Ночь ради которой стоит жить

Выручай комната изменилась, словно глубоко проникла в его память и выстроила вокруг него спальню из Малфой-мэнора. Такую же строгую. Такую же холодную. Такую же безжалостно безупречную. Тёмно-изумрудные портьеры тяжёлыми складками спадали к самому полу, скрывая углы. Серебряные узоры на стенах тускло поблёскивали при каждом его движении, а воздух мгновенно пропитался ледяным ароматом древесины и старой магии, тем самым запахом дома Малфоев, который невозможно спутать ни с чем. Потолок здесь казался выше, чем в замке, но свет от камина падал низко, отбрасывая длинные, изломанные золотистые тени. Это было место, где ребёнок годами учился держать лицо. Учился не плакать. Учился не показывать слабость, даже когда стены давили на плечи. И тени вокруг дрожали, тихо, почти ощутимо, словно они знали, что этой ночью произойдёт нечто необратимое. То, что навсегда изменит его жизнь. Комната стала им самим. Его прошлым. Его страхами. Его самой роскошной тюрьмой. И именно туда она вошла. Драко стоял у окна, руки на подоконнике, голова опущена. Чёрная рубашка надетая на нём чуть небрежно, манжеты расстёгнуты, три пуговицы ворота открыты, и в свете окна было видно бинты, намотанные на его ладони. Его плечи были напряжены так, будто держали Хогвартс на себе. «Он дрожит», поняла она. И это не был холод подземелий. Это была дрожь человека, который больше не справлялся с собственным весом. Она позвала его очень тихо: — Драко… Он не пошевелился. Только короткий рванный выдох сорвался с его губ. Его голос звучал низко, будто страх впился ему прямо в горло: — Уходи. Гермиона шагнула ближе. Осторожно, как подходят к раненому, загнанному зверю, который в любой момент может ударить. — Нет. Он резко развернулся. И она увидела в его глазах не привычный ледяной контроль, а огонь. Но не тот, что нападает, а тот, что доедает изнутри последние остатки воли. — УЙДИ! — он сделал стремительный шаг к ней, почти нависая. — Пока я… пока я ещё могу остановиться. Он судорожно сжал кулаки. Костяшки побелели, а наспех наложенные бинты на разбитой руке натянулись и опасно треснули. «Он боится не меня» — поняла Гермиона, глядя в это лихорадочное серебро. «Он боится самого себя». Но она не остановилась. Она подошла вплотную, так близко, что могла слышать, как у него сбилось и дрогнуло дыхание. — Я не боюсь тебя. — А должна, — прошептал он, склоняясь к её лицу так низко, что их разделял лишь один вдох. Его пальцы дрогнули, когда он медленно, почти невесомо, провёл тыльной стороной ладони по её щеке. Желание в нём вибрировало, как натянутый до звона канат, готовый вот-вот лопнуть. — Я… на грани, — выдохнул он ей в висок, обжигая кожу своим дыханием. — Я могу сорваться, Грейнджер. Так, что потом… уже ничего не собрать обратно. Гермиона перехватила его запястье уверенно, словно пыталась удержать его душу, рвущуюся изнутри. — Тогда сорвись. Драко зажмурился, будто её слова ударили прямо в сердце, вышибая последние остатки воздуха. Его мысли в этот момент были такими громкими, что казалось она их услышит. Почему ты меня не боишься? Почему ты всё ещё видишь во мне что-то человеческое? Почему ты выбираешь меня, когда я раз за разом выбирал тьму. — Чёрт… — прошептал он хрипло, почти теряя связь с реальностью. — Ты сводишь меня с ума… Каждый раз. Каждый гребаный раз. И в это мгновение всё окончательно оборвалось. Он притянул её к себе, не в силах больше терпеть ни секунды этой пытки расстоянием. Его руки упали на её талию. Горячие, сильные, пугающе требовательные. Сквозь тонкую ткань мантии она чувствовала, как дрожат его пальцы, впиваясь в её бока. От него пахло тонким ароматом мяты, ледяным лесом и чем-то неуловимо тёплым, родным, тем самым запахом, который она будет помнить всю оставшуюся жизнь. — Ты не