Тепло твоих рук. 6й Курс

Лето 1996-го года в Британии не заканчивалось. Оно тянулось той же тягучей тревогой, как и тёмные облака, что неделями висели над Уилтширом, не решаясь пролиться дождём. Мир задыхался, ожидая бурю, и волшебники тоже. Драко Малфой стоял у окна Малфой-Мэнора, расстёгивая манжету на новенькой мантии, чувствуя, как в груди сжимается какой-то тяжёлый, холодный ком. Он сидел там всё лето, каждый день становясь тяжелее. Он знал, что это страх, но позволить себе назвать его по имени, значило бы признать слабость. А Малфои никогда не признавали слабости. Люциус сидел за массивным письменным столом, из дорогого дерева, и перечитывал официальные письма из Министерства. Письма, которые теперь уже ничего не скрывали: ни угроз, ни требований, ни новых порядков. С того момента, как Тёмный Лорд вернулся, Люциус стал осторожнее. В нем появилось что-то отдаленно напоминающее мягкость, и именно эта мягкость пугала Драко куда сильнее, чем крик или ярость. — Ты готов? — спросил его Люциус, не поднимая на него глаз. — Конечно, — слишком быстро ответил Драко. Тогда отец все же посмотрел на него и это движение было хуже выговора. Серебряные глаза, почти как его собственные, смотрели так глубоко, будто видели то, что сам Драко пытался в себе утопить. — В этом году ты должен быть внимательнее, чем когда-либо, подойди к этому с еще большей ответственностью, — произнёс Люциус. — Я знаю. В сложившийся тишине, Люциус сказал то, чего Драко так боялся услышать: — Особенно в вопросах, касающихся… привязанностей. Он будто бы произнёс слово, которого и вовсе не должен был говорить. Драко непроизвольно резко вдохнул, воздух проник в его легкие, а недосказаность висевшая между ними обжигала своей правдой. Но Люциус не остановился на сказанном: — Иногда мы привязываемся к тем, кто способен стать… для нас слабым местом. Он говорил спокойно, почти мягко и от этой мягкости у Драко внутри всё сжалось, было непривычно слышать эти ноты в голосе всегда сдержанного отца. — В такие времена - слабые места опаснее врагов, — тихо добавил отец, снова опуская взгляд к письмам. — И не все… такие слабости переживают. Сердце Драко ёкнуло так, будто это был последний его удар, он даже не успел ответить, ладони сжались в кулаки сами собой. Она. Нервная, сложившаяся атмосфера давила на виски. Люциус не называл имени, но сказал больше, чем если бы назвал его. Именно в этот момент воспоминание, такое острое, как заноза, прорвалось сквозь стены Мэнора.

***

Флэшбек. Летнии каникулы после 5 курса. Драко вернулся в Мэнор после событий в министерстве. Дверь с грохотом ударилась о стену, Драко буквально влетел в кабинет, словно его швырнуло собственной яростью. Люциус в этот момент стоял у камина, спиной к нему, даже не вздрогнул и не повернул головы. Он будто ожидал стать свидетелем этой сцены. — Ты спас её, — выдох Драко прозвучал как рык. — Ты… должен был её ... не знаю...ранить ...напасти..или какой там у тебя был приказ? Ты должен был… Люциус повернулся к нему медленно, почти лениво, так как поворачиваются только те, кто давно решил, что ничто их уже не удивит. — Я не должен ничего. Голос его звучал спокойным и тихим, лицо не выражало никаких эмоций, и от этой пустоты у Драко дрогнули веки, он шагнул ближе к отцу. — Почему? — выдавил он глухо. Люциус бросил на него долгий и честный взгляд, слишком прямой, словно видел всю правду, которую Драко с завидной регулярностью, тщетно пытается спрятать от самого себя. — Потому что ты бы стал пеплом, — сказал он наконец. — Если бы она умерла у меня на глазах, в паре метров от меня, ты бы рассыпался. И я бы