8. Билли Блэк и персики

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь разомлевшие от жары кроны деревьев, скользнул по пластиковому пакету в руках Катерины набитому фруктами — она впервые захотела помочь Эмили и «сказала», что сегодня испечет пирог и кексы сама. В голове заела мелодия, которую напевала Ким прошлым вечером, когда они втроем, исключительно девочками, сидели у нее дома — посмотрели фильм, обсудили все сплетни и тихо мирно уснули на диване в ее гостиной. Ла-Пуш. Катерина успела полюбить это место. Величественные пейзажи, воздух, густой от запаха хвои и соленого океанского бриза, до которого было рукой подать, — невозможно было устоять. Но девушка начала понимать: дело было не только в природе, сменившей каменные коробки и суету города. Истинное исцеление таилось в людях. Вот продавец Тео из местного магазинчика — морщинистый, с седыми вихрами на макушке. Его широкая, слегка желтоватая улыбка появлялась именно для нее, под аккомпанемент единственного в своем роде колокольчика над дверью. Он заранее откладывал продукты из ее постоянного списка и неизменно хрипел, разглядывая ее: — Хорошую компанию себе выбрала, девочка. — Он кивал, будто соглашаясь с невидимым собеседником. — С такими будь спокойна — в обиду не дадут. Хотя в нашей деревне хоть на улице спи — безопаснее некуда. — Он громко хохотал, укладывая ладонь на свой округлый живот. А вот Гарри Клируотер — суровый мужчина с ружьем, который в первые дни смотрел на нее с настороженным интересом из-под козырька собственной кепки, а потом стал приносить свежую рыбу. Представился он только на третий раз, смущенно ерзая ботинками на месте: — Ты, если что… не стесняйся. Мы живем в белом доме, в стороне от магазина. Жена всегда рада гостю, чаем напоит. Если что-то понадобится — просто ска… — Он запнулся, и по его лицу пробежала тень досады от сорвавшегося слова. Катерина лишь мягко улыбнулась и кивнула, давая ему понять, что все в порядке. — …ну, то есть, дай знать, как умеешь. Чем сможем — поможем. Была и старушка-соседка Вилла, как сообщила Ким. Они не общались, но Катерина часто видела ее в окно: худая, сгорбленная фигура, чьи морщинистые руки намертво впивались в древко веника. Казалось, он был продолжением ее руки. Вилла либо подметала тропинку с фанатичным упорством, либо грозно размахивала своим орудием перед внуком — то из-за двоек, то из-за того, что он снова возился с ржавым ведром в гараже вместо уроков. Резервация никогда не погружалась в гнетущую тишину. Она жила своим гулом — далекие голоса, скрип дверей, лай собак. Это был не оглушительный городской гул, от которого хотелось спрятаться, а убаюкивающий, живой звук чужой, но уютной жизни. Сейчас ее собственные шаги по гравию сопровождал другой ритм — ровный, методичный скрежет колес. «Кто-то везет тележку», — мелькнуло у нее в голове, — «Или может ребенок катается на велосипеде. Или…» — Катерина! Мужской голос, низкий и уверенный, врезался в ее мысли и заставил замереть на месте. Медленно обернувшись, она увидела, что к ней от красного деревянного домика движется мужчина. Он сидел в инвалидной коляске — вот источник звука. На нем была клетчатая рубашка, длинные черные с сединой волосы ниспадали на грудь, а на голове красовалась потрепанная временем черная шляпа. Его смуглое лицо тронули морщины, но глаза смотрели живо и заинтересованно. — Привет. — он добродушно улыбнулся, отчего морщины на смуглом лице стали заметнее, а глаза с интересом рассматривали ее. — Я Билли Блэк — я был знаком с твоей мамой. Глаза Катерины чуть расширились от удивления. Она всматривалась в его черты, выискивая и находя в них что-то знакомое по пожелтевшим фотографиям из маминого альбома. — Прости, что отвлекаю. Давно хотел познакомиться, да все времени не находил. — Девушка молча кивнула, чувствуя, как знакомое отчаяние и досадный ком подкатывают к горлу. «Проклятая немота!» — Я знаю, что тебе… трудно говорить. Может, как-нибудь заглянешь в гости? Пальцы Катерины дрогнули. Она перехватила пакет, навесив его на запястье, и, почти не глядя, выхватила телефон из кармана. Ее пальцы застучали по кнопкам, и она протянула его Билли. — «Скажите, когда вам будет удобнее. Я приду. У меня здесь не так много дел», — вслух прочитал он, заметив, как дрогнул уголок ее губ, а рука, сжимающая телефон, слегка подрагивала. — Что ж… Может, завтра? В обед. Мой сын как раз уйдет с друзьями, не будет мешать. Катерина снова кивнула, все еще не отрывая от него взгляда. А Билли, глядя на нее, с болезненной ясностью осознал ее потрясающее сходство с Алайей. Сердце сжалось от щемящей боли утраты. — Тогда не буду тебя задерживать. До встречи. Она кивнула уже не так уверенно, с трудом выдавила прощальную улыбку и пошла обратно к дому. Теперь у нее была срочная, не терпящая отлагательств цель: перерыть старый альбом и подумать, о чем же можно спросить человека, который когда-то был лучшим другом ее мамы.

