10. Скалы и молчание

Катерина была погружена в белый шум творчества. Мир сузился до кончика карандаша, шуршащего по шероховатой бумаге, и навязчивого образа, требующего воплощения. Ни мыслей, ни тревог — только чистое, почти медитативное перенесение видения на бумагу. «Пышные кудри… Каштановые? Или медные, с рыжиной? Да, ярко-рыжие.» Грифель послушно вырисовывал густые, ниспадающие волнами пряди, окутывавшие невидимое лицо, пока она представляла как бы добавила цвета в этот серый набросок. «И глаза… Алые. Яркие, как капли крови на снегу». Она с почти болезненной тщательностью выводила длинные, стрельчатые ресницы, когда внезапно порыв осознания вернул ее в реальность. Она резко оторвалась от альбома и впервые действительно увидела то, что родилось на листе. Это была поляна у озера Спящего Медведя. Несмотря на ясный день в ее воображении, на бумаге царила удушающая, пасмурная серость. Давление исходило от самого рисунка — от тяжеловесных, почти гнетущих кедров, тесным кольцом окружавших поляну. В центре композиции женский силуэт в ужасе зажимал ладонями уши, ее не прорисованное лицо было искажено гримасой страха, направленной куда-то за пределы листа. Рядом, прижавшись к земле, замер волк. Была видна только его морда, искаженная беззвучным рыком или стоном — невозможно было понять. Что-то невидимое, но абсолютно реальное в пространстве рисунка, заставляло их съеживаться, парализовало ужасом. И самое пугающее — Катерина не видела и не знала, что это было. Ее рука нарисовала панику, причину которой не понимал ее собственный разум. С громким вздохом она откинула голову назад, крепко зажмурив глаза, пытаясь стереть с сетчатки это тревожное изображение. Последние дни слились в один непрерывный цикл: пробуждение — завтрак — рисование. Пробуждение — визит Пола — совместное рисование. Рисование — чай — сон. Это был бегство, и она уже сама не понимала, от чего. Скрип двери вернул ее к действительности. В дом, на этот раз по ее приглашению, а не по собственной наглости, вошел Пол. — Ты готова? — его голос прозвучал чуть глубже обычного. Катерина лишь кивнула, резко захлопнув альбом, словно пряча улику. Она отложила его в сторону вместе с карандашом, к изрисованным листам и альбомам, поправила сбившиеся волосы и медленно поднялась, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют против долгой неподвижности. — У тебя… снова вся рука в графите, — он указал на ее ладонь и мизинец, вымазанные в серое. Пока она отвернулась к раковине, чтобы смыть следы творчества, Пол позволил себе сделать несколько глубоких, выравнивающих дыханий. Ее неосознанная беззащитность сводила его с ума. Находиться рядом, дышать одним воздухом, чувствовать исходящее от нее тепло и при этом не прикасаться, не прижать к себе, не пометить ее своим запахом так, чтобы он въелся в самую кожу, — с каждым днем это становилось все мучительнее. Его волк рвался наружу, требуя подтвердить свои права. После разговора с Сэмом он стал наблюдать за ней с удвоенным вниманием. И последние две недели она была… другой. Рисовала одержимо, целыми днями. Хорошо хоть, перестала изображать стаю, переключившись на пейзажи — лес, океан, скалы. Но и в этих, казалось бы, безобидных картинах, была какая-то тревожная напряженность. Она стала больше времени проводить с Ким и Эмили — их женское общество, их тихие разговоры и совместные готовки вытесняли его, оставляя за пределами ее маленького мира. Он чувствовал себя отдаляемым, и это будило в нем глухую, животную панику. Катерина вернулась, вытерла руки и кивнула в сторону двери. «Можем идти». — Накинь кофту, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он смягчил интонацию, добавив: — На скале ветер всегда сильнее. Промерзнешь до костей. Она нахмурилась, привычная тень недовольства скользнула по ее лицу. Но, к его удивлению, не стала спорить. Молча повернулась, подошла к дивану и натянула лежавшую там потертую зипку — снова этот дурацкий костюм с логотипом ее колледжа, который он втайне ненавидел, потому что он был частью ее жизни, в которой его не было. Но даже в нем она выглядела такой хрупкой и такой желанной, что у него свело челюсти. Он лишь молча распахнул дверь, пропуская ее вперед, его взгляд прилип