потерял сына быстрее, чем от любого проклятия. Слова ударили больно, точно по центру, туда где Драко так тщательно закрывал трещину. Он дернулся от этих слов, словно от удара. — Это мой риск, отец. Мой. Я не хочу, чтобы моя глупость стала вашим приговором. Я сделаю все что от меня требуется. Если я втянул себя в гибель то это моя вина. Только моя. - голос Драко дрожал. Люциус резко схватил его за ворот, рывком притянув ближе и прорычал прямо ему в лицо. — Ты ошибаешься. Глаза его сверкнули сталью, он был полон ярости. Гнев окутывал и заполнял собой все пространство. — Я твой отец. И я не позволю тебе уничтожить себя так же, как когда-то уничтожал себя я. Драко с яростью сбил его руку с себя. — Ты сам говорил, что она тянет меня в бездну! — Да! — резко бросил Люциус.— Потому что я вижу, какую именно бездну ты решил выбирать. Я так же вижу, что этот выбор НЕ ТВОЕ, сын. Драко замер, словно воздух вокруг стал плотнее. Люциус медленно выпустил его из стального захвата и голос его стал тише, почти болезненно мягким, таким редким тоном, который он позволял себе. — Я говорил тебе прекратить больную привязанность, или зависимость, называй это как хочешь, — напомнил он, не отводя взгляда. Он выждал минуту. — Но я никогда не говорил тебе переставать любить. Драко медленно вдохнул и выдох не вышел. Люциус опустил взгляд, кажется это случилось впервые за разговор. — Я давно понял, — продолжил он тихо, — И я… ничего не могу с этим сделать. Он поднял глаза снова и в них была не слабость, а трагическое, взрослое, выстраданное принятие. — Но не забирай мои бои, по твою душу Драко. Я сам жил, разрываясь между любовью и выживанием. Я сам предавал себя, делая выбор между сердцем и жизнью. Не повторяй за мной. Не ставь себя под удар ради того, что должен защищать я. Сказанное давалось ему с особой тяжестью, он будто ощущал себя, как знойное солнце, которое осушало оазисы в пустыне. Слова падали тяжёлыми камнями. — Ты мой сын, единственный наследник Малфоев и чертовых Блэков, — сказал Люциус очень тихо. — И пока я жив, я буду стоять между тобой и той смертью, к которой ты так упорно бежишь. Драко смотрел с тревогой, потом опустил голову. Его плечи дрогнули, если бы он мог позволить себе всхлип, он бы несомненно это сделал. Но он был гордым носителем своего рода и единственное, что он мог позволить себе, это дернуть плечами едва заметно, но достаточно, что бы его отец заметил. Люциус тихо добавил: — Ты любишь её. И я принял это, но это делает тебя уязвимым, Драко. И еще кое что… Я не позволю судьбе повторить мою историю… на тебе. Это был первый раз, когда Люциус Малфой признал поражение не перед врагом, а перед человеческими чувствами своего сына.

***

Оставщись один в кабинете, Люциус погрузился глубоко в свои мысли. Он был слишко умен, чтобы не понимать очевидного — любая связь, любое чувство, любая дрожь в голосе, всё это могло стать дверью, в которую Тёмный Лорд войдёт без стука. Если Темный Лорд будет их подозревать, то заглянет в голову его сына. Чувства делают слабым, Драко может быть ослеплен, и тогда … всё будет как на ладони. Особенно то, что мальчик считает самым дорогим. Люциуса передёрнуло, но не от страха, а от глубокой, старой брезгливости. Волдеморт презирал любовь, считал её слабостью, ошибкой. Именно поэтому он её не понимал и именно поэтому не мог разрушить её. Нет..., вместо этого он разрушал тех кто ее в себе носил, и делал это с особым холодным удовольствием. Мысль о том, что Драко может быть разобран по кусочкам чужой волей просто потому, что кому-то вздумалось нащупать его привязанность… Эта мысль рвала Люциуса изнутри.