***

Запах ванили, корицы и спелых бананов витал в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Катерина с упоением вымешивала тесто для кексов, вдавливая в него кусочки сочных персиков, когда услышала скрип двери и тот самый голос, который всегда нарушал ее тишину. — Чертовски вкусно пахнет! — прогремел Пол, входя в дом с такой небрежной легкостью, будто прожил здесь всю жизнь. Он швырнул куртку на ближайший диван и проследовал на кухню, застыв на пороге с видом впечатленного критика. Картина открывалась поистине эпическая: по всей кухне прошелся маленький ураган. На столе лежали разбросанные ложки и миски, по столешнице причудливыми созвездиями рассыпалась мука, а из духовки, запотевшей от жара, тянулся божественный аромат уже готовящегося бананового пирога. В центре этого творческого хаоса стояла она — с взъерошенным пучком, из которого выбивались темные пряди, и с сосредоточенным, почти грозным выражением на лице. Она подняла на него глаза, и он усмехнулся, заметив на ее щеке белый пыльный след. — Что? — с наигранной невинностью спросил Пол, приближаясь и нагло воруя с доски дольку очищенного персика. Ее взгляд мог бы испепелить, но он лишь пожал плечами, с наслаждением разжевывая украденный фрукт. — Ты сама вызвалась готовить сегодня десерт — вот и получай все «прелести» процесса, — проворчал он, уворачиваясь от ложки с тестом, которой она метнулась в его снова потянувшуюся руку. — Тебе жалко, что ли? Катерина утвердительно ткнула головой, сверкнув глазами. С наигранной покорностью Пол отступил к кухонному столу и устроился на стуле, приготовившись наблюдать. И в этот момент его впервые с такой силой пронзила мысль: он до безумия хочет услышать ее голос. Каким он был? Наверняка она ужасная болтушка, вечно что-то бубнит себе под нос, ворчит или шепчет. Именно такой он ее и представлял. Сейчас, будь у нее дар речи, она наверняка бы процедила сквозь зубы: — Чтобы еще раз ты сунул свои руки в мою готовку, я тебя так этой ложкой! — сдула бы с лица надоедливую прядь с таким недовольным фырканьем, что позавидовала бы любая ворчливая старушка. — Чтобы еще раз я решила помочь Эмили, это же наказание! Пол невольно улыбнулся этому внутреннему диалогу и тут же поймал на себе ее вопросительный взгляд. Ее брови удивленно поползли вверх, а в глазах читался немой вопрос: «Что тебя так развеселило?» — Мне просто нравится смотреть, как ты пыхтишь от возмущения, — откровенно признался он, откидываясь на спинку стула с вызывающей усмешкой. Катерина замерла на секунду. Затем по ее губам проползла едва заметная, хитрая улыбка. Медленно, почти с театральным изяществом, она протянула руку с ложкой, с которой свисал клочок липкого теста. Пол прекрасно понимал ее замысел. Он мог бы уклониться, остановить — его волчьи рефлексы позволяли это сделать с закрытыми глазами. Но он не шелохнулся, завороженно наблюдая, как ее глаза загораются азартом. Ему вдруг безумно захотелось, чтобы она это сделала. Теплое, липкое тесто размазалось по его щеке. Широкая, победоносная улыбка озарила ее лицо. С видом триумфатора она швырнула ложку в раковину и принялась аккуратно разливать тесто по формочкам, легонько встряхивая каждую. — Значит, вот как ты играешь? — прошептал он, зная, что она его прекрасно слышит. Но она демонстративно делала вид, что не замечает его существования. Тогда его рука медленно опустилась в пакет с мукой. Мгновение — и облачко белой пыли окутало ее голову и плечи. Катерина снова замерла, на этот раз как статуя. Она медленно, с преувеличенным достоинством, сдула с губ надоедливую прядь, теперь покрытую белым налетом, и метнула в него взгляд, полный немого, но красноречивого возмущения. — Один-один, Катерина, — провозгласил он, сверкая зубами в ухмылке. В ответ она лишь изящно указала пальцем на дверцу духовки, из-за которой все еще шел соблазнительный запах. — Вытащить? — уточнил он. Она кивнула. Со вздохом, пародируя покорного слугу, он поднялся, прошел за ее спину и взял в руки прихватку. Раскрыв дверцу, он придвинул к себе овальную форму с румяным пирогом. — Ты же в курсе, что я в помощники не нанимался… Он так и застыл в нелепой позе, полуобернувшись, когда она прижалась