к ее спине, полный обреченной нежности и тревоги. Она ни за что не призналась бы в этом вслух, даже под пыткой, но Пол Лейхот стал для нее тихой гаванью в бурном море новых впечатлений. Среди всей компании Сэма, с ее шумом, энергией и порой давящим участием, именно он оказался тем, кто понимал ценность молчания. Он умел вызывать у нее беззвучный смех, который сотрясал грудь и заставлял щеки гореть; умел выводить ее из себя до состояния, когда в глазах темнело, а пальцы сами сжимались в кулаки. Но главное — он умел просто быть. Молчать с ней, разделяя тишину не как неловкую паузу, а как комфортное совместное пространство. И сейчас, на тропе, он без слов чувствовал ее потребность в сосредоточенности — просто шел рядом, его присутствие было ненавязчивым щитом. Он молча указывал на скрытые корни, готовые зацепить ее ногу, или на скользкий камень, и в этом молчаливом внимании было больше заботы, чем в десятках громких фраз. «Наверное, он мне и правда нравится.» Мысль пронзила ее с такой внезапной ясностью, что Катерина едва не споткнулась. В нем было что-то, что заставляло ее чувствовать себя… собой. Не той сломленной девушкой, потерявшей голос, не гостьей, не чужой. А просто Катериной. Такой, какая она есть — угрюмой, упрямой, молчаливой, — и это здесь, рядом с ним, было правильно. Он был ее точкой опоры в перевернувшемся мире. Он не засыпал ее вопросами вчера, когда она, не совсем уверенная в собственных действиях, протянула ему записку с просьбой прогуляться на скалы. Навязчивая мечта — увидеть резервацию с высоты птичьего полета — не отпускала, превратившись в потребность, и ей нужно было, чтобы рядом был он. Он не допытывался, почему последние дни она похожа на затравленного зверька, лишь молча помогал отмывать засохшую краску с кистей и палитры, а потом, его движения были удивительно нежными, стирал следы с ее щеки и подбородка, будто счищая с нее следы внутренней бури. И каждый раз, когда он приближался, когда его пальцы случайно касались ее кожи, внутри у нее все переворачивалось. Исходящее от него тепло казалось физическим воплощением его сущности — горячей, живой, неукротимой. Его взгляд, обычно насмешливый, в эти моменты становился настолько сосредоточенным и заботливым, что ее сердце начинало биться в бешеном ритме. В ней просыпалось смутное, но настойчивое желание — ощутить это тепло всем телом, утонуть в его объятиях, позволить тем снам, где они были счастливы, стать явью. — Еще чуть-чуть, — его голос, низкий и спокойный, вырвал ее из размышлений. Пол еще в первые дни отметил ее прекрасную физическую форму. Он видел, как она часами занималась йогой на веранде, ее тело гибкое и послушное; встречал ее на рассвете, возвращающейся с пробежки с румяными щеками и ясным, хотя и немного уставшим взглядом; наблюдал, как она рассекает ледяные волны океана с грацией русалки. И сейчас, после сорока минут подъема по трудной тропе в гнетущей тишине леса, ее дыхание было лишь чуть глубже обычного. Лишь на самом крутом участке оно ненадолго сбилось, заставив его инстинктивно протянуть руку, чтобы подстраховать. Идя за ней, он с новой силой осознавал: запечатление — это не слепая животная страсть. Это глубинное, почти мистическое узнавание. Оно выбирало идеальную пару. И Катерина была идеальна. Во всем. В каждом взмахе ресниц, в каждой упрямой складке на лбу, в плавности ее движений и в буре эмоций, бушевавших за молчаливым фасадом. Еще до того, как они обменялись первым словом (вернее, взглядом, ибо ее первым «словом» для него был удар дверью), он, наблюдая за ней с другого конца пляжа, понимал: она чертовски красива. Смуглая кожа, на тон светлее, чем у коренных квилетов, оттеняла бархатную глубину темных глаз и черные волны волос. Пухлые, выразительные губы, мягкие овальные черты лица и соблазнительные, плавные изгибы фигуры сводили его с ума. Он мысленно выругался, пытаясь отогнать навязчивые мысли о том, насколько она желанна. Это было больше, чем просто влечение. Это была потребность, ставшая смыслом. Она замерла на месте, словно споткнувшись о собственное изумление. Слишком погруженная в водоворот мыслей, она не заметила, как они достигли цели. И теперь мир обрушился на нее во всем своем великолепии. 
