Вкус жизни

Комната Джереми была окутана дымом, как старый чердак, забытый временем. Воздух казался плотным, почти липким, пронизанным запахом дешёвой смолы, травы и немного мятного табака. Всё пространство будто стало ватным, приглушённым — как будто сам мир осел в лёгкой прострации, в которой Джереми жил последние недели. Он не считал косяки — они были как глотки воздуха. Один за другим. Медленно, глухо, без особой цели. Только чтобы не чувствовать. Чтобы провалиться. Чтобы не думать о том, как всё изменилось. Он сидел на полу, скрестив ноги, вытянувшись спиной к кровати, устремив затуманенный взгляд в потолок. Окно было плотно закрыто, и теперь даже свет казался разбавленным дымом. Где-то за его спиной в пепельнице догорали фильтры, один за другим, как затухающие надежды. Его пальцы были пожелтевшими, ногти — обломаны, руки дрожали едва заметно. Он не чувствовал ни себя, ни мира. Только это медленное погружение в беспамятство, где было легче. Дверь распахнулась с лёгким скрипом, и в комнату вошла Елена. — Джер… к тебе…— начала она, но остановилась. Дым ударил в лицо, и на мгновение на её лице отразился тот ужас, который она так долго в себе подавляла. Он снова это делает. Обещал, клялся, умолял поверить… И снова делает. — Мы же договаривались. Никакой травки. — её голос дрожал, но не от гнева — от разочарования. — Травки. Но не сигарет. — глухо ответил Джереми, туша очередной косяк. Он даже не смотрел на неё. — Боже… Я не могу. С меня хватит. — прошептала она и вышла, оставив после себя тишину, которая давила сильнее, чем любой крик. Он вздохнул. Закрыл глаза. — Ты так и не сказала, кто там…— пробормотал. — Это я! — раздался знакомый, чуть насмешливый голос из-за двери. Он сразу открыл глаза. София. Светлая, живая. Будто чужая среди всего этого мрака. Она зашла в комнату, ловко прикрыв за собой дверь, огляделась, ухмыльнулась, скользнув пальцами по старой деревянной тумбочке, где когда-то они вместе хранили диски с глупыми фильмами, которые смотрели по ночам в наушниках, чтобы не разбудить Елену. Девушка была в коротких джинсовых шортах, белоснежном топе — слишком лёгком для ночи, но ей было всё равно. Джереми вздрогнул. Его взгляд скользнул по её фигуре, по свободному движению бёдер, по тому, как она перекинула волосы через плечо. В животе что-то болезненно скрутилось. Он резко сел, прикрываясь подушкой, как школьник, пойманный на плохой мысли. София подошла к подоконнику, облокотилась, смотрела прямо на него. Этот взгляд… он не был осуждающим. Не был жалостливым. Она смотрела по-другому — как будто не боялась его, как будто всё ещё помнила, кто он. И это пугало его сильнее, чем любой упрёк. Она потянулась к одному из косяков на столе. — Что, правда вставляет?— усмехнулась, словно играла. Он сразу подскочил. Схватил её за запястье. Резко. Косяк упал на пол. — Нет. — глухо. — Что нет? — спросила она, не отводя взгляда. — Не делай этого. — Почему?— на её лице была усмешка, но глаза были серьёзные. Он отвернулся. — Потому что это убивает. — Пауза. — Сначала голову, потом душу. Она молчала. Смотрела на него. Он стоял спиной, сжав кулаки. — Соф, ты не понимаешь. Сначала кажется, что это просто способ расслабиться. Потом — способ забыться. А потом ты уже не знаешь, кто ты, если не в дыму. Тишина стала тяжёлой. Девушка присела на кровать. Подняла с пола косяк. Посмотрела на него. И… не закурила. Вместо этого она достала из кармана обычную сигарету. — Я не про травку. Но… я хочу запомнить этот момент. Этот запах. Тебя.