понимаешь, что со мной делаешь, — выдохнул он ей в шею, и его голос сорвался. — Я… я умоляю себя держаться. Я пытаюсь. Но когда ты рядом… Он прижал её к стене. Не грубо, скорее так, будто ему самому нужна была опора, чтобы не рухнуть на колени. Гермиона вскинула голову. Её волосы разметались по плечам, свет мягко очерчивал линии лица, а в глазах отражалось всё его отчаяние. — И что со мной? — прошептала она, едва дыша. Драко медленно провёл большим пальцем по её нижней губе, очерчивая её контур. Затем поднял её подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Туда, где бушевал шторм. — Ты моё грёбаное проклятие, — сказал он тихо, с надрывом. — Вот что. Она не отстранилась. Напротив, она коснулась его лица, скользнула пальцами по виску, скуле, острой линии челюсти. Её прикосновения были нежными, но такими уверенными и живыми на его мертвенно-бледной коже, что он едва не застонал от этой невыносимой ласки. — Будь слабым со мной, — произнесла она, и это звучало не как просьба, а как разрешение. Он закрыл глаза, и его губы мелко дрогнули. — Не провоцируй меня… — выдохнул он, и в этом не было угрозы. Гермиона поняла что он умоляет. — Поздно, — прошептала она, окончательно стирая границы. Драко уткнулся лбом в её лоб, его дыхание стало рваным, тяжёлым. — Ты не оставляешь мне ничего… ни контроля… ни выбора… Поцелуй был таким, будто он копил его в себе. Глубоким. Голодным. Страстным, до физической боли в груди. Он целовал её так, словно этот раз единственный и последний перед концом света. Его руки лихорадочно скользили по её спине, по талии, сминая ткань одежды, запоминая каждый миллиметр её тела. — Блять… ты не представляешь, как я тебя хочу… — прошептал он ей в самые губы. — Ты единственная причина, по которой я всё ещё пытаюсь выбраться из своей тьмы… Моя нежная девочка. Она отвечала ему всем телом. Её пальцы впивались в его рубашку, сминали дорогую ткань, тянули его ближе, сильнее. Будто она сама боялась, что он растворится в тенях комнаты. Он вжимал её в себя так, что между ними не оставалось воздуха. В его прикосновениях было всё сразу: ярость, страх потери, жгучее отчаяние и такое количество нежности, которое он сам не понимал, как уместить в своём израненном сердце. — Ты мой ад… моя слабость… моё спасение… и мой грёбаный конец, — выдохнул он, теряя остатки самообладания. Гермиона притянула его к себе и прошептала ему в самое ухо: — Тогда пади со мной. И он пал. В тишине резким, почти оглушительным звуком, резанул слух скрежет расстегиваемой ширинки. На пол, бесформенными кучами, полетели две пары джинс, следом белье. Всё происходило в лихорадочной спешке, словно они пытались содрать с себя остатки реальности. Им нужно было просто насытиться друг другом… или хотя бы попытаться не сойти с ума. Оба понимали: это безумие уже не остановить. Драко обхватил её под ягодицы сильными руками, рывком поднимая на уровень своего паха. Гермиона обхватила его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя его горячую кожу, до дрожи напряженную. Внутри нее очень мокро и горячо внутри, и от этой мысли на его лице промелькнула та самая, знаменитая усмешка Малфоя, смесь триумфа и гибели. Первый толчок был медленным и пугающе глубоким, во всю длину. У Гермионы перехватило дыхание; мир вокруг схлопнулся до этого одного-единственного ощущения. Он вошел в неё полностью, заполняя собой пустоту, которую она даже не осознавала. Драко смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвернуться: Такая хорошая… и всё равно со мной. Всё равно моя… Ещё один толчок. Ещё. Ритм нарастал, становясь жестким и требовательным. Сдерживать стоны и мольбы о продолжении было выше человеческих сил. Голос Гермионы срывался, когда она впивалась ногтями в его плечи, сходя с ума от чувств, которые накрывали её, как штормовая