Перед ней, под ногами, расстилалась вся вселенная Ла-Пуша. Бескрайний, свинцово-синий океан уходил за грань горизонта, сливаясь с низким хмурым небом. Лес был похож на роскошный, бархатисто-зеленый ковер, простирающийся до самых гор. Крошечные, яркие пятна домов резервации казались игрушечными. А вдали, словно призрак, угадывался Форкс — серое, размытое пятно в этой буйной палитре красок. 
Катерина забыла дышать. Она сделала шаг к самому краю, встав с Полом плечом к плечу. Даже сквозь плотную ткань толстовки она чувствовала исходящий от него жар, словно он был живым костром, разожженным против сырого ветра. В голове мелькнул старый, наивный вопрос: почему кровь у квилетов такая горячая? Но мысль растворилась, не успев оформиться. 
— Мы с ребятами, когда тепло, часто приходим сюда, — его голос, приглушенный ветром, прозвучал очень близко. — Прыгаем вниз. 
Катерина медленно повернула к нему голову и встретила его взгляд. Он уже смотрел на нее — пристально, почти не мигая. Она не слышала его слов; они доносились до нее как сквозь толщу воды, заглушаемые оглушительным стуком собственного сердца. И в этот миг, на краю света, ее накрыло единственное, ясное и непреодолимое желание. Чтобы он снова не сдержался. Чтобы он нарушил свое обещание не давить и снова прижался к ее губам, забрав остаток ее неуверенности. 
— Ты бы видела нас пару месяцев назад, но днем ты вечно заточена у себя дома, — его фраза прозвучала с легким, бубнящим упреком. 
Она усмехнулась — беззвучно, лишь уголки ее губ дрогнули. Опустила глаза на свои кроссовки, впившиеся в камень. И вдруг с абсолютной, ослепительной ясностью поняла: он правда ей нравится. Весь этот его гордый, дикий нрав, эта резкость, граничащая с грубостью, это упрямство — все это было ее, родное, то, что цеплялось за что-то глубокое внутри. 
Она подняла на него лицо, развернувшись всем телом, и заметила, как его взгляд скользнул по ней, оценивающе и осторожно. 
— Замерзла все-таки? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала знакомая хриплая нотка. 
Ответом ему стали ее ладони, которые мягко, но решительно прикоснулись к его щекам, повторив его собственный жест с кухни. Она встала на цыпочки, не давая ему опомниться, не оставляя времени на раздумья, и прижалась своими губами к его губам. 
Она не рассчитывала силу, не выстраивала тактику. Это был чистый порыв. И он был услышан. Мгновенно — как будто он только и ждал этого — на ее спине легли его огромные, горячие ладони, вжимая ее в себя с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Он поддерживал ее, прижимал так близко, что между ними не оставалось места даже для ветра. 
Полу не нужно было думать. Его мир сузился до точки — до ее губ, ее дыхания, ее тела, прижатого к нему. Он отвечал на поцелуй с животной, долго сдерживаемой жаждой, боясь лишь одного — что она снова отстранится и сделает вид, что ничего не было. 
Но она не отстранялась. Их второй поцелуй был другим — теперь это был ее манифест, ее молчаливое признание, высказанное языком тела. Она позволяла ему сминать свои губы, сама впуская его жажду. Ее пальцы вцепились в его жесткие черные волосы, а другая ладонь легла на его шею, притягивая, требуя больше. Она оторвалась лишь на миг, чтобы глотнуть воздух, ее грудь тяжело вздымалась, и тут же, не в силах терпеть даже секундную разлуку, снова нашла его губы. 
