Глава 1.

Трава была жёсткой и холодной. Кейтлин медленно открыла глаза, и первое, что она увидела, — три лица, склонившиеся над ней. Они смотрели на неё с выражением, которое она не могла сразу расшифровать: смесь испуга, тревоги и жгучего любопытства. Девочка с пышными каштановыми волосами сжимала в руках тонкую книгу в кожаном переплёте, рыжий веснушчатый парень замер с открытым ртом, а черноволосый мальчик в круглых очках стоял ближе всех — его зелёные глаза были расширены, а на лице застыло выражение настороженного изумления. Они смотрели на неё так, будто она только что материализовалась из воздуха. Что, впрочем, было недалеко от истины. Кейтлин моргнула, прогоняя остатки тумана в голове. Всё тело ломило — от затылка до пяток, каждая мышца ныла, будто её проволокли по земле. Голова гудела глухой, пульсирующей болью. Она приподнялась на локтях, опираясь на холодную, влажную траву, и огляделась. Замок Хогвартс возвышался на холме — знакомый силуэт, который она видела тысячи раз. Чёрное озеро темнело в отдалении, старый дуб раскинул свои узловатые ветви рядом. Всё было на месте. Но что-то было не так. Флаги на башнях были другими — не те цвета, не те гербы. Воздух пах иначе — не мягкой осенью, к которой она привыкла, не терпким ароматом опавшей листвы и костров из Хогсмита. Здесь пахло сыростью, приближающейся зимой, холодом, который пробирал до костей. И золотистого заката, который она помнила, не было — небо серело, затянутое тяжёлыми облаками, готовыми вот-вот разразиться дождём. Она перевела взгляд на черноволосого мальчика и замерла. Что-то в его облике вызывало смутное, почти болезненное узнавание. Чёрные, невероятно взлохмаченные волосы — такие непослушные, что казалось, будто он только что слез с метлы. Круглые очки, чуть съехавшие на кончик носа. Знакомая форма лица — резкая линия скул, чуть вздёрнутый нос, волевой подбородок. В нём было что-то до боли, до рези в глазах знакомое. — Джеймс? — выпалила она, садясь рывком. Голос её прозвучал хрипло, с надрывом. — Джеймс, это ты? Мальчик нахмурился. В его зелёных глазах промелькнуло недоумение — искреннее, не наигранное. Он отступил на полшага, словно её вопрос застал его врасплох. — Я не Джеймс, — сказал он. — Меня зовут Гарри. — Гарри? — Кейтлин усмехнулась, но усмешка вышла нервной, дрожащей. Она чувствовала, как внутри поднимается паника, и пыталась заглушить её привычным сарказмом. — Ну-ну, Джеймс, прекрати. Я знаю, это ты. Хорошая попытка, правда. Снимай линзы. Мальчик моргнул, явно не понимая, о чём она говорит. Он поправил очки на переносице — жест, который Кейтлин узнала бы из тысячи. Джеймс делал точно так же, когда нервничал. — У меня нет линз, — сказал он. — Это просто очки. Стёкла. — Очки? — Кейтлин прищурилась, вглядываясь внимательнее. И тут заметила то, что раньше ускользнуло. Она села прямо, отряхнула мантию и принялась изучать его лицо с пристрастием, достойным мракоборца. Этот мальчик был ниже Джеймса — сантиметров на пять, не меньше. Худее — руки тоньше, плечи уже, ключицы выступают под мантией. Черты лица не такие резкие, более мягкие, почти изящные. И глаза — зелёные. У Джеймса были карие. Тёплые, ореховые, иногда с золотистыми искорками, когда он смотрел на Лили. А у этого мальчика глаза были зелёными — яркими, живыми, с золотистыми крапинками. — Ты какой-то… другой, — протянула Кейтлин, склоняя голову набок. — Ты похудел, что ли? И ниже стал. Это новый розыгрыш? Сириус тебя трансфигурировал? Я убью его, честное слово. Это уже не смешно. — Я не Джеймс, — повторил мальчик терпеливо, но в его голосе уже прорезались нотки раздражения. — Я уже сказал. Джеймс Поттер — мой отец. Кейтлин замерла. Смех застрял в горле. — Что? — переспросила она. — Что ты сказал? — Джеймс Поттер был моим отцом, — сказал мальчик, и в его голосе появилась какая-то странная, почти отчаянная твёрдость. — Меня зовут Гарри. Гарри Поттер. На секунду Кейтлин показалось, что она ослышалась. Поттер? У 15 летнего Джеймса есть сын? Она рассмеялась — громко, нервно, с надрывом. Смех её разнёсся над пустынной лужайкой, резкий и неестественный, похожий на треск ломающегося стекла. Эхо заметалось между деревьями и каменными стенами замка. — Отлично! Просто отлично! — воскликнула она, хлопая себя по колену. — Ты ещё скажи, что маму зовут Лили Эванс! Повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Ветер затих. Птицы замолчали. Даже где-то далеко кричавший павлин в саду Хагрида вдруг умолк, будто и он почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. — Её так и звали, — тихо сказал Гарри. — Лили Поттер была моей матерью. Кейтлин перестала смеяться. Смех оборвался так же резко, как начался — будто кто-то перерезал струну. Она смотрела на мальчика широко раскрытыми глазами, и в голове у неё что-то щёлкало, переключалось, но никак не могло встать на место. Мысли путались, как нитки в старой пряже, разбегались, сталкивались и снова разбегались. — Вы знали моих родителей? — спросил Гарри, и в его голосе зазвучала такая отчаянная надежда, что у Кейтлин сжалось сердце. Он шагнул вперёд, и в его зелёных глазах — глазах Лили — загорелся огонь. — Вы знали их? Вы можете рассказать мне о них? Какими они были? Кейтлин смотрела на него, и перед