к его плечу, так чтобы ей было удобно и ощутил на своей щеке прикосновение ее пальцев — теплых, липких, в остатках персикового теста. Она не спеша, с видом художника, наносящего завершающий штрих на холст, провела ими по его лбу, затем по второй щеке и, наконец, с особым удовольствием, вымазала самый кончик его носа. Пол медленно выпрямился. Он смотрел на ее сияющее, довольное лицо, на котором читалась безоговорочная победа. Она торжествующе подняла руку, показывая ему два измазанных тестом пальца. «Два-один». Пол медленно вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая тесто по смуглой коже. В его глазах вспыхнул знакомый Катерине огонек — смесь вызова и восхищения. Он сделал шаг вперед, заставляя ее инстинктивно отступить к кухонному столу. — Два-один? — тихо проворчал он, и в его голосе зазвучала хриплая усмешка. — Это только начало. Он потянулся к миске с взбитыми сливками, которую она заранее приготовила для украшения, но Катерина была быстрее. Она шлепнула ладонью по поверхности сливок, и белая клякса брызнула ему на грудь. Он замер, глядя на пятно на своей красной фланелевой рубашке, а потом медленно поднял на нее взгляд. В воздухе запахло молоком и дерзостью. Внезапно он рассмеялся — не свойственным ему громким, открытым смехом, от которого дрогнули его широкие плечи. Этот звук показался Катерине теплее, чем жар от духовки. — Ладно, ладно, сдаюсь, — произнес он, поднимая руки в признании поражения. — Пирог пахнет слишком божественно, чтобы рисковать им из-за нашей войны. Он взял со стола чистую тканевую салфетку, окунул ее в воду и протянул ей. — Вытри лицо. Ты вся в муке. Она взяла салфетку, и их пальцы ненадолго встретились. Его — шершавые, слегка влажные от воды, ее — липкие от теста и сладкого сока. В кухне вдруг стало тихо, слышен был лишь тихий гул духовки. Она вытерла щеки, чувствуя, как ее сердце начинает биться чаще. Она показала на него, затем на салфетку — «Ты тоже весь». — Я знаю, — он ухмыльнулся, снимая испачканную рубашку и оставаясь в простой черной майке. Мускулы на его руках и плечах играли под кожей при каждом движении. Катерина невольно отвела взгляд, чувствуя, как по ее шее разливается тепло. — Довольна? Теперь я почти как ты. Он подошел к раковине, чтобы умыться, а она, воспользовавшись моментом, открыла духовку, чтобы все-таки вынуть пирог и отправить туда кексы. Золотисто-коричневая корочка идеально пружинила под пальцами. Она достала противень, поставила его на решетку на столе и обернулась. Пол стоял, прислонившись к столешнице спиной, и смотрел на нее. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу, следы их «войны» были смыты, и на его лице застыло незнакомое ей выражение — задумчивое, почти нежное. Тишина в комнате была густой и звонкой, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего пирога. — Ты сегодня… в хорошем настроении, — произнес он, и его голос прозвучал как низкий, тёплый бархат, заполняя собой всё пространство. Она неопределенно пожала плечами, с преувеличенным интересом начав смазывать пирог взбитыми сливками. Любое движение было жестом спасения, лишь бы не встречаться с ним глазами. — Почему ты продолжаешь меня игнорировать? — спросил он тише, и в его тоне не было упрека, только настойчивое, терпеливое любопытство. Он медленно, как хищник, знающий, что добыча уже в ловушке, прошел вглубь кухни, останавливаясь всего в шаге от нее. Он не просто видел, как вздрогнули ее ресницы; он физически ощущал, как воздух вокруг них сгустился, и прекрасно слышал, как участился стук ее сердца — бешеный ритм, противоречащий ее каменному выражению лица. — Ты ж наверняка понимаешь, что нравишься мне. Он произнес это тише, чем до этого говорил, но по Катерине словно молотом ударили — не громко, а глубоко, под самое дыхание. Она застыла, медленно опуская ложку обратно в миску, словно движение далось ей невероятным усилием. Ей пришлось неловко развернуться к нему всем телом, будто преодолевая невидимое сопротивление. — Точно понимаешь, — усмехнулся Пол, безжалостно читая в ее глазах целую бурю: паническое смущение, попытки спрятаться, и — да, проклятое, непреодолимое любопытство. — Зачем бы я иначе приходил к тебе