11. Шестой волчонок

Катерине безумно нравился их новый, измененный статус. Это было не просто «вместе». Это было целое состояние — пьянящее и новое. Ей нравилось, как Пол, переступая порог ее дома, первым делом находил ее губы — не с нежностью, а с почти диким голодом, словно за время разлуки он изнывал от жажды, а она была единственным источником. Эти поцелуи были молчаливыми воплями, признаниями, которые он не умел высказать словами. Ей нравилась его тактильность, эта постоянная, ненасытная потребность в контакте. Его рука, лежащая на ее талии, пока она мешала кофе; его плечо, намеренно прижимающееся к ее плечу во время просмотра фильма; его пальцы, вплетающиеся в ее волосы, когда она уходила в себя, — все это было его безмолвным языком, на котором он говорил: «Ты здесь. Ты моя. Я с тобой». Но самым сокровенным, самым трепетным чувством была радость, которую она видела в нем. Она расцветала в его глазах, в той неприкрытой, почти мальчишеской гордости, что озарила его лицо в тот первый вечер у Эмили. Они вошли, держась за руки, — и этого жеста было достаточно. Взгляды, обмененные между Сэмом, Джаредом и девушками, говорили красноречивее любых слов. А потом раздался тот самый, ожидаемый хор радостного улюлюканья, от которого земля ушла у нее из-под ног, но рука Пола в ее руке стала еще крепче. — Добился-таки, идиотина! — воскликнул Джаред, когда Катерина, стараясь сохранить остатки невозмутимости, опустилась на стул. Она почувствовала, как ладонь Пола легла на спинку ее стула, а большой палец принялся водить по ее спине через тонкую ткань футболки. Это был не просто жест собственника. Это было молчаливое сообщение: «Я здесь. Все в порядке». — Заткнись, — беззлобно бросил Пол, но чертовой победы с его лица было не стереть. Он и не пытался скрывать свою ухмылку. Его взгляд, полный неподдельной нежности и задора, постоянно возвращался к ее притихшей фигуре, а его пальцы не прекращали свои успокаивающие поглаживания, согревая кожу у основания ее позвоночника. — А я говорила, что он тебе нравится! — вставила свое слово Ким, и Катерина застыла, метнув в подругу возмущенный, полный ужаса взгляд, безмолвно умоляющий сжалиться и замолчать. — Да ну? — Пол с притворным изумлением повернулся к Катерине, и он мог поклясться — если бы взгляд мог убивать, от Ким осталась бы лишь дымящаяся лужица на полу. — Неужели вы, девочки, удостоили меня чести быть темой для разговоров? Катерина медленно, с преувеличенным достоинством, повернула к нему голову и сделала свое коронное, многослойное движение: она пожала плечами. Это было не просто «не знаю». Это было целое послание: «Ничего подобного. Ты недостоин быть темой наших бесед. И вообще, хватит с тебя того, что мы вместе». — Ну, не вини ее, — продолжал дразнить Пол, его глаза сверкали от азарта. — В конце концов, это сама Катерина сделала первый шаг пока мы были на скалах. Это было уже слишком. Катерина со всей силы шлепнула его по коленке, и на этот раз в ее глазах горел уже не смущенный, а настоящий, яростный огонь, безмолвно приказывающий: «Замолчи. Сию же секунду». Все собравшиеся на кухне Сэма видели, как пунцовые щеки Катерины выдавали ее с головой. И все видели, как Пол, получив этот шлепок, лишь расплылся в самой довольной и покорной ухмылке, как будто это был лучший комплимент, который он получал в жизни. Он не пытался больше говорить. Он просто положил свою большую, теплую ладонь поверх ее сжатого кулака на его колене, мягко разжал пальцы и сплел их со своими. И в ответ не последовало сопротивления. Только тихое, почти незаметное сжатие, которое значило для него больше всех слов на свете. Катерина также не могла не замечать того голода, что таился в нем. Он хотел ее — всей душой и телом, — и даже не пытался скрывать этого. Его взгляд, тяжелый и обжигающий, с нескрываемым восхищением скользил по каждому изгибу ее тела в купальнике, когда они гуляли на пляже. В пылу поцелуев его руки становились смелее, почти дерзкими: они пробирались под ткань ее футболок, его большие ладони сжимали ее бедра с такой силой, что на коже потом оставались легкие, исчезающие за пару часов следы. Иногда ей казалось, она буквально чувствует, как напряжение в нем достигает критической точки, будто тетива лука, готовая сорваться. Но, стиснув зубы и с трудом переводя дыхание, он всегда отступал, сдерживая свое обещание не давить на нее. Эта почти звериная сдержанность трогала ее больше, чем любые слова. Он по-прежнему входил в ее дом без стука, как у себя дома, накрывал ее с головой своими объятиями, мог часами болтать о чем угодно — от починки мотора до сплетен в резервации, — давая ей возможность заниматься своими делами. Но с одним, кардинальным изменением: теперь он был ее неотъемлемой частью. Как и сейчас. Они сидели на веранде, его бедро плотно