Звёзды, которые нельзя назвать

Большой зал шумел, наполненный запахами густого супа и свежевыпеченного хлеба, но для Гермионы все звуки будто рассыпались, не долетая до неё. Реальность казалась ватной и далекой, потому что всё её существо было сосредоточено на одном ощущении. Она чувствовала взгляд. Упорный, тяжелый, такой долгий, что его уже нельзя было игнорировать. Рон. Он перестал жевать, застыв с куском хлеба в руке. Его глаза буравили её, словно он пытался прочитать тайные послания, проступающие между строчек на её коже. Его подозрительность была почти осязаемой, она вибрировала в воздухе, заставляя вилки сокурсников звенеть громче. — С тобой всё нормально? — наконец спросила она, заставив себя поднять взгляд. Голос прозвучал ровно, но внутри всё натянулось, как струна. — А с тобой? — выплюнул он слишком громко, для обычного разговора за обедом. Гермиона моргнула. Пауза затянулась, становясь опасной. — Да, — выдохнула она, пытаясь придать лицу выражение безразличия. — Да? — Рон не унимался. Он ткнул вилкой в воздух, подчеркивая каждое слово, а потом резко подался вперед, указывая подбородком в сторону её шеи. — Тогда почему у тебя… это? Его голос сорвался, стал тише, но в этой тишине было больше остроты, чем в крике. Гермиона похолодела. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Она судорожно поправила шарф. — Это… — она сглотнула, чувствуя, как ложь застревает в горле колючей проволокой, — я ударилась. Рон прищурился так, будто пытался пробить её защиту прямым взглядом. В его глазах не было сочувствия, только болезненное, острое подозрение. — Интересно. Обо что? О чьи-то губы? Гарри перестал ковырять картошку. Он смотрел на них обоих измотанный, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел как человек, которому смертельно надоело быть посредником между огнём и керосином, вечно туша пожары, которые они разводили на пустом месте. — Рон, хватит, — сказал он низко, предупреждающе. Но Рон уже не слышал. Его мир сузился до этой бледной отметины на шее Гермионы. — Ты что-то скрываешь, — шепнул он горячо, почти отчаянно, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах тыквенного сока. — Ты думаешь, я идиот? Гермиона почувствовала, как что-то внутри окончательно обрывается. Громкий гул Большого зала превратился в белый шум. Она не могла сказать правду. Всё, что она смогла это встать. Резко. С глухим стуком собрать книги в охапку, не заботясь о том, что пергаменты торчат в разные стороны. Она не посмотрела ни на Гарри, ни на Рона. Когда она уходила, её шаги отдавались в тишине, возникшей вокруг их места, гулко и слишком громко. Словно она шла по тонкому льду, который трещал под каждым движением. Гарри молча опустил взгляд в тарелку, словно уже давно предчувствовал бурю. А за слизеринским столом, в самом дальнем конце, светло-серые глаза следили за ней до тех пор, пока он не заставил себя отвернуться. Женская спальня пахла лавандой, тёплыми пледами и вечерним светом. Джинни сидела на своей кровати, поджав ноги под одеяло, ее огненные, длинные и распущенные волосы были чуть растрёпанны после тренировки. Она выглядела так, будто давно ждала этот разговор. — Гермиона. — Она хлопнула ладонью по матрасу. — Садись. Гермиона поставила книги на тумбочку, вздохнула и села рядом, будто шла на допрос. Джинни постучала пальцем по покрывалу — ритмично, оценивающе. — Малфой сегодня смотрел на тебя трижды. Гермиона моментально вспыхнула. — Нет, он… Джинни подняла руку. — Не пытайся, милая. Я видела. Он смотрит на тебя… так, будто знает о тебе что-то, чего не знаешь даже ты. Гермиона дернулась. — Это ерунда. У него просто… свои дела. И…. — Гермиона. — Голос Джинни стал мягче, но серьёзнее. Она наклонилась вперёд. — Я видела, как он прошёл за твоей спиной в коридоре. Он даже не повернул головы… но корпус… весь… на секунду напрягся, будто удерживал себя, чтобы не… — Джинни! — Гермиона почти улыбнулась от нервов. Однако она была бы не она, и поэтому Джинни спокойно закончила: — …коснуться тебя. Наступила