***

Флешбек. Момент, когда он впервые понял, что любит Нарциссу. Он помнил ту встречу так, будто она застыла в янтаре времени. Дом Блэков всегда был слишком громким. В нем всегда был слышен смех Беллатрисы, который резал воздух как стилет. Андромеда часто спорила с кем-то о чистоте крови, и от этих споров голоса поднимались всё выше. Но в самом центре этого хаоса была она. Нарцисса. Тонкая, неподвижная, как вырезанная из слоновой кости. В её спокойствии не было холодности, там был выбор. Тончайщая, уверенная дистанция, которой она владела лучше любой королевы. Она не бросала взглядов, не играла ресницами, не пыталась привлекать внимание. Она не нуждалась в чужом внимании. И именно это притягивало к ней внимание, сильнее чем к другим. Люциус смотрел на неё и понимал, почему две её сестры воплощение огня и бури меркнут рядом с ней. Беллатриса была стихийным безумием, а Андромеда порывом живого ветра. Но Нарцисса…она была тишиной между двумя раскатами грома. И он тянулся к этой тишине, как утопающий к воздуху. Люциус помнил, как однажды ночью он сидел в карете, держась за серебряную рукоять трости и вдруг понял, что в его голове больше нет расчётов, выгоды и планов. Там была только она. — Если я потеряю её… — подумал он тогда, внезапно за много лет чувствуя настоящий страх. — Это уничтожит меня сильнее, чем любая война.

***

И сейчас, глядя на Драко, Люциус ясно видел то, что сын подступил к той же черте, к которой когда-то подошёл и он сам. Но между ними лежала пропасть. Когда-то его собственный выбор был чистым, правильным и был будто благословлённым самой судьбой. Любовь к Нарциссе была безопасной гаванью, а не приговором. Она была линией света среди тёмного мира, чем-то идеальным, ясным, допустимым выбором, который укреплял, а не разрушал. У Драко же всё было иначе. Его чувство несло кровь, риск, тайну. Оно было не наградой, а опасностью. Не убежищем, а мишенью. Она больше ощущалась, как проклятье от которого он никак не может и не желает избавится. Любовь Люциуса спасала. Любовь Драко — могла уничтожить.

***

Поезд резко дёрнулся и тронулся оставляя Лондон позади. Сквозь стекло мелькали улицы, и в каждом отражении Драко видел себя — слишком спокойный, слишком ровный, слишком похожий на человека, который всё контролирует. Однако он не контролировал ничего. В их купе было тепло, пахло новым пергаментом и дорогими парфюмами Блейза привезенными им с Италии. — Ну что, новый школьный год, новая политика, новые неприятности? — лениво протянул Забини, вытягиваясь на сидении как кот. — Никаких неприятностей, — хмуро отозвался Драко. — Пока мы сами их не создадим. Тео Нотт оторвал взгляд от газеты. В его голосе всегда звучала осторожность, но не трусость: — Уже ходят слухи, что Министерство собирается пересматривать правила безопасности. После июня все помешались. — Они и должны были, — хмыкнул Блейз, — раз он вернулся. Дафна, сидевшая у окна, не оторвала взгляда от журнала, но слушала их разговор. — Все говорят. Но никто ничего не знает. Скучно. Трейси Дэвис, которая тоже оказалась с ними в одном купе, щёлкнула ногтем по стеклу. — Главное, чтобы нас это не касалось. Мы тут учиться приехали, а не участвовать в политике. Драко фыркнул от такой наивной мысли. Они явно не понимали всего масштаба, и он не хотел, чтобы понимали. Он чувствовал себя так, будто весь поезд наполнен дымом и только он один видит его и чувствует, как он душит. Блейз ударил его локтем, отгоняя от него едкие мысли. — Ты