7. Рисунок волка

Пол Лейхот никогда не знал, что такое спокойствие. Еще в детстве учителя вздыхали, глядя на его разбитые кулаки и сломанные карандаши. В резервации шептались, что мальчишка родился с шипящим в крови гневом — и с превращением в оборотня этот гнев только окреп. Каждый его день был борьбой: — Утро начиналось со скрежета зубов, когда солнце било по глазам — День проходил в постоянном напряжении мышц, сдерживающих волка — Ночь заканчивалась у потрепанного боксерского мешка, который уже не чинили Он плевался на идею запечатления. Первая любовь в шестнадцать? Прогорела. Рейчел Блэк? Сбежала из резервации, оставив после себя лишь чувство досадного облегчения. Остальные девушки вызывали у него лишь скуку — и со временем Пол уверился, что судьба обошла его стороной. Пока не увидел ее. Тот день запомнился жарким солнцем и запахом лаванды, смешанным с чем-то цитрусовым — мандаринами или спелым апельсином. Она стояла в тени входной двери, внимательно разглядывая тарелку в его руках, и Пол, стоя перед ней, намеренно шумно выдохнул. Девушка даже не вздрогнула. Просто подняла голову — и в тот миг что-то щелкнуло у Пола в груди. С тех пор он ловил ее повсюду: — На рассветных пробежках, когда ее кроссовки оставляли следы на мокром песке — В океане, где она плавала с грацией тех самых рыб, что иногда показывались у скал — В местном магазинчике, где она молча указывала пальцем на нужные продукты Когда Эмили сообщила, что новенькая немая, Пол лишь хмыкнул — идеальная метка для «городской чудачки». Но волк внутри него вел себя странно: в ее присутствии он не рычал, а… скулил. Как щенок. Самое досадное — она явно избегала его. Не то чтобы специально, но каждый раз, когда их взгляды встречались, Катерина первая отводила глаза. И вот теперь Пол проводил ночи, свернувшись волком у ее заднего двора. Его человеческая половина ворчала, что это унизительно. Волчья — лизала морду в предвкушении, когда она снова появится в дверях. А однажды утром, когда они пересеклись на рассвете на пляже, их взгляды наконец встретились — и Пол понял страшную правду. Он не просто запечатлелся. Он принадлежал. И самое ужасное — ему это начало нравиться.