— прошептала она. — Может, мне и не нужно это делать. Но я сделаю. Не потому что хочу. А потому что ты — мой первый, чёртов Джереми Гилберт, и я хочу, чтобы ты навсегда остался со мной. Пусть даже в дыме. Она закурила. Медленно, глубоко. Он подошёл, сел рядом. Они молчали. Только огонёк сигареты мерцал в темноте. С того дня она курила. Но не потому что не могла бросить. А потому что в этом был он. Мальчишка, который проваливался в свои тени, но всё ещё был жив в её памяти. Мальчишка, с глазами, в которых она всё ещё видела свет, несмотря на весь дым, который он сам пустил перед собой. И в этой тишине, в этом пропитанном никотином детстве — они были по-настоящему близки. Утро выдалось по-необычному тихим. Мир будто затаился. Ни птиц, ни скрипов ставень, ни машин, ни шагов. Только легкий ветер, путающий волосы и ласково касающийся кожи, и мягкое тепло первого солнечного света, который с ленивой неохотой расползался по улицам Мистик-Фоллс. София стояла на веранде дома Гилбертов, с чашкой кофе в одной руке и дымящейся сигаретой из мелиссы, мяты и чабреца — в другой. Она курила медленно, словно растягивая этот утренний ритуал, будто в нем было что-то важное, почти священное. Дым стелился в воздухе мягко, обволакивающе, как тёплое одеяло воспоминаний. Она вдыхала не просто аромат трав — она вдыхала прошлое. Всё внутри неё сжималось от одной мысли: она вернулась. В этот дом. В это проклятое место, откуда когда-то сбежала, хлопнув дверью, оставив за собой слишком много невыраженного, непроговоренного, невыдержанного. Она вспоминала… как он тогда, после их разговора, после чая, просто вышел во двор и без слов сел за руль её кабриолета. Ни взгляда, ни жеста, даже не спросил, поедет ли она с ним. Он просто сел, будто знал, что она всё равно сядет рядом. И она села. Дорога тогда тянулась длинной вереницей серого асфальта, будто лента, ведущая обратно в старые грехи. Джереми не проронил ни слова. Не смотрел на неё. Только сжатые челюсти, напряжённые скулы и руки — боже, эти руки — жилистые, накачанные, как у кого-то гораздо старше. Он словно прирос к рулю, будто держался за него, чтобы не сорваться. А девушка смотрела на него. Пыталась не пялиться, но не могла оторваться. Фантазия жила своей жизнью: как она касается его губ, как обхватывает его шею, как пальцы скользят по рельефу его живота. И в тот момент он посмотрел на неё, мельком, и — черт! — усмехнулся. Тонко. Так, как будто прочитал каждую её грязную мысль. Щеки вспыхнули, как у школьницы. Она отводила взгляд, пряталась в окно, пока он ехал, будто ничего не было. А теперь — она здесь. Снова на веранде. Всё как раньше, но по-другому. Сигарета была не тем, что курила в детстве, не тем, что связывало её с Джереми. Это была трава для дыхания, не для забвения. Но даже она вызывала в груди лёгкое жжение — не от дыма, а от того, сколько всего осталось позади. Она позволяла себе обычные сигареты только в минуты полной пустоты, когда хотела вспомнить его, прежнего, того, кого сейчас словно не существовало. Солнце коснулось её глаз, и она прикрыла веки, затянулась, потянулась вверх, с лёгким хрустом позвоночника. На ней было только кружевное чёрное боди и халат поверх — лениво повязанный, почти раскрытый. Воздух царапал кожу прохладой, но она не чувствовала холода. Пока свет не исчез. Она открыла глаза — и замерла.  Перед ней стоял Джереми. В руках пакеты, лицо без выражения. Ни капли удивления, ни намёка на интерес. Он даже не посмотрел на её тело, не отметил откровенности одежды. Его взгляд сразу упал на сигарету в её пальцах. Морщинка между бровей. Хмурый выдох. Всё. Он фыркнул и прошёл мимо. Не сказал ни слова. Не задержался ни на секунду. А она стояла, будто её ударили. Что это было? Серьёзно? Ни взгляда? Ни насмешки? Ни «ты сошла с ума в таком виде выходить»? Он что, стал камнем? Или… его просто больше нет?  — Ну ты и кусок льда… — пробормотала она сама себе, затушив сигарету о донышко чашки и снова потянулась за газетой. Пальцы дрожали чуть-чуть. София уселась на диван, закинула ноги на ограду, но настроение уже ускользнуло, как песок сквозь пальцы. Листала газету рассеянно. Надеялась найти новости — пусть глупые, пусть мелкие. Что-то про новую кофейню. Про скидки. Про открытие магазина цветов. Но ничего. Только желтая пресса, и даже не про Мистик-Фоллс. Она вздрогнула, когда дверь снова открылась. Джереми вышел — в свободной майке, шортах, с наушниками в ушах. Влажные волосы, запах свежести и — как всегда — холодный взгляд. Он прошёл мимо, и на этот раз всё-таки сказал: — Не застуди себе ничего. Одета явно не по погоде. Сказал и исчез. Так быстро, что она даже не успела открыть рот. И вдруг девушка осознала — это не нормально. Ни реакций, ни времени на движение, ни банального человеческого тепла. Как он мог исчезнуть за секунду? Ещё секунда — и он уже за поворотом. София вскочила. Подбежала к ступенькам. Взгляд упал на экран телефона. Засекла время. Рванула. Побежала со всей силы. До поворота, где скрылся он. До того места, куда физически невозможно добежать за секунду. Она прибежала, задыхаясь, пальцы вцепились в телефон.30 секунд. — Нет… — прошептала. — Это… невозможно. Плечи задрожали. Истеричный смех сорвался с губ. Она развернулась, запрокинув голову к небу. Солнце било в глаза. — Что здесь творится?..— крикнула, но ей не ответили. Ни птицы. Ни машины. Ни дыхания. Только утро. Только она. И тишина, в которой всё это — всё, что казалось реальностью — медленно начинало трещать по швам. Спустя время София сидела за кухонным столом, подперев голову рукой, вглядываясь в дымящуюся тарелку пасты. Тот самый рецепт — их, точнее… теперь уже, наверное, её любимый. Томатный соус, жареный бекон, щедрая горсть натёртого пармезана, чуть базилика сверху. Всё, как она любила. Всё, как они делали когда-то вместе — наперебой бросаясь ингредиентами, смеясь, пробуя прямо с ложки, обжигаясь, ругаясь и влюбляясь снова и снова между плитой и столешницей. Сейчас же — мёртвая тишина. Только она и посуда. Когда она утром заглянула в холодильник, то не поверила глазам: всё нужное было уже там. Даже её любимая шоколадка с орехами. Та самая. Она замерла перед полкой, глядя на неё, как на откровение. — Совпадение, — сказала себе. Он не может всё это помнить. Аппетита не было, но она заставила себя сесть. Размотала вилкой пасту, вздохнула, сделала один маленький глоток — и едва не расплакалась. Смеха не хватало. Голоса его. Даже ворчания. Аромат еды только подчёркивал пустоту комнаты. Одна. И, возможно, держалась не за еду, не за привычки — а за того, кого больше нет. За прежнего Джереми, которого она помнила и к которому возвращалась в мыслях, как в укрытие. А может… она просто не могла отпустить. Может, пора это сделать. Может, пора увидеть, кто он теперь.  Тишина была такой вязкой, что звук двери, распахнувшейся в прихожей, заставил её вздрогнуть. Снова. Парень вошёл в дом, как будто был здесь впервые. Смотрел по сторонам, мельком бросая взгляды на мебель, стены, будто проверял — всё ли на месте? Всё ли не изменилось? Всё ли так, как должно быть? — Джер… — тихо позвала она. — Ты не голоден? Я приготовила пасту. Он продолжал движение, не останавливаясь. — Нет. — Если что, я оставила часть. Можешь разогреть. — Я не голоден. — резко, отрывисто. Он уже был на лестнице. София стиснула зубы, встала со стула, шумно отодвинув его. — Боже! Хватит вести себя как подросток! — выпалила она, шагнув ближе, к проёму между кухней и прихожей. Джереми остановился. Медленно, очень медленно обернулся. Его глаза были тёмными, будто в них не осталось ни света, ни былого тепла. Только холод, усталость и сдерживаемая ярость. — Ты же именно этого хотела, разве нет? — голос был тихий, но жёсткий. — Хотела, чтобы я вернулся. Чтобы всё стало, как раньше. Захотела — получай. Хотела старого Джереми? Вот он. Я здесь. В этом чертовом доме. С тобой. По твоему желанию. Что ещё тебе надо?! Она замерла. — Я… я хотела… — Ты не знаешь, чего ты хочешь, София. — перебил он. — Ты застряла во мне, которого больше нет. А я… Я уже не мальчик из твоих воспоминаний. Парень сделал шаг вниз, навстречу ей, но не приблизился. Между ними всё равно была пропасть. — Ты всё еще пытаешься кормить меня пастой, будто я голоден. Пытаешься влюбиться в