклу, оставляя за собой извилистые тропинки. «Как будто кто-то рисует…» Завтрак был простым: тост с помидором, сыром и яйцом. Она ела медленно, глядя в окно, где дождь постепенно стирал границы между небом и землёй. После еды — привычная растяжка на коврике. Сегодня тело было податливее, гибче. Катерина задержалась в позе собаки мордой вниз, чувствуя, как тянутся мышцы спины. «Раньше я бы включила телевизор. Или музыку. Или позвонила бы кому-нибудь…» Но теперь было только тиканье часов и шум дождя. Она взяла книгу — вчерашнюю «Кладбище домашних животных» отложила, сегодня хотелось чего-то нового. Выбор пал на сборник рассказов, пылившийся на полке. Листала страницы, пока не наткнулась на строки: «Тишина — это не отсутствие звука. Это присутствие тысячи неназванных вещей.» Катерина задумалась, проводя пальцем по тексту. День тянулся медленно. Она переставила мебель в гостиной — передвинула кресло поближе к окну. Пересадила цветок в новый горшок. Нашла старую коробку с мамиными вещами и, не решаясь открыть, поставила её обратно в шкаф. К вечеру дождь утих, оставив после себя влажный, свежий воздух. Катерина вышла на крыльцо, вдыхая запах мокрой земли. Где-то вдалеке слышался смех — наверное, шумная компания школьников. Она не пошла никуда. Вместо этого вернулась внутрь, взяла краски и начала рисовать — дождь, окно, своё отражение в стекле. И где-то между мазками поняла, что сегодня, в этот тихий, ничем не примечательный день, ей было… Нормально. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную серую пелену. Катерина стояла перед шкафом, пальцы дрожали над картонной коробкой с потрепанными уголками. На ней не было надписи, но она знала — это мамино. Последние полгода она сознательно избегала этих вещей перевезенных с собой, будто боялась, что память обожжет сильнее, чем реальность. Но сегодня, в этот тихий, отрезанный от мира дождем день, коробка словно сама звала ее. Она выдохнула и сняла крышку. Сверху лежала фотография: мама лет шестнадцати, стоит босиком на том самом пляже Ла-Пуш, ветер развевает ее темные волосы. Она смеется. Катерина провела пальцем по пленке — так живо, будто через годы чувствовала тепло той секунды. Под фото — — Билеты в кино (фильм, который они смотрели вместе первый раз в кинотеатре) — Засушенный цветок (от той единственной розы, что Катерина подарила ей в двенадцать лет) — Несколько писем в конвертах (папины, судя по почерку) — И… маленькая кассета с надписью «Катерина, 5 лет» Сердце заколотилось. Катерина схватила кассету, будто это был священный грааль. Ее голос. Она почти побежала в гостиную, к старому магнитофону, который годами пылился на полке. Руки дрожали, когда вставляла кассету. Нажала play. Тишина. Шуршание. И вдруг — «Мама, мама, смот-р-и как я умею!» — звонкий детский смех, такой чистый, такой ее, что Катерина схватилась за грудь. «Какая ты у меня артистка!» — мамин голос, теплый, как мед. «Я не атистка, я п-р-инцесса! Смот-р-и-смотри-смотри!» Запись прерывалась, переходя в песню — маленькая Катерина явно устроила целый концерт. И она пела. Беззаботно, по-детски фальшиво, прекрасно. Катерина не заметила, как слезы потекли по ее лицу. Она обхватила магнитофон руками, будто могла впитать эти звуки через кожу. Где-то там, в глубине, под слоями травмы и тишины, жила девочка, которая умела смеяться так громко, что соседи стучали по батареям. И впервые за полгода Катерина почувствовала ее. Дождь за окном стих. На столе лежал блокнот. Она медленно открыла его и написала: «Я хочу снова услышать свой смех.» А потом, ниже: «Завтра я пойду к ним.»

***

Утро началось с горького осознания — вчерашние обещания самой себе снова оказались пустыми словами. Катерина стояла перед зеркалом в ванной, с насмешкой разглядывая свое отражение: опухшие веки, красные прожилки на белках глаз, бледную кожу. «Какая разница, какая погода на улице, если ты все равно никуда не выйдешь?» — мысленно бросила она себе упрек, резко вытирая лицо полотенцем. День проходил в привычном, мучительном ритме. Завтрак — тот же тост с яйцом, который она ела уже неделю подряд. Чай, который сегодня казался особенно горьким, несмотря на три ложки сахара. Растяжка на коврике, во время которой она с особым упорством пыталась принять позу лотоса — «ведь в журналах пишут, что это очищает мысли». Но через пять минут нервно вскочила, плюнув на эту затею. Душ, где она до боли терла кожу мочалкой, будто пытаясь смыть с себя эту апатию. Особенно болезненным был ритуал — она снова подошла к зеркалу, сжала горло руками и… ничего. Только молчание. Только пульсация вен под пальцами и дикое, животное желание закричать. Но горло будто сжалось в тугой узел, не пропуская ни звука. Книга, которую она взяла в руки, внезапно вызвала приступ ярости. Этот роман она перечитывала уже в сотый раз, каждое слово въелось в память. Катерина швырнула его через всю комнату, с удовлетворением наблюдая, как он ударился о стену и упал за диван. «Хотя бы на это хватило смелости», — горько усмехнулась она про себя. Нервные шаги по дому. Пальцы, сами собой складывающиеся в замок за спиной. Внутренний монолог, полный самоуничижения: «Ты трусиха. Ни на что не способная трусиха. Даже людей боишься…» И вдруг — стук в дверь. Громкий, нетерпеливый. Катерина замерла на середине гостиной, сердце бешено заколотилось. «Опять эти… опять они…» Мысленно она уже проклинала всю резервацию с их «дружелюбием» и «заботой». Подойдя к двери, она сжала ручку, разрываясь между желанием открыть и диким страхом перед необходимостью снова объяснять свое молчание. Стук повторился — теперь это было больше похоже на удар кулаком. Катерина вздрогнула. Это определенно был не женский стук — не Эмили с ее деликатными постукиваниями. — Черт, — донеслось сквозь дверь. Хриплый, грубоватый голос, явно недовольный чем-то. Шаги на крыльце. Пауза. Затем новый удар в дверь. Катерина резко распахнула дверь, перехватив инициативу — и замерла. Перед ней стоял Пол, одетый лишь в рваные шорты, его мускулистая грудь блестела от воды, волосы были растрепаны. — Привет, — бросил он, и его низкий голос прозвучал как удар по барабанным перепонкам после двух дней полной тишины. Катерина невольно прикрыла глаза, чувствуя, как звук буквально физически давит на нее. — Эмили заметила, что ты не выходишь. Попросила занести тебе кексов. Большая ладонь протянула ей тарелку, обернутую пленкой под которой лежало три кекса. Нет, три гигантских кекса, явно косящих под полноценный торт. Катерина не смогла скрыть удивления — ее глаза округлились, губы непроизвольно сложились в «о». Взгляд скользнул по его руке, зацепившись за свежую царапину на большом пальце — тонкую красную линию, будто от готовки, которая почти уже зажила. Когда она подняла глаза, то увидела, что Пол тоже замер, изучая ее лицо. Теперь удивился парень — Пол застыл под взглядом ее глаз. Испуганные, покрасневшие и усталые — так ярко на него смотрели и не подозревали, что только что перевернули его обычную жизнь. Запечатление.