***

Прошло два месяца, и Катерина с удивлением осознала, что полюбила этот шумный, живой мир резервации. Не сразу, не вдруг — но постепенно, как привыкают к ритму прибоя. Утро начиналось теперь не с тишины, а со стука колес телеги старика Уилли, развозящего свежую рыбу. День наполнялся криками чаек и громкими перебранками соседей через дорогу. Вечер… Вечером особенно ярко звучал смех той самой компании у океана — того самого смеха, что она когда-то наблюдала издалека, с опаской и каплей зависти. И самое странное — она сама стала частью этого шума. Ее старый дом, когда-то такой безмолвный, теперь жил своей жизнью: — Музыка из колонок, тихая, но все же, заполняла комнаты, когда она рисовала — Стук кисточек о стеклянную банку с водой стал привычным ритмом творчества — Скрип половиц и старых дверей создавал свою мелодию Только она по-прежнему молчала. Эмили и Ким ворвались в ее жизнь, как ураган — не спрашивая разрешения, не обращая внимания на закрытые двери. Они могли вломиться в любой момент, утащить ее куда угодно — на пляж, на пикник, на скучные (по их мнению) выставки в соседний город. И если Катерина хлопала дверью перед их носом — они бубнили что-то под нос, но возвращались через час с пирогом «для поднятия настроения». Если она бралась за кисти — замирали в восхищении, даже Ким, обычно такая непоседливая. А когда появлялись парни — обменивались с ней понимающими взглядами, будто говоря: «Хочешь, прогоним?» Эта странная «семья» научилась понимать ее без слов. Эмили — по выражению глаз. Ким — по движению бровей. Джаред — и вовсе обходился кивками, защищая ее даже от собственной девушки, когда та слишком наседала. Был Пол… Пол был другим. Он понимал ее раньше, чем она сама осознавала, что хочет что-то сказать. — Ее едва заметный взгляд на чайник — и он уже ставил воду кипятить — Легкое движение пальцев в воздухе — и он протягивал именно ту кисть, которую она искала — Только она собиралась встать — а он уже держал ее свитер, будто читал мысли И самое странное — когда однажды, во время общего ужина, Катерина лишь подумала, что хотела бы уйти пораньше — Пол вдруг сказал вслух: — Я провожу тебя. Даже не взглянув в ее сторону. Сэм же вызывал у нее странное чувство. Он изучал ее слишком внимательно — фотографии матери на стенах, силуэты на рисунках… В его глазах читалось ожидание, будто он ждал, что однажды она откроет рот — и произнесет что-то, что перевернет его мир. И самое удивительное — среди всего этого шума, среди этих людей, Катерина начала возвращаться к себе. Настоящей. Той, что была до аварии: — Язвительной — механический голос ноутбука передавал сарказм ничуть не хуже реального — Прямолинейной — ее корявые записки не знали дипломатии — Искренней — она больше не прятала ни увлечений, ни боли, ни страхов Они принимали ее такой. Без прикрас. Без слов. И впервые за долгие месяцы Катерина почувствовала — возможно, молчание не приговор. Возможно, даже без голоса можно быть услышанной. Особенно когда рядом есть кто-то, кто понимает тебя без единого слова. Это осознание пришло к Катерине постепенно, как и все хорошее в ее новой жизни. Как и сейчас, когда она даже не вздрогнула, услышав характерный стук в дверь — тяжелый, уверенный, без тени сомнения. — Доброго денечка, тихоня. Пол переступил порог с той же небрежной грацией, с какой входит в собственный дом. Он прошел через гостиную, его кроссовки оставляли крошки песка на полу, он как всегда забыл вытереть ноги, и направился прямиком на кухню. Катерина даже не подняла головы от рисунка, когда услышала, как он наливает кофе — из той самой турки, что теперь всегда стояла на две чашки. — Не смотри на меня так, — хмыкнул Пол, делая глоток обжигающего напитка. Его лицо скривилось в странном удовольствие. — Как ты вообще пьешь эту холодную дрянь. Он говорил это каждое утро. И каждое утро Катерина демонстративно отхлебывала из своей чашки, где кофе остывал до идеальной для нее температуры вместе с кубиками льда. Пол устроился за столом, развалившись на стуле с той самой бесцеремонностью, что сначала бесила Катерину, а теперь… Теперь стала чем-то привычным. Он потянулся к папке с ее новыми рисунками — без спроса, конечно — и начал перебирать их своими пальцами. — Эмили ждет всех на пирог, — бросил он между делом. — Ее мама научила какому-то новому рецепту. Мы, как обычно, подопытные кролики. Он никогда не ждал от нее ответа. Просто говорил, зная, что она слышит. Просто был рядом, даже когда она делала вид, что не замечает его. И вот сегодня что-то изменилось. — Что это? Голос Пола звучал странно — глубже, тише. Катерина подняла глаза и увидела, как он замер, держа в руках один из ее сегодняшних набросков. На бумаге серебрился огромный волк. Его глаза — точь-в-точь как у Пола в тот момент. За спиной зверя угадывались знакомые очертания пляжа Ла-Пуш, густой лес и туман, а над всем этим — бескрайнее черное небо, усыпанное звездами. — Ты нарисовала это сегодня? Катерина наблюдала, как его пальцы — обычно такие грубые и неуклюжие — с неожиданной нежностью касаются бумаги. В его глазах читалось что-то, от чего у нее перехватило дыхание. Пол Лейхот был странным. Совсем не таким, как парни, с которыми она общалась раньше. Прямым до бестактности. Грубым до резкости. Но при этом… При этом, когда Ким однажды неудачно пошутила про ее немоту, именно Пол, не Джаред, не Эмили, первым встал на ее защиту. Когда Сэм слишком настойчиво пытался втянуть ее в разговор с незнакомцами, именно Пол незаметно отвлекал всех внимание. И сейчас он сидел перед ней, держа в руках рисунок, на котором невозможно было не узнать его самого — и смотрел на нее так, будто она только что раскрыла какой-то его самый сокровенный секрет. — Ты меня вообще слушаешь? Катерина моргнула. Пол склонил голову набок — точь-в-точь как тот самый волк с рисунка. — Я спрашиваю, — он медленно повторил, поднимая рисунок, — ты нарисовала это сегодня? Катерина кивнула, одновременно делая глоток своего «отвратительного» холодного кофе. Ее пальцы сами собой потянулись к карандашу — привычка объяснять все на бумаге. Но Пол неожиданно перехватил ее руку. — Почему… волк? Она пожала плечами — жестом, который мог означать что угодно: «Почему бы и нет?», «Так вышло» или «Ты же знаешь почему». И тут случилось нечто удивительное. Пол… засмеялся. Не тот его обычный саркастический хохот, а что-то теплое, глубинное. — Можно я заберу? — спросил он, и в его голосе Катерина услышала что-то новое — какую-то уязвимость, которую он никогда прежде не показывал. Она быстро закивала, и вдруг — совсем неожиданно для самой себя — улыбнулась. По-настоящему. И когда Пол, бережно свернув рисунок, сунул его во внутренний карман шорт, она почувствовала, что между ними только что произошло что-то важное.