«Да, — пронеслось в ее сияющем, опьяненном сознании. — Он мне определенно нравится». Катерина медленно, почти нехотя, разорвала поцелуй, слегка отклонив голову. В ее глазах мелькнула тень неуверенности — вдруг он разочарован? Вдруг это была лишь уступка ее порыву? Но один взгляд на него развеял все сомнения. Его глаза пылали искрами, в них читалась не просто страсть, а нечто большее — благоговение и жажда. Его ладони, крепко лежавшие на ее спине, не просто удерживали, а вжимались в нее, словно он боялся, что малейшее ослабление хватки позволит ей уплыть, как мираж. Он был напряжен, как тетива лука, и все его существо было сосредоточено на ней. Медленно, не отрывая от нее взгляда, он провел кончиком языка по своим губам, словно пробуя ее вкус, сохраняя его. Хриплый выдох, больше похожий на стон, вырвался из его груди, прежде чем он произнес: — Если бы я знал, что вид со скал так на тебя подействует… я бы тащил тебя сюда на плечах каждый божий день. Она беззвучно рассмеялась, снова чувствуя, как по ее щекам разливается краска. Ей некуда было деться от переполнявших ее чувств, и она нашла спасение, уткнувшись лбом ему в плечо. Он принял ее молчаливое приглашение: его губы коснулись ее макушки, горячий поцелуй прожигал кожу сквозь волосы. Его руки сомкнулись на ее спине еще теснее, полностью скрывая ее в своем объятии. И это было чудо: даже здесь, на продуваемой всеми ветрами скале, где холодный воздух резал кожу, она чувствовала себя так, будто сидела у пылающего камина, завернутая в самый мягкий плед. Они простояли на скале еще добрых сорок минут, и Пол не проявил ни тени нетерпения. Он стал немым свидетелем бури чувств, бушевавшей в ней. Он видел, как ее губы то поджимались от попытки сдержать восторг, то расплывались в восхищенной улыбке. Ее глаза, широко раскрытые, словно пытались впитать каждый оттенок, каждый контур открывшейся перед ней вселенной, чтобы сохранить в памяти навсегда. Все это время она не отходила от него ни на шаг, крепко прижимаясь к его плечу, а иногда по-детски тыча пальцем в сторону особенно живописного вида. Он лишь кивал в ответ, тихо поясняя: «Это дом Гарри» или «Вижу, красота неописуемая», полностью разделяя ее восхищение. Обратный путь она начала, молча потянув его за руку. Сегодня она оставила все — и телефон, и блокнот, — полностью забывшись в моменте. И Пола это не просто не тяготило — он чувствовал прилив гордости. Он понимал ее без слов. Они шли той же тропой, в той же глубокой тишине, но теперь все было иначе. Его ладонь крепко и уверенно держала ее руку, на крутых спусках его рука надежно ложилась ей на спину, а по его лицу бродила довольная, почти хищная ухмылка, когда он чувствовал, как ее пальцы в ответ сжимают его руку. — Ты же понимаешь, что теперь от меня не отвертишься? — наконец нарушил он тишину, и в его голосе звенела победа и нежность. — Я явно не дам тебе возможности сделать вид, что между нами ничего не было. Катерина бросила на него насмешливый взгляд, внезапно остановилась посреди лесной тропы и начала свой немой диалог, разворачивая целую пантомиму: 1. Указательный палец уверенно ткнула в свою грудь — «Я». 2. Решительно замотала головой — «не собираюсь». 3. Сделала театральный шаг назад, прочь от него, но с такой преувеличенной неловкостью, что это было очевидной шуткой — «отдаляться». — Тебе никогда не говорили, что из тебя вышел бы гениальный мим? — расхохотался Пол, получив в ответ легкий, шутливый толчок в плечо. Затем его выражение лица смягчилось. Он медленно, почти благоговейно, приподнял ее подбородок, заставив ее встретиться с ним взглядом. Его глаза вопрошали, ища окончательного подтверждения, прежде чем он снова коснулся ее губ. И она ответила — без тени сомнения, прижимаясь к нему всем телом. Когда они наконец разъединились, на их лицах сияли одинаковые, немного ошеломленные, безудержно счастливые улыбки. Катерина снова взяла его за руку и потащила за собой, не отпуская