12. Плач банши

Катерина замерла на пороге гостиной, ее брови поползли вверх от удивления. На диване, вполоборота и в неестественной позе, лежал Пол. Его рука свешивалась до самого пола, ноги были закинуты на подлокотник, а лицо он уткнул в вязаную подушку, издавая ровное, сопящее дыхание. Она не помнила, чтобы он приходил вчера перед ее сном — дверь была заперта, но для него, казалось, не существовало преград. Тихо, словно боясь спугнуть дикого зверя, она опустилась перед ним на корточки. Ее пальцы нежно, почти неуверенно, провели по его коротко остриженным волосам, сбитым в беспорядке. Пол что-то невнятно пробормотал, пытаясь глубже зарыться в подушку, но Катерина настойчиво, но мягко потрепала его по плечу. Ее молчаливый вопрос витал в воздухе: «Что случилось? Почему ты здесь?» В ответ он лишь мычаще выдохнул, его рука, будто обладая собственным разумом, резко обвила ее талию и притянула к себе на диван. Она не успела издать и звука — не то чтобы могла — и оказалась прижатой к его груди, ее щека уткнулась в теплую, пропахшую лесом и потом ткань его футболки. Катерина застыла, парализованная неожиданностью и железной хваткой его объятий. Он прижал ее так крепко, будто пытался вобрать в себя, а его лицо уткнулось в ее волосы, с жадностью вдыхая знакомую смесь запахов — горьковатого кофе, сладковатой краски и успокаивающей лаванды, которыми был пропитан весь ее дом. — Я так переживал за тебя ночью, — его голос прозвучал приглушенно, прямо у ее уха, хриплый от недосыпа. — Вся резервация была на ногах. Такой крик стоял… Она шевельнулась, пытаясь развернуться в его объятиях, чтобы видеть его лицо. Новое положение, кажется, устроило его еще больше: он переплел с ней ноги, окончательно запутав их, и приоткрыл глаза, встретившись с ее безмолвным, полным тревоги и любопытства взглядом. — Ты спала как убитая, тебя хоть из ружья не разбуди, — он продолжил, его веки снова сомкнулись от усталости. — Мы с Сэмом помогали охотникам, караулили границы… И тут этот крик. Мы даже уши зажимали. Но вроде… все обошлось. — Его губы, шершавые и горячие, коснулись ее лба в легком, почти невесомом поцелуе. — Я потому и примчался сюда на рассвете. Прости. Просто… ты же не сможешь позвать на помощь, если что… Катерина поняла. Его страх был таким же острым и реальным, как и ее собственная немота. В ответ она мягко прикоснулась губами к его подбородку — жест, который значил одновременно «спасибо», «я в порядке» и «не терзайся». — Сваришь кофе? — пробормотал он, все еще не ослабляя хватки. — Кажется, я от силы часа два поспал. — Она попыталась приподняться, но его руки стали стальными обручами. — Еще пять минут… просто полежи со мной. Обещаю, потом отпущу. Она сдалась, расслабившись в его объятиях. Она прекрасно знала его тактильную натуру. Ему постоянно требовался физический контакт, будто только так он мог убедиться, что она реальна, что она здесь, что она его. Иногда в ее голове кололо странное чувство — она-то была не такой. Ей не были так жизненно необходимы эти постоянные объятия, иногда ей даже хотелось отодвинуться, ей не требовалось все время держать его за руку. Но она не могла заставить себя его оттолкнуть, зная, как это для него важно. Она старалась быть нежнее с ним — ей казалось, это единственное, что она может дать ему в ответ на его бесконечную заботу, его время и его слова, которыми он заполнял ее тишину. — Я бы пролежал так целый день, — его сонный, ворчливый голос заставил ее беззвучно рассмеяться. Она снова запрокинула голову, чтобы рассмотреть его. В полумраке комнаты он выглядел таким спокойным и в то же время до боли уставшим, что у нее сжалось сердце от жалости. Ее пальцы медленно, словно слепой, изучающий новую форму, коснулись его лба, провели невидимую линию по скулам, спустились к упрямому подбородку и, наконец, большим пальцем обвели контур его губ. — Красавчик, знаю, — он ухмыльнулся, не открывая глаз, но его лицо озарилось довольным, почти мальчишеским выражением. Катерина потянулась к нему. Сначала ее губы коснулись его лба, и она почувствовала, как его руки инстинктивно сильнее прижали ее к себе. Потом она переместилась к щеке, задержавшись там чуть дольше, вдыхая