давящая тишина. Гермиона опустила взгляд на свои руки и зажмурилась. Джинни вздохнула и села ближе. — Послушай. — Она сбросила ногу с кровати, облокотилась на подушку. — Я сейчас встречаюсь с Дином. И да, мы…, — она сделала характерный жест пальцами, намекая, но без пошлости, с лёгкой хулиганской гордостью, — у нас всё вполне… взрослое. Гермиона покраснела так резко, что Джинни тихо хмыкнула. — Я это к тому, — продолжила она мягко, — что я знаю как это, когда тебя к кому-то тянет, когда хочется быть ближе. Когда это перестаёт быть просто симпатией и становится чем-то, что держит тебя ночью за горло. Она замолчала, давая Гермионе время. Но ее взгляд стал серьёзнее и глубже, когда она продолжила. — И я знаю каково это - испытывать чувства к тому, кому нельзя. — Джинни сказала это почти шёпотом. — Поверь. Я…, — она запнулась и тихо, честно добавила: — я всю жизнь выбираю любить не тех и не вовремя. Она смотрела на Гермиону снизу вверх без осуждения. С большим пониманием, чем Гермиона ожидала. — Поэтому я вижу. — Джинни коснулась её руки. — Что-то происходит. Я не буду вытягивать из тебя ничего. Ты сама скажешь, когда будешь готова. И я не скажу мальчикам ни слова. Это между нами. Гермиона сглотнула. Её щёки розовели не от смущения, а от признания, которое она ещё не произносила вслух. Джинни улыбнулась печально, тепло. — Я не собираюсь тебя осуждать, Гермиона. Даже если речь идёт о…, — она на секунду закатила глаза, — любом придурке с темной репутацией, который, на минуточку, отвратительно поступал практически всегда. Но я скажу одно…, Она вздохнула. — Будь осторожна. Очень осторожна. Мальчики вроде него… они горят ярко и всегда обжигают. Гермиона тихо ответила: — Я знаю. Джинни качнула головой. — Нет. Ты только думаешь, что знаешь. Она улыбнулась почти нежно: — Но если ты выберешь этот путь… я рядом. Даже если мне захочется тебя встряхнуть. Гермиона выдохнула медленно, будто наконец позволила себе признать хоть половину правды, засмущалась по-настоящему и крепко обняла свою рыжеволосую подругу. На Зельях профессор Слизнорт вдохновенно размахивал руками, изображая трагедию мандракорна, но Гермиона не слышала ни слова. Потому что Драко сидел двумя рядами выше. Он был неподвижный, собранный, с идеально прямой спиной но все с той же прядью, спадающей на лоб. Его рука, с серебряной печаткой, лежала на столе, спокойно, но в этом спокойствии было напряжение стальной нити. Стоило ей поднять взгляд хоть на мгновение и он уже смотрел. Коротко, осторожно и опасно. Как на тайну, к которой нельзя прикасаться, но от которой невозможно отвести глаз. У неё перехватило дыхание, и она резко наклонилась к учебнику, пытаясь спрятать дрожь в пальцах. Уроки ЗОТИ всегда проходили в тягучем, липком напряжении. Снейп - вечная чёрная тень, воплощение запаха старых зелий и приближающейся грозы. Атмосфера в классе была натянута, как струна, готовая лопнуть от малейшего неосторожного вздоха. Гермиона заставляла себя писать, выводя ровные строчки, но сознание отказывалось подчиняться. Каждую секунду она чувствовала кожей, спиной, самым краем души. Он здесь. Он рядом. Он смотрит. Драко сидел на своем привычном месте, прямой и холодный, как мраморное изваяние. Острые скулы напряжены, пальцы сжимали перо слишком сильно, почти до треска. И каждый раз, когда Гермиона пыталась сосредоточиться на защитных заговорах, внутри будто что-то гулко щёлкало, словно физическое ощущение его взгляда на её обнажённой шее. Снейп медленно прохаживался между рядами как хищник, принюхивающийся к следам чужой магии и чужих секретов. Его тяжёлый чёрный плащ тянулся за ним волной тёмного дыма, гася свечи на столах. Когда он подошёл к их ряду, воздух мгновенно остыл, став разреженным, как в горах. Он прошёл мимо Гермионы. Подозрительно медленно для случайного движения. И вдруг замер. Его взгляд, острый, как скальпель, метнулся от неё к Драко. От Драко обратно к ней. Ещё раз к нему. Снейп понял. ВСЁ. Ему не нужны были слова или легилименция. Он прочитал это по