глазами вставали картины. Джеймс на пятом курсе, весь в грязи после тренировки по квиддичу, с метлой под мышкой, подходит к Лили в Большом зале и говорит: «Эванс, ты сегодня прекрасно выглядишь». Лили закатывает глаза и уходит, а Джеймс ещё десять минут смотрит ей вслед с такой дурацкой улыбкой, что Сириус чуть не задохнулся от смеха. Лили на зельеварении, сосредоточенно помешивает котёл, а её волосы падают на лицо, и она сдувает их, не отрывая взгляда от учебника. Джеймс и Сириус, крадущие тыквы у Загона перед Хэллоуином, а она стоит на стреме и ругается с Пивзом, который пытается их выдать. — Так вы их знали? — повторил Гарри. Кейтлин открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент заговорила девочка с каштановыми волосами. Она сделала шаг вперёд, и в её глазах читалось напряжённое, почти академическое любопытство — как у человека, который столкнулся с загадкой и не может не попытаться её решить. — Простите, — сказала она вежливо, но настойчиво. — Вы не могли бы представиться? И объяснить, как вы здесь оказались? Мы шли по пустой лужайке, и вдруг вы… вы упали с неба. Буквально. — Упала с неба? — переспросила Кейтлин, всё ещё не сводя глаз с Гарри. — Да, — подтвердил рыжий парень. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с неуверенностью. — Мы шли себе, никого не трогали, обсуждали домашнее задание по трансфигурации, и тут — бац! Вы материализовались из воздуха. Гермиона чуть в обморок не упала. — Я не чуть в обморок не упала, — возмутилась девочка — Гермиона, как поняла Кейтлин. — Я просто… удивилась. — Ты завизжала, — сказал Рон. — Я не визжала! Кейтлин наконец оторвала взгляд от Гарри и посмотрела на рыжего. И снова что-то кольнуло внутри. Веснушчатое лицо, усыпанное мелкими коричневыми точками. Длинные руки и ноги, которые, казалось, росли быстрее всего остального тела. Рыжие волосы, торчащие во все стороны, как солома на ветру. В нём было что-то до боли знакомое. — Ты похож на Уизли, — сказала она, прищуриваясь. — Определённо похож. Рыжий парень выпрямился, явно польщённый. Его уши покраснели — она заметила это даже несмотря на расстояние. — Я Рон, — сказал он. — Рон Уизли. — Уизли, — повторила Кейтлин, прокручивая фамилию в голове. — Я знаю семью Уизли. Все рыжие. Живут недалеко от Оттери-Сент-Кэчпоул. Но тебя я никогда не видела. — Она наклонила голову, вглядываясь в его лицо. — Ты брат Артура? Или, может, племянник? Рон растерянно моргнул. Его уши стали ещё краснее. — Артур Уизли — мой отец, — сказал он. — Это он ваш знакомый? Я… я не знаю. — Отец? — Кейтлин усмехнулась, но усмешка вышла неуверенной. — У него с Молли два сына Билл, которому пять и Чарли, которому три. Ты просто напросто не можешь быть из сыном. — Это мои братья. И они куда старше. Биллу двадцать три, а Чарли двадцать один. Рон и Гермиона переглянулись. В их взглядах читалось что-то странное — то ли сочувствие, то ли тревога, то ли и то и другое вместе. Гарри смотрел на Кейтлин, не отрываясь, и в его зелёных глазах застыл немой вопрос. — Мисс… вы..— начала Гермиона осторожно. — Вы не могли бы сказать, какой сейчас год? По вашему мнению? Кейтлин нахмурилась. Вопрос показался ей странным — слишком странным для случайного разговора на лужайке у Хогвартса. — С какой стати? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая тревога. — Пожалуйста, — сказала Гермиона. — Это важно. Кейтлин посмотрела на неё долгим взглядом, потом вздохнула. — 1975-й, — сказала она. — Сентябрь. Скоро Хэллоуин. Мы с ребятами сидели под дубом у Чёрного озера, готовились к балу. А потом — темнота, и я здесь. Гермиона побледнела. Рон открыл рот и закрыл его. Гарри смотрел на Кейтлин широко раскрытыми глазами. — А по-вашему, какой год? — спросила Кейтлин, хотя уже боялась услышать ответ. Гермиона глубоко вздохнула, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду. — 1993, — сказала она. — Сейчас 1993 год от Рождества Христова. Кейтлин смотрела на неё, на Рона, на Гарри. Потом медленно, очень медленно покачала головой. — Нет, — сказала она. — Нет, это бред. — Мы говорим правду, — сказал Гарри. — Клянусь. — Ты не Джеймс, у тебя отец Джеймс, мать Лили, а сейчас, значит, 1993 год, и я, значит, каким-то чудом перенеслась на восемнадцать лет вперёд? — Голос Кейтлин повышался, срываясь на истерические ноты, становясь всё громче и резче. — Отлично! Просто отлично! Гарри, Рон и Гермиона переглянулись. В их взглядах читалось что-то, чего Кейтлин не могла понять. И это что-то пугало её больше, чем их слова. — Это розыгрыш, — сказала она, вставая на ноги и отряхивая мантию. Руки её дрожали. — Самый дурацкий розыгрыш в моей жизни. Сириус! Джеймс! Я знаю, вы здесь! Выходите! Она озиралась по сторонам, вглядываясь в кусты, в деревья, в каменные стены замка. Кусты шиповника у самого леса. Старые дубы с узловатыми корнями. Серые камни ограды. Нигде ни души. Только ветер шелестел пожухлой листвой и где-то далеко кричал павлин. — Выходите, трусы! — закричала она громче. — Я уже поняла, что это шутка! Очень смешно! Можно выходить! Тишина. Никто не выпрыгнул из кустов. Никто не засмеялся. Никто не крикнул «Сюрприз!» и не выскочил из-за дерева с зачарованным фотоаппаратом. Кейтлин опустила руки. Её трясло. Она чувствовала, как