его запах — лес, ночная прохлада и что-то неуловимо дикое. Она оставила цепочку легких поцелуев до самой челюсти и с лукавой улыбкой отстранилась, наблюдая, как он недовольно морщится, так и не получив главного — поцелуя в губы. Но Пол не был из тех, кто долго ждет или играет в ее игры. С тихим рычанием он сам нашел ее губы, его объятия вновь стали требовательными и жадными. Его руки скользнули у нее по спине, и в следующее мгновение он перевернул их, оказавшись сверху. Его ладони плотно обхватили ее талию, а пальцы проворно забрались под мягкую ткань ее голубой рубашки, коснувшись горячей кожи. Его поцелуй стал глубже, отчаяннее, сметая последние следы сна. Он провел губами по линии ее челюсти к шее, чувствуя, как ее дыхание срывается, а сердце бешено колотится в грудной клетке. Его губы прикоснулись к нежной коже на ее шее, и в этот момент ее собственные ладони скользнули по его рукам, остановились на его футболке и потянули его вверх, к себе. Теперь уже она жадно искала его губы, и он с глухим, довольным стоном позволил ей взять инициативу, в то время как его собственные руки поднялись выше, наткнувшись на край ее лифчика… И тут он резко оторвался, будто обжегшись. Его грудь тяжело вздымалась. — Лучше… — он сглотнул, его взгляд был темным и полным борьбы, когда он смотрел на нее, растрепанную и покрасневшую под ним. — Лучше нам все-таки выпить кофе. А то я… я могу не остановиться. Катерина, все еще пытаясь отдышаться, понимающе кивнула. Она приняла его протянутую руку и поднялась с дивана, ведя его за собой на кухню. Но прежде чем повернуться к кофемашине, она снова поднялась на цыпочки и коротко, но выразительно поцеловала его в губы — поцелуй, полный обещания и нежности. И лишь затем, с легкой, счастливой улыбкой, отвернулась, чтобы начать приготовления, чувствуя на себе его горящий, полный обожания и нетерпения взгляд. Он не мог отвести от нее глаз, и причина была глубже простого восхищения. Каждое ее движение, каждый вздох казались ему теперь чем-то непонятным. Потому что прошлой ночью кричала она. Это был не просто звук. Это был Плач Банши — древний, пронзающий душу вопль, что в полночный час разорвал тишину резервации, словно нож шелковую ткань. Птицы, срываясь с веток, в панике бились о крыши домов, сигнализации допотопных пикапов взвыли хором, словно предвещая конец света. А они с Сэмом, застигнутые в волчьей форме посреди ночного дозора, прижались к сырой земле, закатывая глаза от боли. Их острый слух, обычно бывший преимуществом, в тот миг стал орудием пытки — каждый нерв в их телах выл в унисон с этим леденящим душу звуком. И Пол знал. Он знал это всем своим существом, каждой клеткой, связанной с ней незримой нитью запечатления. Это была она. Его молчаливая Катерина. Едва оглушительный вой стих, сменившись звенящей, неестественной тишиной, они с Сэмом, не сговариваясь, рванули к ее дому. Они неслись сквозь чащу, облаками выдыхая пар на утреннем холоде, подгоняемые одним страхом — застать ее мертвой или обезумевшей от ужаса. Каким же было их потрясение, когда, уже в человеческом облике, они вломились в ее спальню. Воздух в комнате был неподвижен и спокоен. И она… она спала. Глубоким, безмятежным сном ребенка, ее грудь ровно вздымалась под одеялом, а на лице не было и тени недавнего кошмара. Она выглядела так, будто не издала ни звука. — Она кричала из-за Квила, — прошипел Сэм, сжимая кулаки. Он нервно прохаживался по заднему дворику, его взгляд то и дело метнулся к ее занавешенному окну. — Его превращение… оно стало триггером. Рождение нового волка в стае. Ее дар, Пол… он проснулся. Окончательно. Пол чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он сглотнул ком в горле, глядя на спящую фигуру за стеклом. — Если… если после этого она заговорит… — его голос был хриплым от натуги, — то… что ж, примем это как знак. Посвятим ее во все. Но если она… если она сама не будет ничего помнить… — он повернулся к Сэму, и в его глазах читался настоящий, животный страх. — Ты же понимаешь, она не поверит! Она подумает, что мы сошли с ума. А я… я не готов потерять ее. Не сейчас. Не так. Прошу, Сэм, дай нам время. — Еще один крик — и мы обо всем ей рассказываем.

