Их воспоминание (Сатору Годжо и Сугуру Гето) Часть 1.

Ресторан располагался на последнем этаже отеля в Сибуя. Через стеклянные стены от пола до потолка открывался великолепный вид на вечерний Токио. Снаружи всё кипело. Ярко горели неоновые вывески. Словно кровь по венам, лился ритм улицы вперемешку с гудящими автомобилями и нескончаемым говором людей. Всё выглядело чуть нереально, будто Токио дышал вместе с со всеми звуками, с музыкой, мягкой и ненавязчивой, льющейся из встроенных колонок у каждого хост-клуба или заведения с игровыми автоматами. Но внутри ресторан жил другим миром. Было просторно. Тень от люстры падала на белоснежные скатерти, сиял позолоченный декор. Свет играл в хрустальных бокалах. Туда-сюда сновали официанты в перчатках и идеально выглаженных фартуках. Тихий гул голосов, всплески смеха, легкие воспоминания об одноклассниках, которых не видели уже довольно много. Кто-то поправился. Кто-то стал богаче. Кто-то привёл жену. Всё дышало тем, чем должна дышать взрослая жизнь после двадцати пяти: красиво, дорого, но немного пусто. Одноклассники расселись кто где за длинным банкетным столом с разными блюдами: японская классика, итальянские закуски, даже легкий винный бар. Кто-то смеялся, вспоминал поездки, дурацкие школьные истории, сплетничал о преподавателях, которые постарели или успели уйти на тот свет. Кто-то просто выпивал, чтобы заглушить чувство, что прошли не пять лет после окончания школы, а целая вечность. Гето и Годжо появились первыми, как будто это была не встреча выпускников, а званый ужин на чьей-то яхте в Йокогаме. Поздоровавшись со всеми, они прошли к столику у окна, идя по залу не торопясь. Одним своим видом они изменили гравитацию в помещении. Сатору Годжо в светлой рубашке цвета топленого молока, небрежно расстегнутой на две пуговицы, и с рукавами, закатанными до локтей, которые подчеркивали его длинные сильные руки, выглядел, как актер с обложки. Идеально сидели тёмные брюки, обтягивающие стройные накаченные ноги. На лице красовались круглые солнцезащитные очки даже в помещении, потому что он мог себе это позволить. Приземлившись в кресло, он лениво откинулся на спинку и раскинул руки по бокам, как человек, которому подчиняется воздух. Он говорил громче, чем нужно, смеялся с хрипотцой, и всё это звучало до неприличия сексуально. — Это он, да? Годжо? — шептались бывшие одноклассницы. — Господи, он же был идиотом в старшей школе, — удивленно бормотали одноклассники. — Почему он теперь как модель с рекламного стенда? — Посмотри на руки… он всегда был таким высоким? Или это кости расширились? Рядом с Годжо уверенной и расслабленной походкой вышагивал Сугуру Гето. Он выглядел как молчаливая угроза с лицом философа. Черная рубашка с едва заметной фактурой ткани сидела на нём идеально: плотно по плечам, чуть свободно на груди. Верхняя пуговица расстегнута. Волосы собраны, но несколько прядей упали вперед, и он небрежно заправил их за ухо. Он сидел прямо, спокойно, пальцами водил по краю бокала с вином. Молчал, и этим заставлял слушать. Не сверкал, не шутил. Но в нём было что-то, от чего жар поднимался под кожей. — Это Гето?.. — удивлялись присутствующие. — Он всегда был странный, — то тут, то там звучал шепот. — Но, чёрт возьми, сейчас он выглядит как преступление, завернутое в черный шелк. — Если бы он заговорил со мной сейчас, я бы забыла, как зовут моего парня! Они сидели как две противоположности. Сатору — свет, беспечный, яркий, беззастенчивый. Сугуру — тень, глубокая, сосредоточенная, будто тянущая за собой целый океан мыслей. Но вместе они смотрелись как нечто цельное. Два полюса одной оси. И каждая девушка, проходившая мимо, чувствовала, как по позвоночнику пробегает что-то между страхом и влечением. Как будто прикасаться к ним — это значит играть в игру, где ставка выше, чем просто удовольствие. И никто ещё не знал, что в эту ночь они ждут её. Ту, чьё появление изменит их траекторию. Ту, о которой ни один из них не забыл. — Интересно, кто первым напьется и начнет плакать за «прекрасные школьные годы». Моя ставка на Тагучи. Он уже два раза