пальцев. — Будешь рисовать, когда вернемся? — спросил он, и в ответ получил энергичный, восторженный кивок. — Я побуду с тобой немного, потом мне нужно отлучиться. А вечером зайду, и мы пойдем к Эмили. — Снова кивок, пока она шагала рядом, ее плечо касалось его руки. — Знаешь, мне кажется, что если бы ты говорила… ты была бы ужасной болтушкой. Ее улыбка на мгновение застыла, затем медленно растаяла. Она кивнула снова, но на этот раз движение было замедленным, почти механическим. Пол тут же почувствовал, как учащенно и тревожно забилось ее сердце. Она сглотнула, и ее взгляд ушел в землю под ногами. — Эй, — его голос стал мягким, но твердым. Он остановился, заставив ее сделать то же самое. — Слушай меня внимательно. Меня устраивает в тебе абсолютно все. Кроме, пожалуй, твоего вредного характера. — Он позволил себе легкую улыбку. — И знаешь… Может, даже хорошо, что ты молчишь. Твои слова, наверное, были бы опаснее любого моего рыка. Ее возмущенный взгляд молнией метнулся к нему, и он рассмеялся, глядя на ее нахохленный, обиженный вид. — Шучу я, шучу, — поспешил он успокоить ее, его большой палец нежно провел по ее костяшкам. — Мне все равно, можешь ты говорить или нет. Я и так тебя прекрасно понимаю.

***

Пол и правда ушел вскоре после их возвращения, сославшись на дела в резервации. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в доме воцарилась та особенная, звенящая тишина, что наступает после бури чувств. Катерина еще какое-то время стояла на месте, прислушиваясь к затихающим шагам, а затем, будто ведомая невидимой нитью, вернулась к столу, где лежал ее альбом. С ним, с его молчаливым пониманием, она чувствовала себя в безопасности. Но некоторые рисунки… Некоторые рисунки заставляли ее скрывать его. Они были не просто фантазией — они были мыслями, внезапно возникающие в ее голове в образах и силуэтах, и она до ужаса боялась, что кто-то сочтет ее сумасшедшей. Поэтому она прятала их, закапывая в хаосе из набросков и эскизов, зная, что ни Пол, ни Ким не станут копаться в этих стопках — они брали только то, что лежало на поверхности, на самом виду. Сердце ее учащенно забилось, когда она развернула один из таких листов. На нем был изображен все тот же серый волк, но не гордый и дикий, а с поникшей головой и глазами, полными немой тоски. Кончики ее пальцев дрожали, когда она провела по бумаге, ощущая шероховатость грифеля, повторяющего изгиб его хмурой морды. Словно прикоснувшись к чему-то запретному, она резко, почти грубо, перелистнула страницу, подальше от этого образа, ищущего в ней отклика. Чистый лист был ее спасением и ее проклятием одновременно. Она взяла карандаш, и ее рука, будто обладая собственной волей, понеслась по бумаге. Она не обдумывала композицию, не выстраивала свет и тень — она была лишь проводником. На листе стали проступать силуэты, складываясь в странную, тревожную сцену. Мужская фигура, мощная, с широкими плечами, склонилась над кроватью, на которой метался в лихорадке молодой парень. Лиц их видно не было, лишь смутные очертания, но эмоции передавались с пугающей интенсивностью: отчаянный, животный страх больного и… непоколебимая, почти властная уверенность того, кто пришел ему на помощь. В этой уверенности читалась не просто забота, а ответственность лидера, тяжесть принятия решений. И тут ее взгляд упал на деталь, от которой кровь отхлынула от лица. На предплечье мужчины, склонившегося над кроватью, карандаш вывел четкую, узнаваемую татуировку. Та самая, что была у Сэма, Пола и Джареда. Карандаш выпал из ее ослабевших пальцев с глухим стуком. Она устало откинулась на спинку стула, странно поглядывая на лист перед собой. Это уже не было случайностью или игрой воображения. Она нарисовала кого-то из них. Не зная, кого именно. Не зная, что это за сцена — воспоминание, предупреждение или событие, которое еще только должно случиться. И самый страшный вопрос, скользнувший в душу, был: почему она вообще рисует все это?