чуть ли не каждый день? Терпел твое молчаливое ворчание, этот вечный испуганный взгляд оленя перед выстрелом? Игнорировал бы все твои попытки выстроить между нами стену? Она вновь пожала плечами, на этот раз слабее, почти по-детски беспомощно, все еще не в силах оторвать от него взгляд. — И я вижу, что тебе это нравится. Как и я… я тоже тебе нравлюсь. Ее пальцы, вцепившиеся в край столешницы, сжались так, что кости побелели. Он, конечно же, заметил. Он замечал всё. — И мы возвращаемся к тому, с чего началось, — его голос стал мягким, почти шепотом. — Ты уходишь. От неудобных слов. От моих действий. И самое главное — ты убегаешь от собственных мыслей и чувств. Она нахмурилась, ее взгляд рванулся к окну за его спиной, в безопасность серого неба. Потом она сделала шаг назад, к полке, и вытащила блокнот. Дрожащие пальцы вывели фразу, которая была криком ее души: «Я не уверена в том, что чувствую. Я вообще не могу ни в чем быть уверена. В таком положении вещей в своей жизни. » Пол прочитал и медленно поднял на нее взгляд. Он видел, как после этих слов она словно сжалась, стала меньше, хрупкой птицей со сломанным крылом. — Ты можешь быть уверена в моих словах, — сказал он с непоколебимой твердостью. — В моих действиях. И в моих чувствах к тебе. Она снова попыталась отступить, развернуться обратно к миске, к своему пирогу, к своему тихому, безопасному миру. — Да плевать… Но Пол не позволил ей убежать. Его рука легла на ее плечо, мягко, но неумолимо возвращая ее в реальность. И в этот раз его ладони, шершавые и горячие, уверенно прикоснулись к ее щекам, заставляя ее поднять взгляд. Он не просто наклонился — он медленно сократил расстояние между ними, давая ей последний шанс отстраниться, оттолкнуть его. Но она замерла, загипнотизированная тяжестью его взгляда. Их первый поцелуй был не взрывом страсти, а настойчивым, вопрошающим прикосновением. Его губы, слегка шероховатые и сладкие от украденного персика, мягко, но уверенно прижались к ее. Она не успела даже понять, как это произошло, лишь инстинктивно прикрыла глаза, погружаясь в ощущения. От его больших рук, держащих ее лицо, исходил почти обжигающий жар, проникающий глубоко под кожу. Он не требовал, а доказывал — каждым движением, каждой секундой этого поцелуя он пытался передать то, что не могли выразить слова. Он пытался пробиться сквозь ее стены, через боль, через немоту, и дотянуться до самой ее сути, до той Катерины, что пряталась так глубоко, что, возможно, боялась сама себя.

***

Катерина неровно вышагивала по гравийной дорожке, ведущей к деревянному домику Билли Блэка. Каждый камень под ногами казался воплощением ее собственной неуверенности. Она так ждала этой встречи, мечтала расспросить о маминой юности, о ее проказах и мечтах... а вся ее голова была занята одним навязчивым, раздражающим образом — Полом Лейхотом и его дурацкими «чувствами»! «Да откуда я знаю, нравится он мне или нет!» — яростно бушевала она про себя, вновь и вновь переживая вчерашний вечер. Она чувствовала на своих щеках шершавую теплоту его ладоней, вспоминала давление его губ — настойчивое, но не грубое, словно он пытался не взять, а достучаться. А эти слова, произнесенные уже на пороге, под предлогом помочь убрать со стола... Они звенели в ее ушах громче любого колокольчика. — Я не буду давить на тебя. Мне просто хочется, чтобы ты перестала бояться себя и своих эмоций. Я просто буду рядом и помогу тебе в этом. «Еще бы он давил!» — мысленно фыркнула она, сжимая тарелку с кексами так, что пальцы побелели. Его «ненасилие» было самой изощренной пыткой. Оно не оставляло ей возможности на привычную защиту — на гнев и отторжение. Она уже стояла на пороге, нервно выдохнула, вытерла ладонь о джинсы (она намеренно отказалась от блокнота, взяв вместо него ноутбук, чтобы казаться... какой? Более уверенной?) и, наконец, постучала. Дверь открылась почти сразу, будто Билли ждал ее. — Катерина, привет, заходи. — Его лицо озарилось теплой, морщинистой улыбкой. Она кивнула, стараясь отогнать навязчивые мысли, и осторожно переступила порог. Дом пах старым деревом, сушеными травами и чем-то неуловимо знакомым — Проходи на кухню, я как раз поставил нам чайник. Она