подходил к суши как к могиле, — откинулся на спинку дивана с бокалом в руке Сатору. — Лучше скажи, сколько девушек за вечер ты уже обозвал «солнышком» с одинаковым выражением лица? — лениво посмотрел в толпу Гето. — Всего три, — усмехнулся Годжо, прищурившись. — Экономлю обаяние. Оно у меня, в отличие от некоторых, не бесконечное. — Ты просто ждёшь её, — констатировал факт Сугуру, отпивая свой виски из бокала. Помолчав пару секунд, его приятель криво заулыбался: — А если и так? Ты, разве, нет? Не глядя на него, Гето спокойно ответил: — Я научился не показывать, когда хочу женщину, которую нельзя трогать. Наклонившись ближе, Сатору понизил голос, но на губах его не переставала играть усмешка: — Никто не говорил, что мы не тронем. Вопрос только в том, кто начнет. — Она всегда смотрела на нас обоих. Эта фраза заставила их обоих замолчать, вспоминая школьные годы. Уткнувшись затылком в мягкую обивку, Сатору посмотрел сквозь черные очки в потолок, где сверкала хрустальная люстра. Вино в бокале почти не тронуто. Он вертел его пальцами, лениво, как будто не мог решиться сделать первый глоток. В голове — не музыка, не шум вечернего Токио. Там витал запах пыльного спортзала, звон ключей в кармане куртки, и её смех, лёгкий, тогда ещё чуть неуверенный. Как она сидела на подоконнике в библиотеке, поджимая под себя ноги, и говорила о чём-то совершенно неважном. А он смотрел на её губы. И на острые ключицы, когда она откидывала назад голову. Он помнил, как называл её «маленькой пташкой» — потому что она всегда казалась такой хрупкой. И как однажды она посмотрела на него с какой-то тихой яростью и сказала: — Продолжишь так называть, птичка тебе в ботинок нагадит. Тогда он отшутился. Как всегда. Но внутри что-то щелкнуло. Он этого не показывал. Не умеет показывать. Даже Гето тогда не понял. Годжо вздохнул. Поставил бокал. Всё изменилось, а он так и не сказал ничего настоящего. Рядом прямо сидел Гето, словно проглотил жердь, плечи ровные, руки сложены перед ним. Его бокал почти пуст. Он пил медленно, по привычке, чтобы не расплескать мысли. На первый взгляд спокойный, как камень в реке. Но внутри… …был школьный двор. Она в школьной форме, с растрепанными волосами, и почему-то всегда носила резинку на руке, как браслет. Он помнил, как она однажды подошла, уставшая, злая, и сказала: — Почему ты всегда молчишь, когда тебе не всё равно? Он не знал, что ответить тогда. И не ответил. Она всегда выбирала Годжо — смеялась с ним, спорила, дурачилась. Но иногда её глаза искали его, Гето. Искали одобрения. Искали… понимания. Он запомнил эти моменты лучше всех книг, что читал в то время. Когда она уехала, он почувствовал, как стало тише. Не сразу. Но постепенно ему показалось, будто он погружен в пустоту, где не проходит ни один луч солнца. Он не писал писем, сообщений. Не знал, что написать. А теперь… Теперь она должна прийти. Гето чуть повернул голову в сторону Сатору. Тот сидел молча. Улыбка играла на губах, но не дошла до глаз. И в этом молчании они оба поняли, что воспоминаний больше не хватает. Её нужно почувствовать снова. И на этот раз не отпустить. — Она точно придет? — раздался голос Годжо, который вырвал Гето из раздумий. — Она подтвердила. Через общую группу. Ты бы знал, если бы не игнорил сообщения. — Если бы я читал все эти «ой, у кого сколько детей» и «а помните, как мы в третьем классе»… я бы спился раньше времени, — недовольно фыркнул Сатору. — Ты и так пьёшь достаточно, чтобы забыть, как она вечно жевала карандаш, — слегка недовольно пробормотал друг, проведя рукой по волосам. — Ты что, запомнил? Это прям романтично с твоей стороны, — белые брови взметнулись ко лбу. — Или ты тоже залипал на неё, пока мы были слишком заняты дурью? — Я наблюдал. А ты только дразнил. — Так я и не думал, что она уедет. И пропадёт. — Ты привык, что всё вращается вокруг тебя. — Нет, я просто хотел, чтобы она осталась. — Помолчав, Сатору тихо добавил: — Как думаешь, она изменилась? Подняв голову от бокала, Гето тихо произнес: — Я надеюсь, что нет. Или изменилась так, как нам понравится. — Тогда давай сыграем