паника поднимается из груди в горло, как сжимает его невидимой рукой, не давая дышать. В этот момент из-за деревьев раздались тяжёлые шаги. Земля слегка задрожала — так дрожит земля, когда по ней идёт кто-то очень большой и очень тяжёлый. Кейтлин узнала эту походку. Она слышала её тысячи раз в коридорах Хогвартса, на лужайках, на каменных лестницах. Эта походка принадлежала человеку, которого она знала с первого курса. Из чащи вышел Хагрид. Огромный, лохматый, в своём неизменном кожаном пальто, которое трещало по швам, но выдерживало любые испытания. На ногах — грязные сапоги сорок размера. В руке — арбалет, который он сжимал с привычной, почти инстинктивной уверенностью. Он выглядел так же, как всегда, — густая борода, добрые глаза, спрятанные за густыми бровями, красный шарф, обмотанный вокруг шеи. Он бормотал что-то себе под нос про «безобразных браконьеров» и, судя по всему, никого вокруг не замечал. — Ребята, вы чего здесь торчите? — начал он своим обычным добродушно-ворчливым голосом, поднимая голову. — Я вас обыскался, между прочим. Дамблдор велел… Он замолчал. Потому что его взгляд упал на Кейтлин. Арбалет с глухим стуком упал на землю. Хагрид не заметил. Он стоял, вцепившись в дерево обеими руками — огромные руки, каждая размером с голову обычного человека, — и смотрел на неё так, будто увидел привидение. Его большое добродушное лицо побледнело — побледнело так, что борода на его фоне казалась чёрной, а глаза — неестественно яркими. Глаза расширились, рот приоткрылся, из горла вырвался какой-то сдавленный, нечеловеческий звук — будто у него перехватило дыхание, будто кто-то ударил его под дых. — Кейтлин? — выдохнул он голосом, полным неверия. Голос его сорвался на хрип, сломался, как старая струна. Кейтлин выдохнула с облегчением — таким сильным, что у неё закружилась голова. Наконец-то знакомое лицо. Наконец-то кто-то, кто всё объяснит. Кто скажет, что это всё дурацкая шутка и сейчас из-за угла выйдут Сириус и Джеймс, красные от смеха. — Хагрид! — воскликнула она, делая шаг вперёд. — Ну наконец-то знакомое лицо! Скажи этим детям, что я не сошла с ума. Скажи, что это всё шутка Сириуса и Джеймса! Хагрид не ответил. Он не двигался. Он смотрел на неё так, будто перед ним стоял кто-то, кого физически не могло быть здесь. Кого не должно было быть здесь. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из него вырвался только хриплый, сдавленный вздох — будто он пытался заговорить, но голос отказал ему. — Хагрид? — Кейтлин нахмурилась. Её голос дрогнул. — Ты чего? Ты меня пугаешь. Хагрид сглотнул. Огромный кадык дёрнулся на его шее, как маятник. Он оторвал одну руку от дерева и протянул её вперёд — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикого зверя. Ладонь его дрожала. — Ты… ты жива? — прошептал он. Голос его сорвался, превратившись в хрип, в котором Кейтлин с трудом узнала знакомые добрые нотки. — Кейтлин… ты правда жива? — Конечно, жива, — сказала Кейтлин, но внутри у неё всё похолодело. — С чего бы мне быть мёртвой? Хагрид сжал губы. Так сильно, что они побелели. Он посмотрел на Гарри, потом на Рона, потом на Гермиону. В его глазах читалась боль — огромная, невыносимая, которую он пытался сдержать, спрятать, но она прорывалась наружу, как вода через плотину. — Ничего, — сказал он, и голос его прозвучал неестественно ровно, слишком контролируемо, слишком спокойно для человека, который только что побледнел как полотно. — Ничего, Кейтлин. Просто… мы все думали, что ты пропала. Давно. — Пропала? — переспросила Кейтлин. — Я никуда не пропадала. Я сидела под дубом у Чёрного озера с ребятами. Сириус, Джеймс, Римус, Питер. Мы готовились к Хэллоуинскому балу. Сириус свой мяч подбрасывал, Джеймс ныл про Лили, Римус читал книгу, Питер жевал пирожок. А потом — темнота, и я здесь. Хагрид кивнул, но кивок вышел каким-то деревянным, неестественным. Словно его голова двигалась сама по себе. — Понятно, — сказал он. — Понятно. Кейтлин, нам нужно… нам нужно к директору. — К Дамблдору? — Кейтлин отступила на шаг. — Зачем? Я ничего не нарушала. Это Сириус с Джеймсом опять что-то устроили, да? Они хотят, чтобы я попалась на глаза директору, а потом выскочат и будут ржать? Так я не поведусь. — Кейтлин, — Хагрид сделал шаг вперёд, протягивая к ней руку. — Пожалуйста. Пойдём со мной. Дамблдор всё объяснит. — Что объяснит? — Кейтлин покачала головой, пятясь назад. — Что это за дурацкий розыгрыш с актёрами, которые притворяются детьми Джеймса и Лили? Что эти дети говорят, будто 1993 год? Что ты смотришь на меня как на привидение? — Кейтлин… — Нет! — выкрикнула она. — Я хочу увидеть Сириуса и Джеймса. Где они? — Их здесь нет, — тихо сказал Хагрид. — Где они? Хагрид открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Кейтлин развернулась и бросилась бежать. — Кейтлин! — закричал Хагрид. — Стой! Она не остановилась. Она бежала к замку, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев и кочки, которые раньше знала наизусть. В ушах шумело — кровь стучала в висках с такой силой, что заглушала все звуки. В груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть наружу. Она не знала, куда бежит — просто прочь, прочь от этих лиц, от этих глаз, от этой правды, в которую она отказывалась