телу. По тому, как окаменела спина Грейнджер. По тому, как Драко судорожно облизнул пересохшую губу, прежде чем демонстративно отвернуться к окну. По тому, как между ними, вибрируя и обжигая, дрожала тишина. Снейп наклонился так, чтобы слышал только он, его шёпот был холоднее заклятия: — Контроль, мистер Малфой. Драко не шевельнулся. Не моргнул. Он даже не выдал себя участившимся дыханием, но Гермиона почувствовала, как будто жар, скрытый под его кожей, вырвался на свободу и ударил ей под рёбра. Она опустила голову…но знала это был не приказ, это было предупреждение. И, что гораздо страшнее, это было признание. Снейп увидел то, что они так отчаянно пытались спрятать за грудами книг и масками безразличия. Между ними вспыхнуло то, что нельзя было скрыть никакими заклинаниями, никакими щитами окклюменции. Прошла неделя. Тихая, густая, давящая неделя, в которой каждый вдох казался украденным у судьбы. Небо над Хогвартсом налилось чернотой, точно пролитые чернила. Звёзды сияли пронзительно и остро. Казалось, если протянуть руку, можно порезать кожу об их края. Ветер, завывавший в пролётах башни, был холодным и сухим, словно само небо шептало предупреждения. Гермиона пришла первой. Она всегда приходила первой, привычка отличницы, которая даже в хаосе чувств отчаянно цеплялась за порядок. Драко появился позже. Бесшумно, так, что она услышала его только тогда, когда он уже сел рядом, на парапет, взгляд направлен куда-то в темноту. — Ты хотела поговорить, — сказал он ровно. Она улыбнулась ему чуть смущённо: — Я хочу, чтобы ты рассказал мне про созвездия. Драко замер. Он медленно повернул голову, глядя на неё так, будто она попросила его достать луну с неба. В его глазах отразился холодный блеск звёзд. — Созвездия? Правда? — Я знаю, что ты в этом разбираешься, — добавила она, не отводя взгляда. Драко долго смотрел на неё. Потом взяв ее руку в свою, легонько сжав, начал: — Хорошо. Тогда слушай. Я не повторяю дважды. Он поднял руку, указывая бледным пальцем на северо-восток, туда, где небо казалось особенно глубоким. — Там созвездие Дракона. Оно обвивается вокруг небесного полюса. Оно… не падает. Оно не заходит за горизонт, не исчезает, не прячется внизу, как остальные. Оно всегда на посту. Видишь? Гермиона проследила за направлением его руки. Звёзды мерцали, холодные и вечные. — Как ты? — тихо спросила она. Он коротко и горько усмехнулся. Этот звук резанул по тишине башни. — Нет. Я падаю постоянно. В этот момент перед ней был настоящий Малфой за всю неделю. Колючий, ироничный и опасно честный. Маска «ледяного принца» дала трещину. — У Блэков была традиция — называть детей в честь звёзд, — продолжил он, и его голос стал глубже, почти интимнее. — Сириус. Регулус. Беллатрикс. Андромеда. Он сделал паузу, вглядываясь в пустоту между мирами. — Моя мать хотела назвать меня Регулусом. Но отец настоял на Драко. Сказал, что это… сильное имя. Гермиона слушала, затаив дыхание. Он говорил о семье впервые, без злости, без масок. — Это красиво, — сказала она мягко. — Как будто давать ребёнку кусочек неба при рождении. Драко повернулся к ней. В его глазах было не понимание, а что-то намного глубже, что-то граничащее с ужасом и восхищением одновременно. — Ты ненормальная, Грейнджер, — прошептал он, и его лицо оказалось пугающе близко к её лицу. — Ты слишком… правильно видишь этот мир. — Это плохо? — Это опасно. Особенно для меня. Потому что ты заставляешь меня верить в то, чего не существует. Гермиона почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Так… ты принадлежишь к созвездию Дракона, Драко? Он низко и лениво усмехнулся, с тем самым оттенком горечи, который стал его постоянным спутником. — Я принадлежу только себе. Но звёзды неплохая метафора. — И какая ты звезда? — почти шёпотом, замирая от собственной смелости спросила она. Драко развернулся к ней всем телом. В его взгляде не было холода, только вызов и жгучее, непроизносимое напряжение. Он смотрел на неё так, будто решался на прыжок с этой самой башни. — Та, которую