***

Пол ушел в середине дня, оставив после себя не просто тишину, а гулкое эхо его тревоги. Его просьбы «быть аккуратной» и «не покидать дом» висели в воздухе тяжелыми, невысказанными предупреждениями. Но Катерину пугало не ночное происшествие, о котором она ничего не помнила. Ее пугало состояние Пола. Он осушил кофе одним залпом, его пальцы сжимали кружку так, что та треснула в его руках. Его взгляд не отпускал ее ни на секунду — будто стоило ей выйти в соседнюю комнату, раствориться из его поля зрения, и с ней случится нечто необратимое. Когда дверь наконец закрылась за ним, в доме воцарилась не тишина, а напряженное безмолвие. И именно тогда Катерина поймала первые странные ощущения. Горло… оно саднило и болело, будто ее изнутри скоблили наждачной бумагой. Это была не знакомая гнетущая тяжесть немоты, а живая, физическая боль, как в детстве при ангине, когда каждый глоток давался с трудом. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и медленно пила теплое молоко с медом — старинное мамино лекарство от всех бед. Пальцы ее правой руки, будто помимо ее воли, снова и снова водили грифелем по бумаге, пачкаясь в свинце. Она рисовала, не вдумываясь, пока ее сознание цеплялось за странную боль в горле и застывшую маску ужаса на лице Пола. И вот на листе проступили знакомые силуэты. Серый волк в ярости рычал на своего вожака. Черная фигура, обычно такая незыблемая, съеживалась под этим немым, но оттого не менее страшным рыком, который словно слышался в самой бумаге. И пока она рисовала, липкий, иррациональный страх поднимался по ее позвоночнику все выше, грозя полностью захватить ее в плен. Вдруг ее осенило. Мысль пронзила сознание с такой ясностью, что она вздрогнула. Разложить все. Все рисунки. В правильном порядке. Она сорвалась с дивана, схватила несколько альбомов и, подгоняемая внезапным порывом, почти побежала в комнату дедушки Томаса. Она редко заходила сюда — всегда кажется, будто вторгаешься в чужое, застывшее во времени пространство. Комната была иной: темно-зеленые стены, как глухая лесная чаща, массивная деревянная кровать и такой же шкаф цвета выдержанной меди. Небольшое окно было почти полностью скрыто тяжелой шторой. Она дернула шнур, впуская в комнату столб слепящего дневного света, в котором заплясали пылинки. Катерина опустилась на колени на шершавый ковролин и принялась вырывать листы из альбомов. Ее руки двигались с уверенностью, которой не было в ее сознании — будто ею руководила не ее воля, а нечто древнее и знающее. Она раскладывала рисунки на полу, создавая гигантскую, пугающую мозаику. И когда последний лист лег на свое место, она отшатнулась так резко, что потеряла равновесие и упала на пол, сжавшись в комок. Перед ней лежала не просто пачка набросков. Перед ней лежала хроника. Хроника всего, что случилось и что должно было случиться. История начиналась с одинокого черного волка — Вожака. Он был загнан в ловушку гигантских, похожих на щупальца корней кедров, его поза выражала не ярость, а животный ужас. Следующий рисунок заставил ее кровь похолодеть: тот же волк набрасывался на девушку, его когти рассекали кожу на ее лице и шее. Катерина беззвучно вскрикнула, прижав ладонь ко рту, — она узнала Эмили в этом безликом, но узнаваемом по силуэту и одежде образе. Дальше — больше. Волков стало трое. Два серых, поменьше, жались в страхе, пока черный вожак скалил на них зубы. Затем — погоня. Вся стая преследовала ту самую, возникавшую в кошмарах рыжеволосую незнакомку с алыми, как раскаленные угли, глазами. Потом начались рисунки серого волка. То он осматривал резервацию с высоты их скалы, то всматривался во что-то в чаще, то смотрел на свое отражение в водах озера. Или… притаился у ее собственного дома, словно страж. Все эти сцены, все эти обрывки видений вели к одной, кульминационной картине. На поляне стояла та самая рыжеволосая незнакомка, она в ужасе зажимала ладонями уши, ее лицо было искажено гримасой невыносимой боли. Рядом, прижавшись к земле, скулил от муки серый волк. И