волна. Он брал всё: её тело, её податливую душу, всю её без остатка. Он ощущался в ней невероятно большим, твердым, пульсирующим каждой жилкой. По бедрам текла смазка, смешиваясь с жаром их тел. — Ты такая мокрая для меня… — прохрипел он ей в шею, обжигая кожу дыханием. Драко опустил ладонь между их телами, находя самую чувствительную точку. Он начал ласкать её клитор, ритмично, настойчиво, вызывая внутри неё сладостные, тягучие спазмы. Гермиона выгнулась в его руках, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна перед обрывом. Она сходила с ума, приближаясь к оргазму, он дарил ей такое наслаждение, что она находилась на грани. Его темп оставался тягучим, издевательски медленным, и это доводило её до предела. По комнате разносились хриплые вздохи и несвязные вскрики. Это было бесконечное, концентрированное удовольствие, от которого темнело в глазах. Оргазм накрыл её мощной волной, заставляя мышцы судорожно сжаться вокруг него, а разум погрузиться в благословенную тьму наслаждения. Он перенёс их на кровать. Резким, властным движением Драко развернул её спиной к себе, заставив опуститься на колени. Его ладонь тяжело легла на её поясницу, прижимая, заставляя прогнуться в спине и упереться локтями в шелковые простыни. Скорость его движений набирала обороты. Нежность окончательно сгорела, уступив место дикому, животному ритму. Драко входил в неё мощно и глубоко, каждый раз до самого упора, так что её бедра глухо сталкивались с его тазом. Малфой окончательно потерял контроль, сжигая все мосты за своей спиной. Наслаждение граничило с острой, едва ощутимой болью, и эта грань заводила Гермиону ещё сильнее, вырывая из груди громкие, рваные стоны. Мысли давно покинули их. В этом лихорадочном ритме стёрлись воспоминания о ссорах, о долге, о том, почему они должны были отказаться друг от друга. Осталось лишь чистое, концентрированное желание и агония чувств. Ему хотелось только одного, физически ощущать себя внутри неё, быть одним целым, забыв о всяком чувстве меры. — Ты хочешь, чтобы я остановился? Ты хочешь, чтобы я прекратил? — прохрипел он, вжимаясь в неё всем телом, хватая её за бедра и впиваясь пальцами в нежную кожу так, что наверняка останутся синяки. — Скажи мне… скажи, что ты чувствуешь то же самое. Что ты так же безумна, Грейнджер! Скажи что ты тоже сходишь с ума! Она была не в состоянии связать и пары слов. Горло перехватило, разум затопила густая, тягучая патока оргазма, который уже подступал к самому горлу. Она лишь умоляюще выкрикивала его имя: — Дра-ко… ещё… пожалуйста! Ему окончательно снесло крышу. Драко грубо перехватил её волосы, намотав их на кулак, всё ещё обмотанный бинтами. Боль от натяжения волос смешалась с жаром внизу живота, создавая невыносимый коктейль. Сейчас не имело значения ничего, кроме того, что они оба были на пике. — Обернись. Посмотри на меня! — приказал он. Она взглянула через плечо. Её взгляд был туманным, зрачки расширились почти на всю радужку, скрывая карий цвет. Драко наклонился, оставляя на её губах сокрушительный, влажный поцелуй, пробуя её на вкус. Он чуть замедлил темп, но лишь для того, чтобы войти в неё максимально глубоко, заставляя мышцы её влагалища судорожно сжиматься вокруг его плоти. — Салазар… ты такая красивая, когда теряешь контроль, — выдохнул он, глядя в её глаза, затуманенные страстью. Стенки её лона начали пульсировать, обхватывая его в сладком спазме. Драко зарычал, чувствуя её и сделал последний, мощный толчок, входя в неё на всю длину. Оргазм накрыл их одновременно. Яркий. Ослепительный. До темноты в глазах. Это было сумасшедшее, ни с чем не сравнимое чувство свободы. Краткий миг, позволивший им забыть о войне, о Метке и о завтрашнем дне. Они рухнули на постель, переплетённые телами, потные и дрожащие. Комната практически светилась мягким, золотым светом, как будто магия прикрыла их от всего мира. Его рубашка была распахнута, неровно, рвано, сорванная её руками в порыве страсти. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, сбивчивым дыханием, которое постепенно становилось общим. Они находили друг друга снова и снова. Губами, кончиками пальцев, кожей, словно пытались заново выучить друг друга в этой темноте. Когда последнее напряжение наконец сорвалось, оставляя после себя лишь блаженное опустошение, Драко прижал её к себе. Он обхватил её так крепко, будто боялся, что стоит ему ослабить хватку хоть на мгновение, и она растворится, исчезнет вместе с магией этой комнаты. Её пальцы медленно скользнули по его тёплой груди, всё ещё мелко дрожащей под ладонью. Он тут же накрыл её руку своей, переплетая их пальцы и прижимая её ладонь к своему сердцу, которое колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Если это был последний раз…, — его голос надломился, став едва слышным шёпотом, — я не переживу этого, Грейнджер. — Тогда пусть он не будет последним, — закрыв глаза и вдыхая его запах, прошептала она в ответ. Он выдохнул. Тревоги отступили к границам сознания, давая им короткое право на передышку. Они уснули вместе, переплетённые телами и душами. Не потерявшись в этом хаосе, а наконец-то найдя друг друга. Джинни не была готова к этому дню. Совсем. Она проснулась рано, как обычно. На автомате завязала рыжие волосы в высокий хвост, привычными движениями натянула форму, спустилась в гостиную… и вспомнила. — Пойду заберу Гермиону, — пробормотала она себе под нос. — Иначе она опять придёт к самому финалу завтрака, непричёсанная, сонная и будет пытаться заменить нормальную еду литрами чая. Она поднялась по лестнице и постучала в дверь спальни. — Гермиона? Тишина. Джинни нахмурилась и постучала громче, уже требовательнее. — Гермиона-а-а?.. Тишина в ответ была подозрительной, как затишье перед взрывом. Джинни тяжело вздохнула, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. — Либо она окончательно самоликвидировалась от стресса над учебниками, — прошептала она, — либо… Джинни осеклась. В голове всплыла вчерашняя сцена в библиотеке, взгляд Малфоя, дрожащие плечи подруги. — Нет. Не хочу знать. Я воздержусь от любых фантазий на этот счёт. Моя психика мне дороже. Она не успела пройти и десяти шагов по коридору, как буквально наткнулась на Блейза Забини. Выглядел он так, будто видел смерть. Дважды. И оба раза ей проиграл. — Забини? — Джинни подозрительно приподняла бровь. — Ты чего такой… серый? Слизеринская форма сливается с лицом? Блейз поднял на неё взгляд человека, окончательно утратившего связь с реальностью: — Уизли. Мы должны… поговорить. Прямо сейчас. — О чём? Он почти сорвался на крик, лихорадочно подаваясь вперёд: — Ты ЗНАЕШЬ??? — Знаю! — рявкнула Джинни в ответ, просто чтобы не отставать по децибелам. Повисла короткая, гулкая пауза. Они уставились друг на друга. — …а мы, собственно, о чём? — уже тише уточнила она. Забини вдохнул так глубоко и обречённо, словно перед казнью: — Мы потеряли Малфоя. Джинни моргнула, переваривая информацию. — Забини, как можно потерять Малфоя? Он белый, как свежевыстиранная простыня. Он же буквально светится в темноте. Блейз истерично закивал, заламывая пальцы: — А сегодня нет! Сегодня он не светится. Он исчез. Его нет в спальне, нет в гостиной, а его отец уже тут. Если я его не найду, Люциус снимет с меня кожу. — Куда он мог деться? Они одновременно, словно по команде, повернули головы в сторону глухой стены, где обычно появлялась дверь Выручай-комнаты. Джинни «перекрестилась» по-колдовски, описывая палочкой защитный знак в воздухе. — Мерлин нас явно не любит, — прошептала она. — Только не это. Только не сейчас. Она подошла к стене и решительно положила ладонь