весь год собираешься быть таким мрачным? Мы ещё даже не доехали, а у тебя уже вид человека, который проснулся на заседании Тёмного Лорда. Драко напрягся, будто эти слова были ударом под дых. Однако Блейз быстро добавил: — Шучу. Расслабься, Малфой. Тео решительно сменил тему: — Читал, что Поттер снова будет выделываться. Похоже, его назначили лицом сопротивления. Драко хотел ответить, но замер. Он почувствовал лёгкий сдвиг воздуха, это было еле заметное движение. Он знал это ощущение, слишком хорошо понимал откуда оно взялось. Мантия-невидимка. Он не повернулся, не дернулся. Он просто чуть сжал челюсть. Я знаю, что ты там, Поттер. И я знаю, что ты слушаешь. Он резко сменил тон на холодный, язвительный и громко показательно заявил. — Поттер уже давно живёт на внимании публики. Ему бы медаль за тщеславие, а не за храбрость. Трейси ухмыльнулась, Дафна продолжала равнодушно листать журнал. Блейз едва заметно покосился на Драко, он всегда понимал его лучше всех, считывал только по его эмоциям все, что было нужно. И сейчас он тоже понял игру. Но Тео вдруг сказал тихо. — Если честно… мне его жаль. Быть избранным звучит красиво, пока ты не понимаешь, что это значит. Драко почувствовал, как внутри кольнуло. Жаль. Это слово лучше всего описывало, то что он чувствовал к самому себе. Тут дверь купе приоткрылась, и всё пространство заполнил гул коридора, чьи-то голоса и смех. В дверях показалась знакомая макушка с пышными, волнистыми волосами, которые, как оказалось, за лето успели еще больше отрасти. Драко замер, любуясь, ей явно шла эта длина. Гермиона Грейнджер. Она, еще не переоделась в школьную форму, ещё без мантии, в магловской одежде, стояла в дверях их купе и в этом мимолётном моменте он увидел её такой, какой никто — НИКТО — никогда не увидит: естественной, живой, прекрасной…и самой опасной. Для него. Их глаза встретились всего на полсекунды. Этого хватило, чтобы сердце сделало кульбит. Это было их общее проклятие, ведь везде и всегда они находили именно глаза друг друга. Блейз заметно приподнял бровь, Тео откашлялся, Дафна наконец подняла взгляд от журнала и выглядела удивленной. Гермиона отвела глаза, смутилась, пробормотала извинение и исчезла в коридоре. Драко смотрел ей вслед так, будто кто-то вырвал у него кусок груди. Блейз пересел ближе к нему, и тихо задал вопрос, конечно же который имел скрытый смысл, понятный только троим в этом купе, для других же он звучал совершенно обычно: — И…как мы собираемся жить этот год? — Никак, — бросил Драко глухо. — Просто дожить. Поезд нырнул в туннель. Окна потемнели. Их разговоры уже начинали тенью ложиться на то, что ждало каждого из них в Большом зале. Когда поезд замедлил ход перед Хогсмидом, Драко задержался в коридоре, как будто что-то или кто-то ещё оставался в купе. Он вернулся в пустое купе, постоял секунду, вслушиваясь в воздух. И произнёс тихо, почти лениво: — Петрификус Тоталус. Тело Поттера с глухим звуком, упало тяжело, как мешок с книгами. Мантия соскользнула с плеч и Гарри остался лежать в узком проходе, с широко раскрытыми глазами, глядя на потолок не в силах пошевелиться. Драко подошёл ближе и уже спокойно, без эмоций на лице, хотя внутри всё кипело, тихо, почти шепотом сказал: — Держись подальше от меня, моих друзей и моей семьи. И от… того, что тебя не касается. Потом просто ударил. Быстро. Резко. Гулкий звук раздался, когда похоже он сломал Поттеру нос костяшками пальцев. Это было сделано без злости, он был внешне спокоен. Будто это