нельзя назвать. Её дыхание сбивается, становясь прерывистым и рваным. Драко поднимает руку и проводит кончиками пальцев по линии её подбородка, так медленно, почти благоговейно, будто изучает тонкий фарфор, который боится разбить. — Ты правда хочешь знать, почему я никогда не говорю о своём будущем? — его голос звучит вкрадчиво, с хрипотцой, от которой по её коже пробегает дрожь. Она кивает, не в силах отвести взгляд от его серых, как штормовое море, глаз. Драко склоняется чуть ближе, и она чувствует его холодное дыхание на своих губах. — Потому что у таких, как я, будущего нет, Грейнджер. Мы инструменты. Угрозы. Оружие, которое кто-то направляет в цель. Она приближается к нему почти неосознанно, ведомая каким-то древним инстинктом. Её голос звучит мягче: — Ты нет. Ты не оружие. Он тихо смеётся. Этот смех низкий, опасный, вибрирующий где-то глубоко в груди. — Прекрати. Прекрати пытаться сделать меня хорошим человеком. Это…, — он наклоняется к самой её шее, обжигая кожу словами, — это смертельно опасно. Драко резко сокращает расстояние, притягивая её за талию. Хватка уверенная, по-мужски властная, не терпящая возражений. Воздух между ними за секунду становится плотным и горячим, в нём буквально искрит первобытная и неуправляемая магия. — Ты видишь во мне небо, — шепчет он ей в самые губы. — А я вижу тьму. Глухую, непроглядную тьму, которая сожрёт тебя и не подавится. Она выдыхает: — Тогда будь моей тьмой. Драко замирает. Весь его мир, выстроенный на логике и окклюменции, в эту секунду содрогается и рушится. Это было не просто предложение, это было заклинание, против которого у него не было контрзаклятия. — Ты не понимаешь, что просишь, — его голос едва слышен. Она касается его губ едва-едва, самыми подушечками пальцев, стирая последнюю границу между ними. — Понимаю. — Если у тебя когда-нибудь будут дети, — сказала она, не отрывая взгляда от мерцающей бездны над головой, — ты тоже назовёшь их в честь созвездий? Традиция Блэков… ты бы её продолжил? Драко не ответил сразу. Он смотрел не на небо, а прямо в неё. Так пристально, будто пытался запечатлеть её образ на обратной стороне своих век. — Если у меня будут дети…, — его голос стал низким, почти неузнаваемым, — я назову их так, как захочу сам. А не так, как велит Род. Гермиона тихо улыбнулась. В этой улыбке было столько печального тепла, что воздух вокруг них, казалось, перестал быть ледяным. — А я бы хотела, — прошептала она. — Назвать их по звёздам. Это всё-таки очень красиво, Драко. Словно у каждого из них с самого рождения есть свой ориентир в темноте. Он замер, словно эти слова ударили прямо в сердце. Это не было о детях. Это было о них. Своей фразой она стерла границы. Она допустила мысль о том, что их жизни могут пересечься. Что «Грейнджер» и «Малфой» могут стоять рядом не только под прицелом палочек, но и выбирая имена для кого-то, кто будет принадлежать им обоим. Он понял, что она только что отдала ему самое дорогое, что у неё было. Веру в то, что завтрашний день для них возможен. Он сказал тихо, почти на грани слышимости: — Гермиона… если ты сейчас тоже хочешь… скажи. Ему нужно было это слово. Последний барьер, последняя черта, которую он не смел переступить без её позволения. Но она не сказала ни слова. Она ответила действием. Гермиона подалась ближе, вдыхая запах его кожи. Её пальцы коснулись его подбородка, очертили линию челюсти и медленно, невыносимо нежно провели по его нижней губе. Его дыхание сорвалось. Драко резко, судорожно вдохнул, и в следующую секунду он уже потерял контроль. Он схватил её за талию, притягивая к себе так жёстко, что у неё выбило воздух из лёгких. Её спина вжалась в его грудь уверенно, требовательно, лишая любого пространства между ними. Его рот накрыл её губы. Это не было медленным исследованием. Не было осторожной нежностью первых свиданий. Он целовал её так, будто неделями жил только этим голодом, будто умирал от жажды и наконец нашёл источник. Это был поцелуй мужчины, который больше не собирается отступать. Глубокий, властный, сорванный, с тем самым хрипом в горле, от которого у Гермионы предательски подогнулись колени. Она не просто подчинилась, она ответила. Её пальцы запутались в его платиновых волосах, с силой дёрнув его ближе, стирая последние капли дистанции. Драко тихо, утробно зарычал прямо ей в губы, и этот звук, такой животный и честный, окончательно выжег остатки реальности вокруг них. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он в её губы. — Ты этого и добиваешься, да? Она не успела ответить, а он уже прижал её спиной к колонне, руки по бокам от её головы. — Не закрывай глаза, — прошептал он, касаясь её шеи. — Я хочу видеть, как тебе хорошо. Он провел губами по её шее медленно, властно, опаляя кожу горячим дыханием. Этот тихий, влажный звук заставил её мир окончательно сузиться до точки их соприкосновения. Её бедра дрогнули, когда он прижался к ней своим уже готовым выпрыгнуть из штанов членом. Драко больше не пытался быть осторожным. Он сделал резкую, показательную фрикцию, толкаясь в её бедра, заставляя её прочувствовать всю глубину его голода. Она глухо застонала прижимаясь в ответ. Он заметил это, конечно заметил. Его голос стал ниже, вибрируя прямо у её уха, опасно и тягуче: — Вот так… Так ты реагируешь на меня. Только на меня. Слышишь? Он прижал её ещё плотнее, вливаясь в её сознание и тело. Ладони горячие, даже сквозь одежду, легли на её талию. Осторожно, но с той пугающей уверенностью, которая бывает только у человека, нашедшего свою единственную истину. Он запоминал каждый её изгиб, каждую дрожь, словно это была единственная карта, способная вывести его из ада. — Всегда буду только я, — прошептал он, и это прозвучало не как бахвальство, а как отчаянная, почти безумная молитва. Клятва, которую он давал перед лицом звёзд, не желающих падать. Гермиона чувствовала, как под её ладонью, прижатой к его груди, бешено колотится его сердце. Оно ломало его рёбра точно так же, как её собственное. — Драко… я… хочу… хочу..— отчаянно выдохнула она. Он замер. На одно бесконечное, звенящее мгновение всё движение прекратилось. Драко отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде было столько жгучей тьмы и обнажённой нужды, что у неё всё внутри перевернулось. — Тогда скажи, — хрипло, едва справляясь с голосом. — Скажи это, Грейнджер. Скажи, что ты хочешь меня. Гермиона рванулась вперёд, почти ударяясь о его губы, и выдохнула прямо в них: — Я хочу тебя. Он застонал низко и опасно: — Блять… Гермиона… ты убиваешь меня. Он уложил её на свой плащ, расстеленный на холодном каменном полу, единственный островок тепла в этой продуваемой ветрами башне. Гермиона чувствовала всё одновременно: колючий запах его кожи, резкий шелест дорогой ткани и бесконечную глубину звёзд прямо над собой. Драко завис над ней - мощный, тёмный силуэт на фоне ночного неба. Его руки упирались в камни по бокам от её головы, а горячее дыхание обжигало губы. — Ты сумасшедшая, — прошептал он, и в его голосе смешались обожание и ужас. — За то, что пришла ко мне. За то, что хочешь меня. За то, что даёшь мне это… Он наклонился, целуя её медленно, глубоко, будто выпивая её душу. В следующую секунду он резким, нетерпеливым движением подцепил край своего свитера и сорвал его через голову, отбрасывая в темноту. Его торс, бледный и мускулистый, на мгновение вспыхнул в лунном свете. Его пальцы, длинные и ловкие, скользнули к её бёдрам. Ткань там уже была влажной от желания. Драко рывком стянул с неё кружевные трусики, обнажая её перед холодом ночи и жаром своего взгляда. Он надавил пальцем на её набухший клитор, туда где сосредоточилась вся её чувствительность. Гермиона выгнулась, её пальцы судорожно впились в его плечи. Он начал размеренно, властно ласкать её, не давая передышки, и каждый его толчок отзывался электрическим разрядом внизу её живота. — …и я потеряю голову, Грейнджер. Полностью. Сказав это, он медленно ввел в неё один палец, наблюдая за тем, как её зрачки расширяются, затапливая радужку темнотой. Он давал ей время привыкнуть, чувствуя, как