***

Пол провел с ней весь день — от утреннего кофе до самого выхода. Он вальяжно развалился на ее диване, будто это было его законное место, и наблюдал, как она перемещается по дому, словно пытаясь запомнить каждую деталь. — Он отвлекал ее громким телевизором из гостиной, специально включая дурацкие реалити-шоу, которые ненавидел сам, но знал, что она не выдерживает и приходит выключать — Кормил нарезанными фруктами (которые сам же и принес), тыкая вилкой в ее руку, пока она не начинала есть — Пытался говорить, радуясь даже ее раздраженным взглядам — главное, что реагирует Когда она наконец спустилась из спальни, переодевшись из пижамы в джинсы и просторную фланелевую рубашку, Пол сдавленно выдохнул. Ему нравилось на ней все: — Старый халат матери, в котором она казалась такой хрупкой — Облегающие джинсы, подчеркивающие каждую линию тела — Даже эти дурацкие спортивные штаны с выцветшими надписями колледжа Потому что ему нравилась она. Вся. Катерина замерла под его взглядом, недовольно нахмурилась и резко повернулась к зеркалу, поправляя любимую заколку — те самые «китайские палочки», что всегда держали ее непослушные волосы. — Я просто смотрю, потому что нравится, — пробормотал Пол, его голос звучал хрипло. Она замерла, сердце бешено застучало — и он услышал. Всегда слышал. Катерина медленно опустила руки в задние карманы джинс и кивнула в сторону двери. — Вот скажи мне, — начал Пол, как только они вышли, — ты всегда будешь игнорировать половину того, что я говорю? Ответом стала хитрая ухмылка и кивок — даже не удостоив его взглядом. — Ты в курсе, что это чертовски раздражает? Она резко остановилась, развернула его за плечо к себе и зло топнула ногой по земле. — Чего? — Пол склонил голову, смотря сверху вниз. Перед ним разворачивалось самое забавное представление: Катерина, краснея от злости, начала показывать что-то руками: 1. Тыкала пальцем в его грудь — «ты» 2. Делала круговые движения у висков — «сводишь меня с ума» 3. Скрещивала руки на груди — «своим присутствием рядом» 4. Изображала удар — «так что хочу тебя ударить» И тут же, не выдержав, стукнула его по плечу — только чтобы в следующую секунду трясти ушибленной ладонью. Пол рассмеялся — громко, от души: — Ты… ты просто невыносимо смешная! Он бережно взял ее руку, осматривая: — Ничего не сломано. Хотя со мной можно и потяжелее, — его глаза блеснули. — Я же идиот, я знаю. Катерина фыркнула, встряхнула волосами и гордо зашагала к дому Эмили. А он последовал за ней — послушный как пес, влюбленный как подросток, счастливый просто быть рядом.