было просто обыденной необходимостью, как если нужно было бы подписать документ. Дверь сдвинулась. — Пошли, — спокойно сказал Тео, заглянув во внутрь. Блейз стоял рядом, наблюдая, чтобы никто не увидел. Они втроём вышли, оставив Поттера обездвиженным, с кровью под носом и распахнутыми глазами. Шум Большого зала перекатывался под сводами, когда дверь резко распахнулась. Ученики обернулись на этот звук и тут же поднялся шёпот. Гарри Поттер, с разбитым, иссиня-багровым носом, весь в пыли, с перекошенными очками, влетел внутрь, едва не споткнувшись. Гермиона первой тут же вскочила с места. Она затараторила, не дожидаясь даже ответов на заданные вопросы. — Гарри! Что с тобой случилось? Кто это сделал? Ты… ты видел нападавшего?! Гарри, морщась от боли и с яростью в глазах, только прошипел: — Малфой. Рон встал так резко, что опрокинул кубок с тыквенным соком. — Вот ублюдок! Я знал, что он что-то замышляет! Шум почти полностью заглушил разговоры за столами. Гарри сел, прижимая салфетку к носу. Гермиона опустилась рядом, глядя строго, но тревожно. — Гарри, я же тебе говорила! Она взяла его за локоть, чтобы он не размахивал руками. — Ты опять полез в то, что тебе только кажется подозрительным! Это всё твои фантазии! Твой… взвинченный рассудок! Зачем ты вообще пошёл к нему? Гарри раздражённо выдохнул, но голос дрожал от боли: — Я так ничего и не узнал! Он… он явно что-то скрывает! Он поднял глаза на неё остро, подозрительно. — А ты вообще зачем заходила к слизеринцам? Гермиона напряглась, это длилось лишь секунду, но Гарри успел заметить. — Я… — она выпрямилась. — Ты пропал, Гарри. Мы тебя звали, искали, но ты не откликался! Я подумала, что ты мог попасть в неприятности, и пошла проверить другие вагоны. Вот и всё. Рон ещё бурчал что-то о «мерзких Малфоях». Наконец Гарри откинулся назад, всё ещё зажимая нос. — Ладно… Но лицо его снова ожесточилось. — Но я всё равно доберусь до правды. Он что-то скрывает. Я уверен! И я узнаю, что именно. Гермиона отвернулась, но внутри неё всё сжалось в узел. Потому что Гарри не ошибался. Драко действительно что-то скрывал. Но правда была не в том, что мог себе представить Гарри Поттер. Она посмотрела через весь зал и увидела Малфоя. Пэнси Паркинсон сидела так близко к Драко, будто пыталась занять все пространство вокруг него, его дыхание вдох за вдохом как что-то, на что она считает имеет право. Драко, с тем холодным спокойствием, что бывает лишь у людей, привыкших иметь власть, лениво чертил что-то вилкой по тарелке, делая вид, что слушает спор Забини. Но его левая рука была фактически пленена. Четрова слизеринка впилась в его рукав, как плющ, с настойчивостью, граничащей с отчаянием. Её пальцы побелели так сильно, что казались фарфоровыми. И тогда их взгляды столкнулись. Пэнси наклонилась к Драко, её волосы скользнули по его плечу, а губы едва коснулись его уха. Что она прошептала было известно только им двоим, но по тому, как Драко дернулся, стало ясно: слова были выбраны неслучайно. Он поднял глаза. Медленно. Будто через силу. Будто споря сам с собой, встретился взглядом с Гермионой. В этот миг для него исчезли все звуки: шум, спор Забини, навязчивое присутствие Панси. Только он и она. Остро, больно, неизбежно. Гермиона почувствовала, как что-то заныло внутри. Пальцы сами сжались в кулак под столом так сильно, что ногти впились в кожу ладони. Она всё же успела заметить, как по лицу Драко прошла тень, взгляд его померк, а черты застыли в холодной, безжизненной