на прохладный камень. — Комната Малфоя. Стена мелко дрогнула под её рукой, словно само здание пыталось сказать: «Девочка, я тебя умоляю. Подумай ещё раз. Тебе оно не надо». Но дверь всё же начала проявляться, тяжелая, из темного дерева. Блейз прикрыл глаза и выдохнул трагично: — Уизли, если я сейчас увижу то, от чего ослепну, скажи моей маме, что мой шарм был естественным. — Заткнись, Забини. Успокойся. Ты не настолько красивый, чтобы твоя слепота стала мировой трагедией. Джинни толкнула дверь. Первое, что они увидели,это мягкий утренний свет. Тёплый, золотистый, он проливался сквозь окно так нежно, будто сам замок пытался спрятать то, что происходило в этой комнате. Вторым был огромная кровать. Простыни были смяты так, что становилось ясно: что здесь велась долгая борьба с чувствами… и чувства победили с разгромным счётом. В самом центре этого хаоса лежали они. Гермиона пригрелась на груди Драко, её волосы, каштановая штормовая волна, накрывали половину его плеча. Щёки мягко порозовели от тепла, сна и… недавних прикосновений. Драко лежал на спине, и его вид нарушал абсолютно все законы малфоевской эстетики. Волосы были безнадёжно растрёпаны, один платиновый локон упал на лоб, губы казались непривычно припухшими. Одной рукой он обнимал её, словно защищая от всего мира, а вторая покоилась на её бедре, расслабленно, но крайне собственнически. Одеяло сиротливо сползло на пол. Подушка явно погибла в бою. Его рубашка была окончательно мертва, а простыня держалась на честном слове, едва прикрывая наготу. Великое мерлиновское «спасибо» этой простыне. Джинни застыла в дверях, словно поражённая. — Мерлин… за что мне это…, — страдальчески прошептала она. Блейз рядом с ней дышал через раз: — Они что… серьёзно? Прямо вот так?!Убейте меня. Срочно. Я хочу удалить себе глаза, память и душу. Джинни в панике закрыла лицо руками. — Просыпайся! — Джинни сорвалась на громкий шёпот. — МАЛФОЙ, БЛЯ! — Уизли, нет! — Блейз в ужасе схватил её за локоть. — Не трогай хищника в период спаривания! — Фу, Забини! Ты можешь хоть секунду не быть слизеринцем?! — Ты видела? Я видел. Всё, хватит с нас, — Блейз снова посмотрел на Драко. — Посмотри на него. Он даже во сне выглядит опасно. Держит её как грёбаную реликвию. Джинни в отчаянии закусила губу: — Если я сейчас не разбужу Гермиону, мой брат и Гарри придут сюда и разбудят его двойной Авадой. — Я однажды уже пробовал будить Малфоя, — Блейз поёжился. — Один раз. Я до сих пор слышу звон в ушах от его доброго утра. Джинни закатила глаза, собрала всю волю в кулак, подошла к кровати и осторожно тронула Гермиону за плечо: — Гермиона… милая… просыпайся. Очень тебя прошу, вставай, пока я окончательно не поседела. Гермиона открыла глаза. Медленно, преодолевая вязкую сладость сна. Моргнула. Осознала. Взгляд сфокусировался на двух фигурах у изножья кровати. — О, неееееет… — выдохнула она, пытаясь натянуть на себя край простыни. — О, ДА! — припечатала Джинни, скрестив руки на груди и всем видом выражая высшую степень гриффиндорского осуждения, смешанного с шоком. Блейз рядом мелко трясся, закрыв рот ладонью: — Святые ритуалы, Салазар, дай нам сил… потому что это просто ПИЗ… — Забини! — хором одернули его девушки. От их голосов Драко дёрнулся. Его реакция была мгновенной и пугающе инстинктивной: рука, лежавшая на её бедре, напряглась и рывком притянула Гермиону ещё ближе к себе, закрывая её своим телом. Джинни и Блейз выставили руки вперед, крича в унисон: — НЕТ-НЕТ-НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ПАЛОЧКУ! Он открыл глаза. Зрачки мгновенно сузились от резкого света, впиваясь в реальность. Платиновые волосы в полном беспорядке, губы припухшие, на шее едва заметный след. Голос прозвучал так, будто он проглотил битое стекло: — Что… за.. Он замолчал, почувствовав под