верить. — Кейтлин, подожди! — крикнул Гарри и бросился за ней. — Стой! — крикнул Рон. Гермиона побежала следом, её мантия развевалась на ветру. Хагрид — за ними, его тяжёлые шаги сотрясали землю, как удары гигантского молота. Но Кейтлин была быстрой — годы ночных вылазок с мародёрами, годы побегов от Филча и Пивза, годы квиддича на метле давали о себе знать. Она влетела в главный холл замка. Каменные стены взметнулись над ней, знакомые и одновременно чужие. Портреты на стенах что-то кричали ей вслед, провожая её недоумёнными взглядами — она слышала обрывки фраз: «Что за спешка?», «Молодёжь нынче…», «Кто эта девушка?». Она бежала по коридорам, сворачивала за углы, прыгала через ступеньки, которые вели то вверх, то вниз. Замок изменился — она не узнавала некоторые коридоры, некоторые лестницы вели не туда, куда она привыкла. Но она бежала дальше, надеясь, что привычный маршрут выведет её к гостиной Гриффиндора, где она найдёт своих друзей. — Сириус! — кричала она. — Джеймс! Римус! Питер! Где вы?! Голос её разносился по каменным сводам, гулкий и отчаянный. Портреты шушукались, доспехи вздрагивали на своих постаментах, эльфы в подвалах замирали с тряпками в руках, прислушиваясь. Но никто не отвечал. — Сириус! — крикнула она снова, сворачивая за очередной угол. И врезалась в кого-то. Удар был сильным — она отлетела назад, едва не упав на каменный пол. Чьи-то руки схватили её за плечи, удерживая от падения. Пальцы были длинными, худыми, но сильными — они держали её крепко, но не больно. — Осторожнее, — раздался усталый, спокойный голос. — В коридорах Хогвартса не принято бегать с такой скоростью. Голос был низким, с хрипотцой, какой-то изношенный, будто его владелец давно не пользовался им для радости. В нём чувствовалась усталость — не физическая, а та глубокая, экзистенциальная усталость человека, который видел слишком много потерь и перестал верить в чудеса. Кейтлин подняла голову. И замерла. Перед ней стоял мужчина. Высокий, худощавый, в поношенной, но аккуратной мантии профессора — тёмно-серой, с заплаткой на локте. Его светло-карие волосы были обильно тронуты сединой — седина серебрилась на висках, пробивалась в бородке, которую он небритостью давно не утруждал. Лицо было иссечено морщинами — глубокими складками в уголках губ, «гусиными лапками» вокруг глаз, вертикальной морщиной между бровей, будто он привык хмуриться. Тёмные круги под глазами говорили о бессонных ночах — или о многих бессонных годах. Три длинных шрама пересекали левую щеку. Старые, давно зажившие, но всё ещё заметные — беловатые линии на бледной коже. Они тянулись от скулы до подбородка, пересекаясь под разными углами, словно кто-то провёл по лицу острыми когтями. Кейтлин знала, что это за шрамы — она видела их раньше, но не такими старыми. Но глаза. Эти глаза она узнала бы из тысячи. Добрые, грустные, чуть насмешливые — и бесконечно уставшие. Глаза, которые смотрели на неё много раз — с укором, когда она тащила его на очередную дурацкую вылазку, с одобрением, когда она получала «превосходно» по защите от тёмных искусств, с болью, когда она смеялась слишком громко, а он знал, что за этим смехом скрывается что-то другое. — Римус? — прошептала она, и голос её прозвучал как чужой — тонкий, хрупкий, готовый сломаться. Мужчина окаменел. Его лицо, и без того бледное, стало белым как полотно. Кровь отхлынула от щёк, оставив только шрамы — белые полосы на мраморной коже. Руки, державшие её за плечи, задрожали — сначала мелко, потом сильнее, так что она почувствовала вибрацию всем телом. Глаза расширились, и в них отразилась целая буря — неверие, ужас, надежда, боль, такая боль, что у Кейтлин сжалось сердце. Он не мог пошевелиться. Не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на неё — и не верил. — Римус, — повторила она, и на этот раз её голос не дрогнул. — Это ты. Он открыл рот, но звука не вышло. Только хрип — сухой, надорванный. Его губы шевелились, пытаясь сформировать слово, но голос отказывал ему. И тогда он сделал шаг вперёд. Он схватил её — не за плечи, а всю, прижал к себе так сильно, что затрещали рёбра, что воздух вышибло из лёгких. Его руки обвились вокруг неё, как стальные обручи, и он уткнулся лицом в её волосы в эти непослушные, вечно выбивающиеся из косы пряди, которые он так хорошо помнил. — Ты жива, — прошептал он куда-то в её макушку. Голос его срывался, ломался, превращаясь в хрип, в стон, в молитву. Ты жива. Боже, Кейтлин... ты жива... ты здесь... Он дрожал. Весь. С головы до ног. Дрожал мелкой, судорожной дрожью, как в лихорадке. Его пальцы вцепились в её мантию, сминая ткань, и он не отпускал. Не хотел отпускать. Не мог. Кейтлин замерла на мгновение, ошеломлённая силой его эмоций. Она никогда не видела Римуса таким потерявшим контроль. Римус всегда был сдержанным, спокойным, рассудительным. Он был тем, кто останавливал их, когда они заходили слишком далеко. Он был голосом разума среди их безумия. А сейчас он стоял перед ней и дрожал, как осиновый лист. И медленно, очень медленно, её руки поднялись и обхватили его за пояс. Она уткнулась носом в его мантию в тёплую, чуть шершавую ткань и вдохнула знакомый запах. пергамент, кожаный Старые книги переплёт, типографская краска. Пыль та