6. Алайя Мэй

Огонь костра выхватывал из темноты лица замерших детей, когда Билли Блэк начал свой рассказ голосом, который умело пробирал до дрожжи: — Когда луна была молода, а люди ещё помнили язык зверей, в нашем племени родилась девочка. Первый её крик заставил волков на соседних холмах замолчать на три ночи, скуля закрывая уши от боли. Мужчина бросил в огонь горсть веток, и дым сплелся в кольца. — Она была Банши — дитя, отмеченное духами. Её плач предвещал смерть, но её песни говорили о рождении. Когда она завывала на скалах, старейшины крепче держали детей — значит, в ближайшую луну кто-нибудь отправится к предкам. Маленькая девочка прижалась к старшему брату. — Но вот что мудрые узнали… — Билли наклонился вперёд, и тени заиграли на его морщинах. — Её слёзы не приносили смерть — они лишь предупреждали о ней. Как крик совы перед лесным пожаром. Однажды она три дня выла у дома вождя — и когда воины вынесли его тело, все поняли: она не звала смерть, она оплакивала её заранее. Ветер внезапно стих, будто сам слушал. — А когда племя атаковали враги, она встала на самом высоком утёсе и запела — такой вой поднялся из её горла, что нападавшие попадали без ран, а наши воины остались живы. Потому что Банши видят нити судьбы… и могут их перерезать. — Вы… вы видели её? — прошептал мальчик у костра. Билли закрыл глаза, тяжело выдохнул, когда в голове появился образ. — Алайя Мэй плакала, когда мой отец уходил на последнюю охоту. Но она же спела колыбельную, когда родилась девочка по соседству. Так что если услышите в ночи такой плач… Он бросил в костёр последнюю щепоту трав, и пламя взмыло вверх, осветив его мокрые глаза. — …не бойтесь. Возможно, духи просто напоминают: смерть — это только дверь. А Банши — те, кто стережёт порог.