её податливая, горячая плоть обволакивает его. Затем добавил второй, расширяя её, и начал наращивать темп, превращая ласку в размеренную, сводящую с ума пытку. Гермиона проводила ладонью по его груди, очерчивая каждую мышцу его идеального, напряженного тела. Она чувствовала, как под кожей перекатывается его сила, и, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны, прошептала прямо в его горячие губы: — Потеряй голову. Пожалуйста... Драко издал низкий, гортанный стон. И он потерял её. Все барьеры, выстраиваемые годами, рухнули. Он вошёл в неё резко, страстно и до самого упора, выбивая из неё хриплый вскрик. В ту же секунду их обоих охватило жарким, неистовым пламенем. Драко качнул бедрами назад и тут же толкнулся вперёд, устанавливая жесткий, глубокий темп. Они двигались в унисон, мягко и одновременно яростно, как две стихии, столкнувшиеся в эпицентре шторма. Казалось, время замерло. С каждым новым мощным толчком, заставляющим её тело содрогаться, он выдыхал ей в губы, срываясь на хрип: — Ты моя гибель, Грейнджер… — Ты идеальна… — Если бы ты знала, как сильно я тебя хотел… каждую гребаную ночь… — Я никогда… никого так… Продолжая толчки, Драко запустил ладонь в её густые волосы, наматывая пряди на кулак, и слегка потянул назад, заставляя её выгнуть шею и подставить под его губы пульсирующую вену. Он прикусывал нежную кожу, оставляя багровые метки, и тут же со всей страстью зализывал их, вдыхая её аромат. Ее кожа была такой мягкой, а сама она была такой поддатливой в его руках. От этого кружилсь голова. Гулкие, влажные шлепки их тел и их общие стоны заглушали свист ветра. Мерлин, это невыносимо…просто охуительно..., за гранью человеческого терпения. Мысли путались, распадаясь на бессвязные вспышки света. А она… она шептала его имя так, что он дрожал в её руках. Когда всё стало слишком ярко, остро, на пределе, Драко почувствовал, как её внутренние стенки начали ритмично и тесно сжиматься вокруг него, вытягивая из него последние остатки самообладания. Он окончательно отпустил контроль. Еще пара резких, отчаянных толчков, и он догнал её. Звёздное небо над ними взорвалось миллионами осколков, когда они растворились в этом экстазе вместе. Пару минут спустя, когда дыхание начало возвращаться, Малфой коснулся губами её лба, оставив невесомый, почти благоговейный поцелуй. Медленно выскользнув из её тепла, он хрупко, словно боясь, что она исчезнет, сжал её в своих объятиях, укрывая их обоих своим плащом. Они лежали на холодном камне, укрытые её мантией, словно та могла защитить их от целого мира. Она щекой на его груди, слушая, как постепенно выравнивается ритм его сердца. Он, запустив пальцы в её спутанные волосы, медленно перебирал пряди. Они долго молчали. Тишина башни больше не была пустой, она была тяжелой, пропитанной запахом их тел и совершенного грехопадения. Он сказал первым, и его голос прозвучал как приговор: — Это был последний раз. Гермиона приподняла голову. Её взгляд, затуманенный недавней страстью, мгновенно стал колючим. Нахмурившись, она ответила коротко и твердо: — Нет. Драко усмехнулся хищно, с проблеском той самой малфоевской заносчивости, но в этой усмешке была скрыта невыносимая нежность. — Я знаю. Это была ложь. Красивая, необходимая ложь, в которую они оба играли, чтобы не сойти с ума. Он смотрел вверх, на безмолвные созвездия, словно искал среди них ответ на вопрос, который боялся задать вслух. Потом он снова притянул её к себе и зашептал в самое ухо так, что его слова обжигали кожу: — Ты мой хаос, Грейнджер. Ты моя дрожь. Ты моя грёбаная гибель. Но не “любовь”. Никогда “любовь”. Ему нельзя. А ей уже было всё равно на определения. — Мы всё равно вернёмся сюда, — прошептала она, прижимаясь к его губам. — Пока можем. Она понимала, он не говорит ей люблю, не предлагает остаться. Но он выбирал её. Каждый раз, молча, упорно. Как что-то неизбежное, как саму смерть. И для Гермионы, привыкшей искать смыслы в книгах, эта тихая, яростная преданность действиям, была важнее любых слов.