Катерина, дрожащей рукой, положила на свободное место в центре последний, только что нарисованный лист. Картина обрела чудовищную завершенность. Они боялись. Боялись ее. На новом рисунке была она сама. Ее собственное лицо, искаженное в беззвучном, но оттого не менее пронзительном крике. Она стояла на той самой поляне и кричала. Кричала так, что от ее вопля сжимался мир. Катерина сидела на полу, обхватив себя за плечи, и не могла оторвать взгляд от этого откровения. Она не просто рисовала картинки из кошмаров или случайных мыслей. Она была его частью. Его причиной. Катерина вздрогнула, услышав настойчивый стук в дверь. Сердце бешено заколотилось, ударяя в ребра как набат. Словно автомат, она подскочила, захлопнула дверь в комнату деда — свою личную сокровищницу ужасов — и неровным, сбивающимся шагом бросилась к входной. На пороге стояла Эмили, с привычной теплой, но сегодня какой-то слишком напряженной улыбкой. — Привет! Пол сказал, что ты дома — они с Сэмом ушли к одному парню, — Катерина молча отступила, пропуская ее, и ее взгляд против воли прилип к широким, поистине ужасающим шрамам на щеке подруги. — Я подумала, нам будет веселее вместе, чем скучать поодиночке. Эмили, как всегда, уверенно проследовала на кухню, будто это был ее дом. Она поставила на стол знакомую тарелку с кексами и двинулась к чайнику. — Они у Квила, — голос ее прозвучал тише, пока она доставала кружки. — Он приболел, вот, помогают его семье. — Ее взгляд скользнул по Катерине, задержавшись на ее руке. — А ты снова в творческом беспорядке? Не смыла пятно с ладони. Катерина опустила глаза. И правда — серая размазанная полоса грифеля пересекала ее ладонь, как улика. Она молча подошла к раковине и принялась с остервенением тереть кожу, словно смывая не просто графит, а следы своего вторжения в запретные знания. — Ты как себя чувствуешь? — Эмили приблизилась, и Катерина невольно дёрнулась от ее внезапного прикосновения к плечу. — Ты какая-то... взвинченная. Катерина криво кивнула, насухо вытирая руки и хватая блокнот. Ее пальцы вывели не совсем правду:«Просто взволнована ночными событиями. Никто не объяснил, что это было.» — Не тебе одной, — Эмили отлила чай, и ее пальцы чуть заметно дрожали. — Вся резервация на взводе. Никто не понимает, что произошло. Их взгляды встретились на секунду — и Катерина уловила в глазах подруги странную, быструю тень. Не просто беспокойство, а нечто большее — словно Эмили оценивала ее, проверяла. Но тотчас же она отвернулась, делая вид, что поглощена приготовлением чая. — Знаешь, — голос Эмили снова стал легким, почти светским, — если честно, я никогда раньше так не боялась за Сэма. Из-за этого медведя в лесах все наши мужчины ходят как на иголках, охраняют наши дома. Катерина снова кивнула, на этот раз с рассеянной небрежностью. Она присела за стол и потянула к себе блокнот. В воздухе повисло невысказанное. Наконец, ее пальцы вывели вопрос, который жгло ее изнутри:«Можно задать неудобный вопрос?» Эмили замерла на долю секунды, ее палец застыл на ручке кружки. — Да, конечно, — она сделала глоток чая, но он, казалось, стал ей поперек горла. Катерина глубоко вздохнула и написала, поворачивая блокнот к Эмили:«Откуда у тебя шрам?» Воздух на кухне застыл. Эмили остолбенела, и Катерина тут же пожалела о своей несдержанности. Она видела, как по лицу подруги пробежала волна боли, страха и чего-то еще — чего-то, что было похоже на панику. — Это... это был медведь, — наконец выдавила Эмили, и ее голос прозвучал неестественно ровно, заученно. — Почти год назад. Я была в лесу, и он напал на меня. Катерина медленно кивнула, положив свою ладонь поверх руки Эмили в безмолвном извинении. Но внутри у нее все похолодело. Потому что впервые за все время их знакомства Катерина не верила ей. И ужас состоял в том, что она, кажется, знала правду. Правду, которую ее собственная рука вывела на бумаге обычным карандашом. И эта правда, запертая в соседней комнате, была куда честнее и страшнее, чем любая ложь, которую могла придумать Эмили.