прижато к ее бедру, и он, казалось, был полностью поглощен процессом ее рисования. Но что-то было не так. Его привычная расслабленная поза сменилась неестественной скованностью, а взгляд, обычно блуждавший по ее рукам и холсту с ленивым интересом, теперь был прикован к картине с тревожной, почти болезненной сосредоточенностью. Она повернула к нему голову и легонько ткнула пальцем в его ногу, чтобы привлечь внимание. Ее брови вопросительно поползли вверх, а во взгляде читалось: «Что случилось?» — Я… все в порядке, — он резко тряхнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и насильно перевел взгляд с холста на нее. Но напряжение в его скулах не исчезло. — Почему ты снова взялась за эту картину? — его голос прозвучал чуть хриплее обычного. Она возвращалась к рисунку стаи волков. И сейчас, как никогда, она была благодарна своей немоте. Ведь как ей ответить? Сказать, что образ рыжего волка пришел к ней во сне, навязчивый и яркий, словно реальный? Она лишь привычно пожала плечами, стараясь, чтобы движение выглядело как можно более небрежным. Затем она наклонилась к холсту, ее кисть с алым оттенком уверенно выписывала каждую шерстинку на мощной фигуре рыжего волка. Она делала его почти такого же размера, что и черный вожак стаи. Бессознательно, ее рука придавала ему не просто присутствие, а вес, значимость, силу, которая бросала вызов самому Сэму. И от этого необъяснимого, интуитивного решения по ее спине пробежал холодок. — Мне всегда интересно, — начал Пол, разминая затекшую ногу, его взгляд скользнул по ее напряженной фигуре. — Что ты в итоге делаешь со всеми этими картинами? Катерина любопытно глянула на него, наклонив голову. Ее брови поползли вверх, приглашая его развить мысль. — Ну, в смысле… Альбомы, наброски на клочках бумаги — это понятно. Места много не занимают, да и выкинуть в случае чего — не жалко. — Он мотнул головой в сторону ее дома, где сейчас бушевал самый настоящий хаос. — Но ты за время здесь, в резервации, исписала добрый десяток полноценных холстов. Куда ты их все пристраиваешь? В чулане копятся? На ее губах дрогнула сдержанная усмешка. Она аккуратно положила кисть на палитру, вытерла пальцы о тряпку и потянулась за своим блокнотом. Ее карандаш заскользил по бумаге с привычной скоростью. — «Во-первых, — прочитал он вслух, — я никогда и ничего из нарисованного не выбрасываю. Запомни это раз и навсегда, если вдруг у тебя возникнет желание «помочь» мне и отнести что-то в мусорку». Она метнула ему предупредительный взгляд, полный настоящей суровости, и он невольно ухмыльнулся, представляя, как он пытается вырвать у нее из рук «неудачный», по его мнению, рисунок. — «А во-вторых, Пол, — продолжал он читать, и в ее глазах заплясали озорные огоньки, — ты никогда не задумывался, кем я была до аварии? На кого училась? Или, может, где работала?» Она наблюдала, как на его лице отражается целая гамма эмоций: от легкого стыда за то, что не догадался спросить раньше, до живейшего любопытства. — Ты… ты их продаешь? — наконец выдавил он, возвращая ей блокнот с видом человека, сделавшего неожиданное открытие. Катерина кивнула, и ее пальцы вновь заскользили по странице, выводя новый ответ. «Часть работ я отправляю своему дяде в Колорадо. У него небольшая, но очень уютная галерея. Он выставляет там работы разных художников, в том числе и некоторые мои. И да, их покупают. А здесь, в резервации, пару моих пейзажей купил один житель Форкса. Платил, кстати, весьма прилично — я даже не ожидала, что местный врач может быть таким щедрым ценителем искусства». — Карлайл Каллен? — уточнил Пол, и на его лице мелькнуло непрочитаемое выражение. Она утвердительно кивнула, и он фыркнул. — А я-то думал, ты их прячешь где-то в чулане, как тайный клад. Она снова взяла в руки кисть, собираясь вернуться к рыжему волку, но Пол, похоже, только разошелся. — А как насчет этой? — он ткнул пальцем в сторону текущей работы. — Ее тоже к дяде? Катерина вдруг задумалась, ее взгляд стал отсутствующим. Она посмотрела на Пола, потом на холст, потом снова на него. Затем она медленно, многословно пожала плечами. В этом жесте была не просто неуверенность. Было что-то еще — смутное предчувствие, что эту картину никуда отдавать нельзя. Что она — часть чего-то большего, какой-то головоломки, которую ей еще предстоит собрать. Не сказав больше ни слова, она вернулась к холсту. Но теперь ее движения были другими — более сосредоточенными, почти предначертанными. Каждый мазок, ложившийся на холст и вырисовывающий силуэт нового волка, казался не просто творческим процессом, а фиксацией неотвратимого будущего. И от этой мысли по спине Пола пробежал холодок, который не имел ничего общего с вечерней прохладой. — Слушай, а ты… волков не боишься? — вопрос Пола прозвучал слишком небрежно, чтобы быть