маске. Он резко отвёл глаза, как будто взгляд на неё был роскошью, которую он не может себе позволить. Наклонился к Пэнси близко и показательно. И что-то тихо, чётко произнёс ей на ухо. Пэнси замерла на секунду, словно не веря в собственное счастье, а потом её щёки вспыхнули ярким, самодовольным румянцем. Она улыбнулась торжественно, даже вызывающе и медленно выпрямилась, будто отмечая свою победу. Отодвинувшись от Драко так, чтобы все увидели этот жест уверенности, Паркинсон плавно поднялась с места, деликатно поправляя мантию как будто готовилась к выходу на сцену, уверенная в том, что весь зал смотрит только на неё. Он чувствовал взгляд Гермионы ещё до того, как посмотрел в её сторону. Этот взгляд был до боли знаком ему. Мягкий, тёплый, правильный, он будто резал его душу сильнее, чем любое проклятие, которому он пытался себя научить последние месяцы. Его грудь на мгновение сжало, будто кто-то с силой дернул за нить, которую он всеми силами пытается оборвать. И только тогда он отвернулся, движение выглядело почти резко, почти грубо, словно ударил сам себя. Он наклонился к Пэнси. Она ждала этого момента всю жизнь. Он видел её торжество и ему стало мерзко. Но так надо. — Паркинсон, спасибо за поддержку и письма этим летом. Это важно для меня правда. Можешь идти, — произнёс он ровно, подчеркнуто холодно. Это была не нежность, не флирт, не обещание. Это было «уведи от меня взгляд всех, кто на нас смотрит». Но Пэнси услышала другое. Она всегда слышала то, что хотела слышать. Её румянец, выступивший на скулах, прямо сейчас был его личным отчаянием. Он не хотел делать ей больно. “Ты правда веришь, что это что-то значит? Салазар, Паркинсон… Ты просто ширма...” Он оборвал мысль. “Мне нельзя даже думать об этом.” Ее сцепленные руки под столом дрожали. Грудь сжалась так сильно, что казалось, она не сможет вдохнуть. Ей не было дела до Пэнси, её будто не существовало. Ей было важно только то, как Драко отвернулся. Вот этот резкий жест, будто он ломает внутри себя что-то правильное. Будто отсекает её. Будто делает выбор. Его шёпот Пэнси врезался в сердце даже без слов. Но хуже всего было другое. То, что он сделал это нарочно. Холодно. Жестко. Рассчитывая каждый сантиметр. И всё равно… она видела правду. Тень на его лице отразилась на долю секунды болью, тот мимолетный взгляд, который он не успел спрятать. “Почему ты делаешь это? Почему именно так?” Её дыхание сбилось. Она отвернулась, глотая горький ком обиды в горле, но ощущение жжения под кожей, их невидимой связи, не исчезало. “Я не должна так реагировать… но почему так больно?” — О Мерлин… опять начинается, — пробормотал Блейз себе под нос, наблюдая, как Драко делает вид, что ему интересна Пэнси. Он видел секундную растерянность Драко. Видел, как тот ударил себя взглядом Гермионы и как затем спрятался за ледяной маской. Он тихо выдохнул: — Идиот… ты.. оба идиоты… Тем временем Теодор не сводил взгляда с Гермионы. Он видел, как ей больно и ему стало зябко от мысли, что Драко делает это сознательно. Он сгорит на этом, и она тоже, подумал Тео. Дамблдор мягко хлопнул в ладони, призывая всех к тишине. — Добро пожаловать домой, дорогие ученики. Прежде чем мы приступим к трапезе, необходимо объявить тех, кто понесёт ответственность за порядок в школе. Гермиона ощутила привычное волнение, даже спустя год это звание было тяжёлым, но важным. Дамблдор продолжил. — Гриффиндор: Гермиона Грейнджер и Рон Уизли. Стол аплодировал. Рон покраснел, а Гермиона одобрительно