***

Катерина резко поднялась с кровати, как будто кто-то ударил ее в грудь. Воздух застрял в легких, а перед глазами все еще мелькали обрывки кошмара — визг тормозов, звон разбитого стекла, собственный крик… «Дыши. Просто дыши», — мысленно приказала она себе, сжимая кулаки, пока ногти не впились в ладони. Часы на тумбочке показывали 2:27. За окном царила глубокая ночь — ни луны, ни звезд, только черное одеяло неба и далекий рокот океана. Катерина сбросила одеяло. Воздух в комнате казался слишком густым, слишком спертым. Она натянула первый попавшийся свитер — папин, старый, с запахом табака и древесины, который уже не выветривался годами — и босиком вышла на крыльцо. Ночной воздух обжег легкие, но это было лучше, чем оставаться в четырех стенах с призраками воспоминаний. Песок под босыми ногами был прохладным, почти ледяным. Катерина медленно шла к воде, обнимая себя за плечи. «Мама говорила, что океан ночью похож на чернильное зеркало», — вспомнила она. Алайя Мэй. Красивая, с темными, как сам океан, глазами и голосом, который звучал, будто перекатывание струн. Она редко говорила о своем детстве в резервации, но иногда, после бокала вина, рассказывала странные вещи. «У нас в роду были особенные люди, детка. Те, кто слышал больше людской боли, чем кто-либо…» Катерина тогда смеялась, считая маму слишком слабой для распивания вина. Волны лизали ее ступни, ледяные, но приятные. Каждый всплеск океана казался шепотом, каждое движение воды — дыханием чего-то древнего и бесконечного. Катерина закрыла глаза, и перед ней возник образ матери — босой, в любимом синем платье, что развевалось на ветру, с распущенными волосами, в которых запутались лунные блики. «Ты знала, как тут красиво, мам…» — пронеслось в голове, и ком в горле сжался так сильно, что стало трудно дышать. Внезапно позади раздался резкий скрип песка под тяжелыми шагами. Катерина обернулась и увидела Пола. Он стоял в нескольких метрах, его мощный силуэт вырисовывался на фоне ночи, а глаза — те самые, темные и пронзительные — горели, как угли. — Ты совсем рехнулась?! — его голос прозвучал хрипло, почти как рычание. Он шагнул ближе, и Катерина почувствовала, как от него исходит тепло, смешанное с запахом дыма и сосновой смолы. — В такую ночь по воде шляться? Ты хочешь заболеть? Катерина лишь пожала плечами, но Пол, кажется, не собирался принимать это за ответ. Он скинул с себя толстовку — грубо, резко — и набросил ей на плечи. Ткань была теплой, пропитанной его теплом и запахом, и Катерина невольно утонула в ней, чувствуя, как дрожь, которую она даже не осознавала, начинает стихать. — Домой, — приказал он, указывая пальцем в сторону ее дома. — Сейчас же. Она хотела возразить, но слова, как всегда, застряли где-то глубоко внутри. Вместо этого она лишь кивнула, нахмурилась его тону и медленно зашагала по направлению к дому, чувствуя, как Пол идет следом, его присутствие ощущалось за спиной, как стена. Тишина между ними была густой, но не неловкой. Океан шумел где-то позади, ветер играл в ее волосах, а свитер Пола грел лучше любого одеяла. Когда они подошли к крыльцу, Катерина остановилась. Повернулась к Полу, встретив его взгляд. Он смотрел на нее так, будто пытался что-то разглядеть. Она медленно подняла руку и жестом пригласила его войти. Пол замер. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло что-то неуловимое — не то удивление, не то сомнение. — Ты… уверена? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. Катерина кивнула. Ей было страшно, да. Но еще больше ей хотелось, чтобы кто-то был рядом. Хотя бы просто посидел в тишине. Она открыла дверь и шагнула внутрь, оставив ее приоткрытой. Приглашение. Пол колебался еще мгновение, затем тяжело вздохнул и переступил порог. Он замер на мгновение, оглядывая комнату с видом человека, впервые попавшего в святилище. Его взгляд скользнул по стенам, где в простых деревянных рамках висели фотографии: — Это твоя мама? — он указал на снимок, где молодая женщина с темными, как ночь, волосами стояла босиком у океана, ее платье развевалось на ветру. Катерина кивнула, прижимая ладонь к груди — «моя». Пол медленно прошел вдоль стены, изучая другие фото — семейные, где Катерина в детстве смеялась, зажатая между родителями; где ее отец, высокий мужчина с добрыми глазами, обнимал жену за плечи. — Она была красивой, — пробормотал он, и его голос звучал неожиданно мягко. Потом его внимание привлекли рисунки, развешанные над старым диваном — океан в разных настроениях, лес, пронизанный лучами солнца, силуэты людей, сделанные быстрыми, но точными штрихами. — Ты это… — он сделал жест, будто рисует в воздухе. Катерина улыбнулась и кивнула. Она двинулась к кухне, жестом приглашая его следовать за ней. Пол, кажется, колебался, но затем тяжело ступил за ней, его обувь гулко стучала по деревянному полу. Кухня была маленькой, уютной, пропитанной ароматами трав и кофе. Катерина взяла старую медную турку — мамину, ту самую, что она берегла как реликвию — и начала готовить напиток, ее пальцы двигались уверенно, привычно. Пол прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, наблюдая за ней. Его взгляд скользил по ее рукам, по тому, как она отмеряла ложки кофе, как легкая дрожь в пальцах выдавала ее волнение. — Ты часто так делаешь? — спросил он внезапно. Катерина подняла брови. — Гуляешь ночью. Босиком. — Уточнил он. Она замерла, затем медленно покачала головой. Кофе начал подниматься в турке, пузырясь, наполняя кухню горьковатым ароматом. Когда напиток был готов, она налила его в две чашки и жестом пригласила Пола в гостиную. Они сели напротив друг друга — она в кресле, он на диване, его массивная фигура казалась еще больше в этом маленьком уютном пространстве. Катерина взяла ноутбук и открыла его. «Я не могу спать», — напечатала она и механический голос нарушил натуральную тишину дома. Пол кивнул, ожидая продолжения. «Иногда мне снится авария. И тогда я просыпаюсь и… мне нужно выйти. Подышать.» Он смотрел на экран, его лицо было непроницаемым, но пальцы слегка сжали край дивана. — А сегодня? — спросил он тихо. Катерина опустила глаза. Ее пальцы замерли над клавишами, затем медленно начали печатать: «Сегодня я не могла перестать думать о маме. Она любила это место. Я просто еще не могу поверить, что ее больше нет.» Последние слова дались ей тяжело, и она быстро стерла их, но Пол уже успел услышать. Тишина повисла между ними, густая, но не неловкая. За окном шумел океан, а в комнате пахло кофе и чем-то еще — может, воспоминаниями. — Она бы гордилась тобой, — вдруг сказал Пол, его голос был грубым, но в нем звучала неподдельная искренность. Катерина подняла на него глаза, удивленная. — Я… — он замялся, словно не привык говорить такие вещи. — Я вижу это в тебе. Ты сильная. Она почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не боль, а что-то теплое, светлое. «Спасибо», — с легкой улыбкой кивнула она. Пол лишь кивнул за ней и поднял чашку, делая глоток. Его лицо исказилось. — Черт, это же… сладкое? Катерина улыбнулась — впервые по-настоящему за этот вечер. Она взяла ноутбук: «Мама всегда добавляла корицу и мед. Попробуй еще.» Пол посмотрел на чашку, затем на нее, и в его глазах мелькнуло что-то, что заставило ее сердце биться чаще. — Ладно, — пробормотал он. — рискнем. И он сделал еще один глоток, на этот раз медленно, словно пробуя что-то ядовитое. — Не так уж плохо. Пол поставил чашку на стол, и она тихо звякнула о дерево. Его пальцы, грубые медленно обхватили керамику, будто он не знал, куда деть руки. — Твоя мама… — он начал неуверенно, — она была из резервации? Катерина почувствовала, как в груди что-то теплое шевельнулось при этих словах. Она потянулась к ноутбуку, но вдруг остановилась — и вместо этого встала, подошла к старому деревянному комоду у стены. Ее пальцы дрожали, когда она открыла верхний ящик и достала потрепанный альбом в кожаном переплете. Пол приподнял брови, когда она вернулась и осторожно положила его перед ним на стол. Страницы пахли слабой сыростью и лавандой — маминым любимым ароматом. Катерина открыла альбом на середине, где была фотография молодой Алайи Мэй лет шестнадцати — босоногой, с вплетенными в волосы полевые цветы, стоящей на том самом пляже, где они сейчас были. «Она уехала в двадцать один», — напечатала Катерина, указывая на следующую фотографию — мама в городе, в непривычном платье, но с той же дикой улыбкой. «Но всегда говорила, что оставила здесь часть души.» Пол осторожно провел пальцем по фотографии, словно боясь повредить хрупкую бумагу. — Я ее… не помню, — признался он. — Точнее, не слышал о ней. Катерина улыбнулась и перевернула страницу — там была фотография, где мама обнимала молодого парня с такой же красной кожей, ярко-карими глазами и до ужаса он кого-то напоминал. «Ее лучший друг. Мама говорила, что если бы не мой отец — точно осталась бы тут с ним.» Пол вдруг замер, его глаза расширились. — Билли Блэк? — он пробормотал. — Черт… Он рассказывал нам легенды у костра, когда мы были пацанятами. Да и сейчас ты его видела — мужчина на коляске. Катерина кивнула, глаза ее блестели. Она быстро напечатала: «Мама мечтала привезти меня сюда еще ребенком. Говорила, что я должна знать эти места, почувствовать их.» Ее пальцы замерли, затем добавили: «Она так и не успела. До последнего момента откладывали — то работа, то школа, то колледж. » Голос ноутбука прозвучал особенно резко в тишине комнаты. Пол смотрел на нее, и в его глазах Катерина увидела что-то странное — так папа смотрел на маму. — Поэтому ты здесь, — сказал он тихо. Катерина закрыла глаза, чувствуя, как горячая волна подкатывает к горлу. Она кивнула, не доверяя себе. Пол неожиданно потянулся через стол и накрыл ее руку своей ладонью. Его прикосновение было неожиданным, поэтому девушка испуганно дернулась и подняла округлившееся глаза на него. — Она бы радовалась, — прошептал он. — Видя тебя здесь. Катерина не смогла сдержаться — слеза скатилась по щеке и упала на раскрытый альбом, прямо на фотографию мамы. Пол не убрал руку. И Катерина не стала ее отнимать.