самая, что вечно собиралась в выцветших шторах. Воск OT свечей, которые он зажигал по ночам, когда не мог заснуть. И что-то ещё горьковатое, терпкое, родное. Запах Римуса. Её Римуса. Но не того молодого мальчишки, с которым она сидела под дубом час назад. Другого. Старшего. Сломленного жизнью. Со шрамами на лице. С сединой в волосах. С морщинами у глаз. И в этот момент Кейтлин поняла. Поняла всё. Это не розыгрыш. Не шутка Сириуса и Джеймса. Потому что никто не смог бы так сыграть. Никто не смог бы подделать этот взгляд смесь ужаса, боли, неверия и такой отчаянной, почти безумной надежды. Никто не смог бы заставить Римуса Люпина смотреть на неё так, будто он видит призрак. Будто он похоронил её много лет назад и не надеялся когда-либо увидеть снова. Гарри — сын Джеймса и Лили. Они взрослые. У них есть ребёнок. Римус постарел. Шрамы на его лице те же, но они стали старше, как и он сам. Седина. Морщины. Усталость в каждом взгляде. Она в будущем. Настоящем будущем. Непрошанные, горячие слёзы хлынули из её глаз быстрые, неудержимые. Она не пыталась их сдерживать. Она стояла, обняв Римуса, и плакала в его мантию, а он гладил её по голове дрожащей рукой и не говорил ни слова. Потому что слов не было. — Римус, — прошептала она в его грудь. — Что случилось? Он не ответил. Только прижал её крепче. Позади слышались шаги Хагрид, Гарри, Рон и Гермиона наконец догнали её. Они стояли в нескольких метрах, не решаясь прервать эту сцену. Хагрид вытирал глаза огромным платком. Гермиона прижимала руки к груди. Рон смущённо переминался с ноги на ногу. А Гарри смотрел на Римуса и Кейтлин. На то, как профессор Люпин, всегда такой сдержанный, спокойный, рассудительный, стоял и трясся, прижимая к себе незнакомую девушку так, будто от этого зависела его жизнь. В его глазах — в этих добрых, грустных глазах, которые Гарри успел узнать за несколько недель занятий, — стояли слёзы. — Профессор Люпин, — тихо спросил Гарри, делая шаг вперёд. — Кто она? Римус не ответил. Он не мог. Он слышал вопрос — слова долетели до него сквозь шум в ушах, сквозь гул крови, сквозь бешеный стук сердца. Он знал, что нужно ответить. Что Гарри имеет право знать. Но голос отказывал. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Он сжимал Кейтлин и не мог разжать руки. Не мог заставить себя отпустить её хотя бы на секунду. Губы его шевелились, пытаясь сформировать ответ, но единственное, что вырывалось наружу, — сухие, надорванные выдохи. Хагрид, стоявший позади, издал звук — что-то среднее между всхлипом и сдавленным рыданием. Его огромное тело сотряслось. Он закрыл лицо руками — этими огромными, грубыми руками, которые могли сломать ствол дерева, — и заплакал. Плечи его ходили ходуном, из-под ладоней вырывались глухие, сдавленные звуки. Он плакал не стесняясь, как ребёнок — громко, надрывно, всем телом. Кейтлин никогда не видела Хагрида плачущим. Она видела его расстроенным, злым, растерянным — но никогда таким. Звук его рыданий разносился по каменным сводам коридора, отражаясь от стен, многократно усиленный тишиной. — Хагрид, — позвала она, отрывая лицо от мантии Римуса. — Хагрид, пожалуйста… Он не ответил. Только покачал головой и сделал шаг назад, вытирая лицо платком, который в его огромных кулаках казался носовым. Римус наконец нашёл в себе силы. Он судорожно вздохнул, сжал челюсть, заставил себя оторваться от Кейтлин — но только наполовину. Он всё ещё держал её за плечи, всё ещё стоял так близко, что чувствовал тепло её тела. И только потом, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернул голову к троице. — Гарри, — сказал он. Голос его звучал хрипло, надломленно, будто он не пользовался им много лет. — Рон. Гермиона. Вы идёте в гостиную Гриффиндора. Немедленно. — Но профессор… — начала Гермиона, переглядываясь с Гарри. — Никаких «но», — Римус покачал голову, и его пальцы сильнее сжали плечи Кейтлин. — Это не обсуждается. Быстро. Ступайте. Гарри смотрел на Кейтлин. В его зелёных глазах горел огонь — вопрос, надежда, боль. Он хотел остаться. Он хотел узнать, кто она, почему профессор Люпин смотрит на неё так, будто она воскресла из мёртвых, почему Хагрид рыдает в платок, как на похоронах. — Профессор, — сказал Гарри, делая шаг вперёд. — Я хочу знать… — Потом, Гарри, — Римус перебил его, и в голосе его прозвучала такая усталость, что Гарри замолчал. — Всему своё время. А сейчас — иди. Рон потянул Гарри за рукав. Гермиона, бросив последний взгляд на Кейтлин, развернулась и пошла. Гарри колебался ещё мгновение, потом кивнул и двинулся следом. — Хагрид, — сказал Римус, когда шаги троицы затихли в отдалении. — Вы тоже. Проводите их. Хагрид, всё ещё всхлипывая, поднял на него покрасневшие глаза. — Но, Римус… — Я справлюсь, — тихо сказал Римус. — Идите. Хагрид посмотрел на Кейтлин — долгим, полным боли взглядом. Потом кивнул, вытер лицо платком и тяжело зашагал вслед за троицей. Его шаги сотрясали пол, и Кейтлин чувствовала вибрацию у себя в пятках до тех пор, пока они не затихли в отдалении. Они остались вдвоём. Коридор опустел. Портреты, которые до этого с любопытством наблюдали за сценой, отвернулись — кто-то деликатно, кто-то с явной неохотой. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Римус наконец отпустил её плечи. Но тут же перехватил её ладонь — переплёл свои длинные, худые пальцы с её и сжал. Крепко. Намертво. — Ты не изменилась, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти шёпотом. — Совсем. — А ты изменился, — ответила Кейтлин, и в голосе её прозвучала боль. — Ты такой старый, Рим. Он усмехнулся — горько, надорванно, и эта усмешка была старше его лет. — Я знаю. Он сжал её руку сильнее и потянул за собой. — Пойдём. Дамблдор ждёт. — Я не хочу к Дамблдору, — сказала Кейтлин, но послушно сделала шаг. — Я хочу увидеть Сириуса, Джеймса и Питера. Где они? Римус замер. Его пальцы сжали её руку так сильно, что кости хрустнули. — Потом, — сказал он. — Сначала Дамблдор. — Римус… — Пожалуйста, — его голос сорвался. — Не сейчас. Я не могу. Не сейчас. Кейтлин замолчала. Она смотрела в его глаза — усталые, заплаканные, полные боли, которую он носил в себе годами. И она поняла, что не может требовать от него большего. Не сейчас. — Хорошо, — сказала она. — Идём. Они двинулись по коридору — рука в руке. Римус вёл её так, будто боялся, что она потеряется, если он отпустит. Кейтлин не возражала. Она сама боялась отпустить его. Винтовая лестница подняла их к двери кабинета директора. Римус назвал пароль — «Леденцы» — севшим, безжизненным голосом. Дверь распахнулась. Кейтлин и Римус вошли в кабинет директора. Дверь с бронзовыми грифонами закрылась за ними с тихим, почти неслышным стуком, и этот звук показался Кейтлин похожим на звук захлопывающейся крышки гроба. Она всё ещё держала Римуса за руку — он не отпустил её, и она не хотела отпускать. Его пальцы были холодными и дрожали, хотя он старался не показывать этого. Кабинет Дамблдора был таким, каким она его помнила — и одновременно чужим. Тонкие серебряные приборы тикали на полках, издавая мягкие, мелодичные звуки. Феникс на золотом насесте спал, спрятав голову под крыло. Портреты бывших директоров на стенах шевелились, провожая вошедших любопытными взглядами. Но что-то было не так. Не хватало знакомых безделушек. Какие-то книги на полках она не узнавала. И сам воздух был другим — тяжелее, пропитанный годами войны и потерь, словно стены замка впитали в себя боль тех, кто здесь жил и умирал. Альбус Дамблдор стоял у окна, спиной к ним. Его длинные серебристые волосы струились по плечам, мантия мерцала в свете угасающего дня. Услышав шаги, он медленно повернулся. Его лицо, обычно спокойное и загадочное, с лёгкой полуулыбкой, стало серьёзным — очень серьёзным, почти суровым. Глаза за толстыми стёклами очков-половинок внимательно разглядывали Кейтлин. Он не выказал удивления — или, по крайней мере, не позволил себе его выказать. Только глубокая, древняя усталость читалась в его взгляде. — Мисс Блэйк, — произнёс он, и голос его звучал ровно. — Садитесь, прошу вас. Нам предстоит долгий разговор. Кейтлин опустилась на стул. Римус сел рядом — так близко, что их колени почти касались. Он не отпустил её руку. Положил их сплетённые пальцы на подлокотник своего стула и накрыл своей второй ладонью сверху. Дамблдор сел за стол. Сложил пальцы домиком перед собой и посмотрел на Кейтлин поверх очков. — Вы знаете, зачем вы здесь? — спросил он. — Я в будущем, — ответила Кейтлин. — Мне сказали, что сейчас 1993 год. — Это правда, — кивнул Дамблдор. — И вы, вероятно, уже догадались, что это связано с маховиком времени, которым вы пользовались. Вы пользовались им слишком часто. Сотни прыжков оставили трещины в ткани времени. В какой-то момент трещина стала достаточно большой, чтобы выбросить вас сюда. Кейтлин кивнула. Она не спорила. Не задавала вопросов. Она смотрела на Дамблдора, и в её глазах горело что-то другое — не любопытство, не страх, а тяжёлое, почти болезненное ожидание. — Профессор, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Я хочу знать правду. О моих друзьях. Где они? Дамблдор посмотрел на Римуса. Тот сидел, опустив голову, и молчал. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали руку Кейтлин. — Римус, — тихо сказал Дамблдор. — Ты должен… — Я знаю, — глухо сказал Римус, не поднимая головы. — Я знаю, что должен. Но я не могу, профессор. Не я. Пожалуйста. Дамблдор кивнул и снова посмотрел на Кейтлин. Он сделал паузу, давая ей время приготовиться. Кейтлин сжала руку Римуса, но не отвела взгляда от директора. — То, что вы узнаете здесь, вы не сможете изменить. Даже если вы захотите, даже если вы попытаетесь — когда вы вернётесь в своё время, вы ничего не вспомните. Законы времени неумолимы. Ваше сознание сотрёт все воспоминания о будущем, как сон исчезает после пробуждения. Вы вернётесь под тот дуб к своим друзьям и будете жить дальше, не зная, что ждёт вас впереди. Вы не сможете предупредить их. Не сможете спасти. Потому что вы просто не будете знать, что нужно спасать. Кейтлин смотрела на него, и слова доходили до её сознания, но смысл их ускользал. Она не могла принять это — что она ничего не сможет сделать. Что она обречена смотреть, как её друзья умирают, и даже не знать об этом. — Зачем же вы мне говорите? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Если я всё равно ничего не запомню, какой смысл? — Потому что сейчас вы здесь, — сказал Дамблдор. — Потому что вы можете застрять в этом времена от нескольких дней до нескольких месяцев. Пока мы не починим маховик. Кейтлин кивнула. Сглотнула. Чувствовала, как внутри всё замирает в ожидании удара. — Говорите, профессор, — сказала она. — Я слушаю. Дамблдор закрыл глаза на долгую секунду, собираясь с силами. Когда он открыл их снова, в них не было ничего, кроме правды. — Джеймс Поттер и Лили Эванс погибли 31 октября 1981 года, — сказал он. — Их убил Тёмный Лорд. Они защищали своего сына, Гарри. Кейтлин смотрела на него. Смотрела и не понимала. Слова дошли до её сознания, но смысл их ускользал, разбивался о стену отрицания, которую она возвела в одну секунду, как только услышала эти слова. — Что? — переспросила она. — Что вы сказали? — Джеймс и Лили мертвы, — повторил Дамблдор. — Они погибли двенадцать лет назад. Кейтлин покачала головой. Медленно, как во сне. — Нет, — сказала она. — Нет. Вы ошибаетесь. Я только что видела Джеймса. Мы сидели под дубом. Он смеялся. Он говорил про Лили. Вы ошибаетесь. — Я не ошибаюсь, мисс Блэйк. — Нет! — голос Кейтлин сорвался на крик. Она вскочила со стула. — Не может быть! Джеймс не мог умереть! Он был лучшим дуэлянтом на курсе! Он никогда не проигрывал! А Лили… Лили была гениальным зельеваром! Она бы… она бы… Голос её оборвался. Она не могла говорить. Не могла дышать. Воздух стал слишком плотным. Грудную клетку сдавило. Сердце колотилось где-то в горле. — Кейтлин, — Римус встал, положил руки ей на плечи. — Кейтлин, посмотри на меня. Она не слышала. Она смотрела на Дамблдора, и в её глазах горело что-то дикое — отрицание, страх, паника. — Вы лжёте, — сказала она, и голос её дрожал. — Вы все лжёте. Это розыгрыш. Сириус и Джеймс сейчас выскочат из-за шкафа. Я знаю их. — Кейтлин, это не розыгрыш, — мягко сказал Дамблдор. — Не подходите ко мне! — закричала она, вырываясь из рук Римуса и отступая к стене. — Вы все с ума сошли! Джеймс жив! Я знаю, что он жив! Я только что видела его! А Лили… Она не могла умереть! Она не могла меня оставить! Она дышала слишком быстро — часто, поверхностно, хватая воздух ртом. Голова закружилась. Перед глазами поплыли чёрные точки. Стены качались. — Кейтлин, пожалуйста, — Римус снова попытался взять её за руки. — Посмотри на меня. Дыши. — Не трогай меня! — она отшатнулась и ударилась спиной о книжный шкаф. Книги посыпались на пол, но она не заметила. — Вы все врёте! Это не может быть правдой! Не может! Её дыхание стало ещё чаще, ещё поверхностнее. Губы посинели. Пальцы свело судорогой. — У неё паническая атака, — сказал Дамблдор, поднимаясь из-за стола. Он подошёл к шкафу с зельями, достал маленький стеклянный флакон с прозрачной серебристой жидкостью. — Римус, держи её. Римус обхватил Кейтлин за плечи, прижал к себе, не давая ей упасть. Она билась в его руках, вырывалась, что-то кричала — бессвязные, рваные фразы, в которых можно было разобрать только имена: Джеймс, Лили, Сириус. Слёзы текли по её лицу, волосы растрепались, мантия съехала набок. — Кейтлин, открой рот, — сказал Римус, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Пожалуйста, выпей это. Она не слышала. Не реагировала. Её трясло. — Кейтлин! — Римус повысил голос, встряхнул её за плечи. — Открой рот! Она не реагировала. Тогда Римус сделал то, что должен был сделать. Он сжал её челюсть пальцами — осторожно, но твёрдо, — и заставил разжать зубы и поднёс флакон к её губам. Он через силу влил серебристую жидкость ей в рот. Кейтлин захлебнулась, закашлялась, но проглотила. Зелье потеплело внутри, разлилось по телу, отпуская напряжение. Рыдания стали тише. Дыхание начало выравниваться — медленно, с трудом, но начало. Она обмякла в руках Римуса, повисла на его руках, как тряпичная кукла. Глаза её были открыты, но смотрели в никуда — пустые, безжизненные. Он усадил Кейтлин обратно на стул и опустился рядом, не отпуская её руку. Он гладил её пальцы и смотрел на её бледное, мокрое от слёз лицо. Сам еле сдерживался. — Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо, Кейтлин. Я здесь. Она не отвечала. Только смотрела перед собой невидящими глазами, и слёзы всё ещё текли по её щекам — уже беззвучно. Дамблдор вернулся за стол. Он смотрел на Кейтлин с выражением глубокой, молчаливой скорби. — Мисс Блэйк, — мягко сказал он. — Вы меня слышите? Кейтлин медленно, очень медленно перевела взгляд на него. — Питер? — спросила она, и голос её звучал глухо, безжизненно. — Питер жив? — Питер Петтигрю мёртв, — сказал Дамблдор. — Его убил Сириус Блэк вместе с двенадцатью магглами. Сириус в Азкабане. Его посадили без суда. Кейтлин покачала головой. Её лицо оставалось бесстрастным, но глаза наполнились слезами. — Сириус не мог, — прошептала она. — Сириус бы никогда. — Я знаю, — тихо сказал Римус. — Я тоже так думал. Но все доказательства были против него, Кейтлин. Кейтлин закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. — Я не могу здесь больше сидеть, — сказала она, открывая глаза. — Я не могу. Она встала. Римус встал следом, всё ещё держа её за руку. — Кейтлин… — Пусти, — сказала она, и в голосе её не было злости. Только пустота. Только боль. — Пусти, Рим. Пожалуйста. Римус не отпустил. Он смотрел на неё, и в его глазах была мольба. — Не надо, — сказал он. — Не убегай. Пожалуйста. — Пусти! — крикнула она, вырвала руку и бросилась к