случайным. Катерина медленно повернула к нему голову. Ее брови поползли вверх, а во взгляде, полном немого сарказма, ясно читалось: «Серьезно? Ты сейчас это спросил у девушки, которая целыми днями рисует волчью стаю?» — Ладно, ладно, шучу! — он неловко рассмеялся, отводя взгляд, и тут же, словно стремясь загладить вину, наклонился и прикоснулся губами к ее щеке. Его поцелуй был теплым и быстрым, но в нем чувствовалось напряжение. — Просто… в нашем лесу сейчас неспокойно. Обещай, что не будешь туда ходить одна. Она откинулась назад, чтобы лучше видеть его лицо. Ее глаза, сузившиеся до щелочек, требовали не уклончивых предупреждений, а честного ответа. Что скрывается за этой внезапной заботой? Пол вздохнул, понимая, что от нее не отделаться полуправдой. Он провел рукой по своим коротко остриженным волосам. — Ладно. Охотники… увидели след. Думаем, в глубине леса объявился медведь. — он произнес это с натянутой легкостью, но его глаза выдали настоящую тревогу. — Такое бывает. Главное — вовремя отвести его подальше от границ резервации, чтобы никому не угрожал. Катерина фыркнула, коротко и выразительно. Ее плечи расслабились, а во взгляде появилось понимание. Медведь. Вот оно что. Она мысленно отметила, что в одиночку в чащу и не совалась — ее последний поход в лес был с ним, на скалы. В остальное время ее куда больше манил бескрайний горизонт океана, а не темная чащоба. Но даже сквозь это легкое пренебрежение она уловила нотку чего-то еще в его голосе. Какую-то тень, которую он не договаривал. Она пристально посмотрела на него, пытаясь прочесть между строк. И в ответ он лишь потянулся к ней, обнял за плечи и притянул к себе, пряча свое лицо в ее волосах. — Просто будь осторожна, ладно? — его голос прозвучал приглушенно, прямо у ее уха. — Для моего спокойствия. И в этом объятии, в его скрытой тревоге, она почувствовала нечто большее, чем просто предупреждение о диком звере. И тихо, почти незаметно, кивнула, прижимаясь к его груди.

***

Пол шагал к дому Сэма тяжелой, размашистой походкой, в каждом движении которого читалось напряжение. Он только что проводил Катерину, и тишина, опустившаяся после щелчка ее двери, оглушала. Весь вечер он был как натянутая струна — его смех звучал чуть резче, шутки — чуть грубее, а взгляд постоянно скользил к Катерине, будто проверяя, не испарилась ли она. Сэм, ожидавший его на крыльце, видел это напряжение издалека. Он сидел, опершись спиной на косяк, и его спокойный, тяжелый взгляд был полон немого вопроса. Он знал, что Пол не уйдет, не выговорившись. — Где Джаред? — с ходу бросил Пол, останавливаясь перед ступенями. Его пальцы нервно постукивали по бедру. — У Квила, — ответил Сэм, и его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. Этих двух слов было достаточно. Воздух вокруг Пола словно сгустился. Он застыл на месте, будто в него воткнули кол. Его взгляд, полный мрачного предчувствия, встретился с взглядом вожака, и в нем читалось все: и понимание, и горечь, и страх. — Да, — тихо подтвердил Сэм, отвечая на немой вопрос. — Он обращается. Все происходит именно так, как мы и предполагали. Как было нарисовано у Катерины. Теперь ждем Джейкоба. — Сэм… — имя вожака прозвучало как стон. Пол медленно, будто все кости у него вдруг отяжелели, опустился на деревянные ступени и уронил голову в ладони. Пальцы впились в кожу у висков. — Она сегодня… дорисовала нового. Вопрос Сэма повис в воздухе, тихий и неумолимый: «Шестого?» Пол лишь молча кивнул, не поднимая головы. Он чувствовал, как ярость и бессилие подкатывают к горлу горячим комом. — Но кто? — Сэм нахмурился, мысленно перебирая возможных кандидатов. — Клируотер? Но Сет еще мальчишка… — Я ничего не знаю, Сэм! — Пол резко вскинул голову, и в его глазах плясали черные искры отчаяния. Голос сорвался на хриплый, сдавленный крик. — Черт возьми! Моя нареченная видит будущее, не может вымолвить ни слова, а я… а я ни черта не могу сделать! Ни защитить ее от этих видений, ни понять, что они значат! Я просто сижу и смотрю, как она рисует нашу судьбу, будто это комикс! — Пол! — голос Сэма прозвучал резко, как удар хлыста, но в нем слышалась не злость, а твердая рука, пытающаяся удержать друга над пропастью. — Это ее сущность. Ее дар. Ты не в силах это изменить. Держи себя в руках, — он кивнул в сторону слегка потрескавшейся ступеньки, — а то снова придется тут заделывать дыры. Пошли на дежурство. Проветришься, проверишь границы. Сэм тяжело поднялся и хлопнул Пола по спине — жест, в котором была и поддержка, и приказ. Мысленно он уже был настороже. В волчьей форме он слышал смутный гул мыслей Пола — тревожный, хаотичный, готовый в любой момент вырваться наружу яростным рыком. Такое состояние было опасно для них всех. Нужно было направить эту бурю в нужное русло, пока она не поглотила его самого.