улыбнулась. Потом Дамблдор повернулся к Слизерину. — А теперь… Слизерин. Пауза. — Старостами в этом году назначаются… Дафна Гринграсс… и Драко Малфой. Гул прошёл по залу, как накат волны. Дафна медленно подняла взгляд, он был спокойный, почти ледяной. Блейз одобрительно свистнул. Тео довольно усмехнулся. А Драко…Он сидел неподвижно. Словно слова директора пробили его сердце. Он не ожидал этого. Он не хотел этого. У него вообще блять никто не спросил! Но стоило ему поднять глаза и увидеть реакцию зала, он мгновенно натянул ледяную маску Малфоя. Рон за столом гриффиндора возмущенно и нервно выдохнул: — Он? Староста? Да что за…Он же самый… самый отвратительный слизеринец из всех! Как он вообще получил значок? Это же издевательство! Гермиона не слушала. В её горле застрял комок, а грудь в очередной раз болезненно сжалась. Почему Дамблдор выбрал именно его? Что это теперь значит для них двоих? Дафна коснулась его локтя Драко молча, будто говоря «пойдём, нас вызывают». Гермиона шла к учительскому столу ровно так, как её учили, манерно, но внутри всё трясло. Сердце билось часто, звучало как стук копыт, отдававшийся в горле и висках. Драко приближался с противоположной стороны. Идеальная осанка, ледяное лицо, безукоризненность, за которой он прятался как щитом. Но под этой маской… внутри всё билось, ломалось, рвалось наружу. Он шёл, будто каждое его ребро сжимали кольцами. Серебристые коробочки на столе сверкнули в свете свечей. Дамблдор мягко улыбнулся. Гермиона протянула руку, тонкое запястье, лёгкое движение , но дыхание у неё сбилось ещё до прикосновения. Драко поднял руку одновременно с ней. Одно мгновение. Один удар сердца. И их пальцы встретились. Не столкнулись — нашли друг друга. Как будто руки сами знали, куда им стремиться. И в это мгновение она ощутила тепло его кожи, такое живое, такое опасное, но родное до боли. Она почувствовала его запах так остро, что у неё закружилась голова: мята, холод и древесина. Он почувствовал аромат её волос, книжной пыли, лёгкий запах жасмина и весеннего солнца. И мир рухнул к чертям. Гермиона. Салазар, Гермиона. Его мысли рванулись, как сорвавшийся, долго сидящий на цепи агресивный зверь: Чёрт. Чёрт, что ты делаешь со мной. Почему я всё ещё помню, как ты дышишь, когда обнимаешь крепко. Почему твоё тепло прожигает меня, будто между нами нет тишины. Чёрт возьми, я ... Я… люблю. Боже, как же люблю. У Гермионы внутри вспыхнуло так же ярко, мгновенно, и достаточно, чтобы мир качнулся: Не сейчас. Не здесь. Не смотри на него так. Не чувствуй это...Вкус его губ, воспоминания о том, как он прижимал её к себе, Но ты же… ты же скучала. Она скучала по нему настолько, что было физически больно. Воздух вокруг них стал плотным, почти вибрирующим. Драко отдёрнул руку. Он отступил, как если бы его ударили током. Жёстко. Быстро. Резко. Гермиона опустила взгляд, чтобы никто не видел, как у неё дрожат ресницы, а в глазах стоят слезы. Никто ничего не заметил. Ни Рон. Ни Гарри. Ни весь зал. Только Дамблдор вплёл пальцы в замок и наблюдал, словно это было подтверждение того, что он уже знал и так знал. Между этими двумя больше, чем они смогут уничтожить. Они разошлись. В разные стороны. С каждым шагом казалось, что кровь стала тяжелее течь по венам. Драко не оглянулся, но его мысли резали изнутри: Нельзя. Не сейчас. Не её. Но, Салазар… Как же я тебя помню. Гермиона тоже не обернулась, но пальцы на её руке ещё долго чувствовали тепло, которое она пыталась забыть всё лето.