***

Двумя неделями ранее. Дым от костра стелился сизой пеленой между деревьями, когда Билли Блэк услышал знакомые шаги. Он не повернулся, продолжая чинить старую удочку, только хрипло бросил: — Сэмюэль. Опять твои оборотни распугали всю рыбу в округе? Сэм Улей усмехнулся, опускаясь на поваленное бревно рядом с коляской мужчины. Его глаза отражали пламя, когда он выдохнул: — В дом напротив моего заселилась девушка. Катерина Ривера. Инструменты в руках Билли звякнули, упав в траву. Старейшина медленно поднял голову, и в его мутных глазах вспыхнуло что-то острое, живое. — Дочь… Алайи Мэй? Сэм кивнул, наблюдая, как дрожат мужские пальцы, подбирающие выроненное шило. — Она не говорит. Совсем. — Сэм провел рукой по коротко остриженным волосам. — После аварии, где погибли ее родители… Билли замер. Ветер внезапно стих, будто сама земля затаила дыхание. — …Банши теряют голос, — прошептал он, — когда их сила зреет под кожей. Как затишье перед бурей. Он резко развернулся на коляске, и его тень, удлиненная огнем, легла на лицо вожака. — Ты помнишь, что случилось, когда замолчала Банши в той детской легенде? Сэм медленно поднялся, вдруг осознавая тяжесть слов. — Наводнение. — Не просто наводнение, — Билли повернулся, и в его глазах горело отражение давних кошмаров. — Река Квор вышла из берегов в ясный день. Вода снесла мост, но ни один человек не пострадал. Они пребывали в тишине, и только треск костра нарушал молчание. — А теперь ее дочь здесь, — прошептал Билли. — И снова тишина. Где-то вдали завыл ветер — протяжно, как предупреждение.