мои старые привычки, будто они — это я. Но ты даже не пытаешься узнать, кто перед тобой сейчас. Она смотрела на него, как на чужого. Словно он снял маску, и под ней оказался не он, а кто-то другой. — А может… — она вздохнула, — может, я боюсь узнать. Джереми только покачал головой. Не разочарованно — устало. Он ничего больше не сказал. Просто отвернулся, взял рюкзак с крючка и пошёл наверх. Шаги тяжёлые, каждый отдавался в стенах дома, как пульс раздражения. София осталась внизу. Плечи поникли, руки бессильно повисли вдоль тела. Её ноги как будто вросли в пол. — Чёрт… — выдохнула она и села обратно за стол. Глаза защипало. Она сжала губы, чтобы не заплакать, но слёзы всё равно навернулись. Потом — резко встала и тоже пошла вверх, но не к нему. В свою комнату. Хлопнула дверью. Замок щёлкнул. В доме снова наступила тишина. Та, в которой не слышно было даже дыхания. Каждый — в своей комнате. Каждый — в своей обиде. И в своём одиночестве. Он захлопнул дверь с таким усилием, будто хотел оставить весь мир — весь этот гниющий, лживый, гнетущий мир — по ту сторону дерева и краски. Но дверь не спасала. От прошлого не убежать, не закрыться, не запереть. Оно уже внутри, оно — в его дыхании, в дрожи рук, в рваном биении сердца. Джереми замер на пороге своей старой комнаты. Он вернулся в детство. Но не в светлое. Не в то, где они с Еленой гонялись друг за другом по дому, где он, босой, прыгал с лестницы на первый диван, а потом ел печенье, тайком украденное из кухни. Нет. Его детство, его юность — пропитаны смертью. Комната выглядела так же, но он — нет. Он уже не был тем мальчишкой, который здесь когда-то спал, мечтал, слушал музыку и писал бессмысленные строки в дневник. Он был тем, кого убили. Тем, кого воскресили. Тем, кто вернулся — но не полностью. Шаг. И всё обрушилось. Удар за ударом — не кулаками, не пальцами, не телом. Памятью. Как Бонни смотрела на него, когда он уходил в иной мир — и как кричала, когда его тянули обратно. Как стало холодно, не телу — душе. Как он впервые почувствовал голод крови. Как его тело не слушалось, как он забывал, кто он есть, когда впервые ощутил жажду убийства. Как проклинал себя каждую ночь после того, как стал охотником, каждую ночь после того, как снова и снова видел в снах лица убитых вампиров. — Я же просто хотел… жить… Он сел на кровать, сгорбившись, сжимая голову руками. Плечи дрожали, словно от мороза. И потом он закричал. Звериный, глухой крик, зажатый подушкой, чтобы не услышали, чтобы никто не увидел, насколько он сломлен. Громкий внутри. Беспомощный. Он кричал, как будто хотел вырвать всё это из себя: смерть, воскрешение, страх, ненависть к себе, к миру, к тому, кем он стал. Он лежал долго. Пустой. Остывший. Умерший внутри вновь. Но был голод. Простой, земной, почти человеческий. Джереми поднялся, шатаясь, словно старик. И пошёл на кухню. Пахло пастой. Её пастой. София… Он сел за стол. Перед ним — её блюдо. Простое, домашнее. То самое, которое она готовила, когда была счастлива. Томатный соус. Бекон. Пармезан. Тёплая, земная еда. Взял вилку. Осторожно, будто боялся разрушить что-то хрупкое. И с первым кусочком — вспышка. София, вся в муке, в коротких шортах, с повязкой на волосах, машет ложкой, спорит с ним о соли. Смеётся. Пихает его в плечо. Готовит не по рецепту, а по ощущениям. И он… он тогда улыбался. Он тогда ещё мог. С ней он забывал, кем стал. Он был… просто Джереми. Просто парень. И от этого в груди защемило так сильно, что кусок в горле встал. — Я ушёл от Бонни. Я потерял Софи. Я потерял себя. Он отложил вилку, сжав руку в кулак. Как я вообще ещё жив? Чем я стал? И почему, чёрт возьми, она всё ещё смотрит на меня так, как будто во мне есть что-то хорошее?.. Он опустил голову на руки. Глаза закрылись. Пусть хоть сейчас… хоть сейчас будет немного тепла. Хоть во вкусе. Хоть во воспоминании. Хоть в её улыбке в голове. Пусть ненадолго. Пусть не навсегда. Но пусть будет.