двинулась за ним в уютную комнату с круглым деревянным столом. Поставила тарелку в центр, сняла льняную салфетку, открывая взгляду румяные кексы с кусочками персиков. — Пахнет потрясающе! Сама пекла? — спросил Билли, и в его глазах читалось неподдельное одобрение. Она кивнула, и на ее губы прокралась смущенная улыбка. Она присела напротив него, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — С персиками от Тео? — с легкой хитринкой в голосе уточнил он. И снова кивок. И снова в голове, как проклятие, всплыл Пол, его усмешка и ворованные дольки. Она сняла с плеча сумку, достала оттуда ноутбук и поставила его на край стула, чтобы он не загораживал Билли, но чтобы в нужный момент можно было быстро что-то напечатать. — Так ты, выходит, общаешься с ребятами Сэма? — спросил Билли, разливая по чашкам ароматный чай с травами. Она снова кивнула, наблюдая за его неторопливыми, точными движениями. — Мы с твоей мамой, Алайей, были знакомы с пеленок. В резервации, если ты еще не заметила, все друг друга знают. — Его голос стал мягче, погруженный в воспоминания. Катерина кивнула еще раз, на этот раз с благодарностью, принимая из его рук дымящуюся чашку. — Алайя была шустрой, как колибри, и шумной. Вечно лазила с нами, мальчишками, по самым высоким деревьям и скалам. Оттого мы и сдружились. Катерина улыбнулась, глядя на него. Он улыбался в ответ, но его взгляд был направлен куда-то вглубь. — Ты очень на нее похожа. Она нервно обхватила чашку руками, и легкий ожог от горячей керамики вернул ее к реальности, отогнав тень Пола. — Твоя мама была квилеткой, как и ты, соответственно. Мне рассказывали, что ты, как и она, любишь бывать у океана. Знай, что даже если ты никогда не жила здесь раньше, мы, квилеты, своих не забываем. И для тебя здесь всегда открыта дверь. Билли взял кекс, откусил и с удовольствием прожевал, запивая глотком обжигающего чая. — Потрясающе вкусно, — заключил он, и в его голосе звучала неподдельная нежность. В тишине кухни прозвучал механический, бездушный голос планшета, такой резко контрастирующий с теплотой момента:«Вы с мамой общались после ее отъезда?» Билли словно померк. Он медленно отложил недоеденный кекс на блюдце. Катерина и сама удивилась своей прямолинейности. Этот вопрос висел в ее голове тяжелым камнем, вытеснив все остальные после вчерашнего вечера. А ведь ей было что спросить! — К сожалению, не особо, — наконец ответил Билли, опуская взгляд на свои пронизанные прожилками руки. — Мы повзрослели. У нее появилась своя жизнь в городе, своя семья... а у меня здесь, своя. Мы как-то... потеряли друг друга из виду. Алайя уезжала, желая начать все с чистого листа. Но я всегда был рад, когда она приезжала — ухаживать за домом и за твоим дедушкой, пока он был жив. С дедушкой Томасом она, к сожалению, не была знакома — он умер спустя месяц после ее рождения. Но по тому, как мама иногда молча смотрела на его фотографию, Катерина понимала — его уход оставил в ней рану, которая так до конца и не затянулась. — Могу я спросить, для собственного спокойствия? — тихо произнес Билли. Катерина кивнула, давая разрешение. — Твоя мама... она была счастлива в последние годы? На этот раз улыбка Катерины была не смущенной, а широкой, светлой и уверенной. Она энергично кивнула, и ее пальцы полетели по экрану. «Вы можете не переживать, мистер Блэк. Моя мама, сколько я ее помню, была самым ярким человеком, которого я когда-либо знала. Она смеялась так заразительно, что хохочут все вокруг. Она обнимала так, как будто пыталась передать всю свою любовь через одно прикосновение. И я уверена, что она была счастлива каждую секунду, до самого конца.» Билли улыбнулся, и его глаза блеснули влагой. Он быстро, почти по-мальчишески смущенно, провел ладонью по лицу, смахивая непрошеную слезу. Катерина тактично отвернулась, делая вид, что рассматривает полку с семейными фотографиями, давая ему момент уединения. — Я тоже запомнил ее именно такой. Самым ярким человеком, которого мне довелось знать, — его голос снова обрел твердость. Он сделал паузу и посмотрел на Катерину с новым интересом. — Она... она что-нибудь рассказывала тебе про резервацию? Про нас — квилетов? Про наши легенды?