красиво… — начал говорить Годжо, но резко осекся. Голоса в зале замерли. На высоких шпильках ты вошла позже всех, как в замедленном кадре. Черное шелковое платье по фигуре с тонкими бретелями выглядело столь изящно и сексуально, что большинство глаз не могли оторваться от тебя. На твоей ключице сверкнула тонкая золотая цепочка, привлекая еще больше внимание. Волосы распущены волнами. Макияж на лице едва заметный, но подчеркивающий зелёные глаза. Улыбка чуть растерянная, но теплая. Сатору и Гето одновременно подумали: «она изменилась». Повзрослела. Пропиталась чем-то инфернальным, тонким, уверенным. И в то же время, для них ты осталась той же девчонкой, которую звали на школьные пикники, с которой подруги делили тайны на скамейке за спортзалом. Ты уехала учиться в Осаку сразу после выпуска и больше не появлялась. Но теперь вернулась. — Ну ни хрена себе, — в тишине раздался голос. Он не изменился. Разве что стал ниже, более хриплым. Это был Сатору. Он улыбался широко, будто всё это — шутка. Но взгляд поймал тебя сразу. От ушей до колен. — Привет. Надеюсь, я попала по адресу? — ты улыбнулась ярко, широко, ослепляя всех своей улыбкой. Смеялись все. Но не двое мужчин за столиком у окна. Годжо поднялся первым. Как ты его и помнила, всё тот же высокий, раскованный, глаза сияют. Но смех его слипся в горле. Он почти опрокинул стакан, когда ты подошла ближе. А потом он прищурился, будто прицеливаясь: — Я думал, ты переехала на Луну. А ты всего лишь в Осаку. — Скучал? — ответила ты, мягко хихикнув, как все та же задорная девчонка, школьница из их прошлого. — Скучал — это слабо сказано, — рассмеялся Годжо, а потом оглядел тебя с ног до головы. — Ты не предупреждала, что приедешь в формате «уничтожения». Он первым вышел из-за стола, подошёл и крепко обнял тебя. Слишком крепко, чем того требовали приличия. — Серьёзно… Ты так выросла, — прошептал он тебе на ухо, и только ты услышала, как изменился его голос. Он стал нежнее, теплее, тише. Как обещание. Сатору отстранился, а ты посмотрела в его аквамариновые глаза, которые словно горели изнутри. Следом встал молчаливый Гето. Ты отошла от Сатору и посмотрела на темноволосую шевелюру, теперь не торчащую во все стороны, как в школе, а с шикарной прической. Его глаза смотрели на тебя пристально, как потемневшее небо перед грозой. Он подошел без лишних слов. Его взгляд скользнул по твоим ногам, талии, лицу. — Ты изменилась. — В его спокойном голосе прозвучало слишком многое. — В какую сторону? — мягко улыбнулась ты ему. — В сторону «мужчины начнут за тебя драться», — немного отрешенно заметил Сугуру. Ты засмеялась, но где-то внутри что-то сжалось. Ты села между ними. Почти случайно. Остальные одноклассники как-то сразу сдвинулись, оставив вас в полукруге света. Разговоры шли легко. Сатору шутил, но чаще смотрел. Гето комментировал чуть сдержаннее, но каждый раз, когда ты говорила, он слушал, как будто читал по губам. И всякий раз пока остальные смеялись, говорили, ели, шутили, ты чувствовала два взгляда на себе. Один — пронзающий, легкомысленно дерзкий Второй — молчаливый, тяжёлый, как тепло от ладони на пояснице. Прошло чуть больше пяти лет. И всё это время ты представляла, что однажды снова вы будете сидеть вот так, рядом. И если раньше вы были просто друзья, то сегодня… Что-то сдвинулось. И никто не говорил прямо, но всё висело в воздухе: теперь ты не просто «своя», не «одна из». Ты женщина. Их воспоминание. Их возбуждение. Их возможность. И когда бокалы стали пустыми, а вечер близился к полуночи, Сатору наклонился ближе, выдохнул тебе прямо в ухо: — Если ты собираешься исчезнуть еще на три года, я требую компенсации. Ты повернулась к нему, прищурилась: — Какой именно? И в этот момент Гето, всё это время молчавший, сказал негромко: — Сначала пойдём отсюда. Тесно. Шумно. Хочется говорить тише. Сатору кивнул: — У меня рядом квартира. Вид шикарный. Вина много. Ты посмотрела на одного. На другого. Вздохнула. — Только поговорить? Они оба усмехнулись. Один хищно. Второй медленно и широко. — Конечно, — сказал Сатору. — До самого утра, — добавил Гето.