двери. — Кейтлин! — закричал Римус и бросился за ней. Она вылетела в коридор, сбежала по винтовой лестнице, не оглядываясь. Римус бежал следом, но она была быстрее — годы ночных вылазок, годы побегов от Филча, годы квиддича давали о себе знать. Она бежала по коридорам замка, не видя дороги, сворачивая за углы на автомате. Ноги сами несли её — туда, куда они бегали сотни раз, туда, где было безопасно, где было знакомо, где пахло детством и дружбой. К выходу из замка. К главному холлу. К дубовым дверям. Она выбежала на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий сыростью и приближающейся зимой. Она бежала по мокрой траве, спотыкаясь о корни, о камни, о саму себя. Ноги сами знали дорогу. Они бегали здесь тысячи раз — ночью, под мантией-невидимкой, с картой Мародёров в руках. Днём, после занятий, когда они сбегали от домашних заданий. Вечером, когда закат золотил верхушки башен. Она бежала к Чёрному озеру. К старому дубу. Туда, где они всегда сидели. Туда, где ещё час назад — или восемнадцать лет назад — она смеялась вместе с ними. Она добежала до дуба и упала на колени в мокрую траву под его ветвями. Здесь пахло так же — листвой, землёй, озером. Здесь всё было таким же, как тогда. Те же корни, выступающие из земли, образуя причудливые природные сиденья. Та же кора, покрытая мхом с северной стороны. Тот же вид на Чёрное озеро, тёмное и спокойное, отражающее первые вечерние звёзды. Но их здесь не было. Кейтлин зарыдала. Не тихо, не сдержанно — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Она обнимала руками ствол дерева, прижималась к нему щекой и плакала — о Джеймсе, о Лили, о Питере, о Сириусе, о себе, о том, что ничего не может изменить, о том, что она всё равно всё забудет. Она плакала так, как не плакала никогда — даже когда умерла мама, даже когда отец оставил её на произвол судьбы. Римус нашёл её здесь. Он выбежал из замка, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, с красными глазами. Увидел её фигуру у дуба и побежал, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме ужаса от того, что она снова может исчезнуть. Он упал на колени рядом с ней, обхватил её плечи руками, прижал к себе. — Кейтлин, — прошептал он, и его голос сорвался. — Кейтлин, я здесь. Я рядом. Ты не одна. Она билась в его руках — вырывалась, отталкивала, ударяла кулаками в грудь, что-то кричала сквозь рыдания. — Почему? — кричала она. — Почему они умерли? Почему я ничего не могу сделать? Почему я должна это забыть? — Потому что время, — сказал он, и голос его звучал надорванно, как струна, которая вот-вот лопнет. — Потому что время не щадит никого. Потому что это случилось, и мы не можем этого изменить. — А ты? — она подняла на него мокрое, красное, распухшее от слёз лицо. — Ты остался один? Все эти годы? — Один, — ответил он, и слёзы наконец потекли по его щекам — он не вытирал их. — Один, Кейтлин. Я потерял всех. Он замолчал, потому что не мог продолжать. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её мокрые волосы и заплакал вместе с ней — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали да по щекам текли слёзы, смешиваясь с мелкими каплями начинающегося дождя. Они сидели под дубом, обнявшись, и плакали. О прошлом, которого уже не вернуть. О будущем, которого не изменить. О друзьях, которых они потеряли. О том, что одна из них вернулась, но только для того, чтобы снова уйти. Ветер качал ветви старого дуба. Где-то вдалеке кричала птица. А они сидели и плакали, и мир вокруг них был серым, холодным и равнодушным. Потому что время не слушает слёзы. Потому что время идёт. Всегда. Не останавливаясь. Даже когда теряешь всех, кого любишь. Римус гладил её по голове дрожащей рукой и шептал что-то бессвязное — утешения, которые не могли её утешить. Он не знал, что сказать. Не знал, как сделать так, чтобы ей стало легче. Он знал только одно: он не отпустит её. Не сейчас. Не сегодня. Никогда. — Я вернусь, — сказала она наконец, когда рыдания стихли, превратившись в редкие всхлипы. — Я вернусь в своё время. И всё забуду. А ты останешься здесь. Один. Со своей памятью. Со своей болью. — Ты вернёшься, — согласился он. — Но сейчас ты здесь. Сейчас ты со мной. Этого достаточно. Хотя бы на сегодня. Кейтлин подняла голову и посмотрела на него. На его седые волосы, мокрые от дождя. На морщины вокруг глаз, которых раньше не было. На шрамы на лице, которые стали длиннее и глубже. На его усталые, печальные, заплаканные глаза. — Ты очень изменился, Рим, — прошептала она. — А ты — нет, — ответил он. — Ты такая же, как тогда. Такая же молодая. Такая же красивая. Такая же живая. Она слабо улыбнулась — первую улыбку за этот бесконечный, чудовищный день. — Дурак, — сказала она. — Дурак, — согласился он. Он снова прижал её к себе, и они сидели под дубом, под холодным дождём, обнявшись, как два последних человека на земле. Где-то далеко, в 1975 году, под этим же дубом, молодой Римус Люпин закрыл книгу и сказал: «Не понимаю, почему я до сих пор с вами общаюсь». И Кейтлин, живая и счастливая, рассмеялась, не зная, что ждёт её впереди. Но сейчас, сидя под этим же дубом, прижимаясь к плечу старого Римуса, она знала всё. И это осознание жгло её изнутри. Ветер всё выл. А они всё сидели и не отпускали друг друга.