своей ладонью тепло кожи Гермионы. Взгляд метнулся вниз, на их переплетённые ноги, его рука на её талии, смятая постель. Затем он медленно поднял голову и увидел Блейза. Сделал паузу. Перевёл взгляд на Джинни. Снова на Блейза, на этот раз дольше и гораздо страшнее. — …я убью вас, — тихо, почти ласково произнёс он. Блейз буквально взвыл, всплеснув руками: — ЗА ЧТО?! Малфой, мы вообще-то тебя спасали! — Вы вломились в МОЮ спальню, — отчеканил Драко, и в его голосе начал закипать металл. — Это ВЫРУЧАЙ-КОМНАТА, кретин аристократичный! — рявкнула Джинни, которой явно надоело играть роль случайного зрителя. Малфой сел, бесшумно, как атакующая кошка. Одним движением он заслонил собой Гермиону, буквально пряча её от чужих глаз за своей широкой спиной. — Вы две неблагодарные свиньи, — прошипел он. Гермиона, которая до этого момента надеялась слиться с подушкой, окончательно закрыла лицо руками. Её голос доносился откуда-то из-под ладоней: — Пожалуйста… можно я просто умру прямо сейчас? Сделаем вид, что меня здесь нет. — Нет, милая, — отрезала Джинни. — Мы сейчас пойдём на завтрак, где мой брат Рон, скорее всего, добьёт тех, кто выжил. — А Малфой окончательно слетит с катушек на глазах у всей школы, — добавил Блейз с трагическим пафосом. — Забини, — Драко посмотрел на него так, будто выбирал место для удара. — Не открывай рот. Вообще. Никогда. Ты меня понял? — Поздно, брат, — Блейз прижал руку к сердцу. — То, что я сегодня увидел, останется со мной до самой могилы. Я травмирован на всю оставшуюся жизнь. — А я хочу вытравить себе мозг очищающим зельем! — поддержала Джинни, пятясь к выходу. — Я тоже мечтаю это забыть! Драко медленно, пугающе спокойно вдохнул через нос: — ВЫЙДИТЕ. ВСЕ. ВОН. Джинни и Блейза вынесло из комнаты как два снаряда, выпущенных из пушки. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что казалось, по стенам пошли трещины. Драко с силой сжал переносицу, пытаясь унять пульсирующую в висках кровь. Тишина, воцарившаяся после ухода Джинни и Блейза, была почти осязаемой. Гермиона, всё ещё кутаясь в край простыни, тихо, почти виновато произнесла: — Это было… очень неловко. Драко медленно повернулся к ней. Взгляд его серых глаз смягчился, теряя ту ледяную ярость, которой он только что обжигал друзей. Он смотрел на неё так, словно во всём замке, во всём мире существовала только она. Его голос прозвучал хрипло, сохранив остатки ночной неги и утреннего сна: — Это было прекрасно. Он протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев её щеки, заправляя каштановый локон ей за ухо. Его взгляд стал пронзительным, почти болезненным, как будто он пытался запечатлеть её образ на обратной стороне своих век. — И незабываемо, Грейнджер. Хогвартс погрузился в тягучую, учебную тишину: студенты давно разошлись по кабинетам, и эхо их голосов затихло в бесконечных лабиринтах коридоров. Гермиона, пропустив завтрак и едва успев привести себя в порядок, торопливо шла к кабинету Макгонагалл. Она пыталась унять дрожь в руках, когда внезапный, тонкий ледяной холодок пробежал вдоль её позвоночника. Она резко остановилась. Из густой тени старой каменной арки вышел Люциус Малфой. Он был без сопровождения. Ни стука каблуков, ни шороха тяжелой мантии. Он появился именно так, как выходит человек, которому не нужно заявлять о своем присутствии. Человек, который точно знает, что мир сам замолкнет перед ним. Она мгновенно выпрямилась, вскидывая подбородок. Гордость была её единственным щитом. — Мистер Малфой, — произнесла она ровно. Никакой дрожи в голосе. Никакой уступчивой мягкости. Она смотрела на него прямо, как равная. Люциус не спешил. Он медленно обвёл взглядом пустой коридор, убеждаясь, что они остались одни. Тишина стала абсолютной, казалось, даже портреты на стенах задержали дыхание, боясь выдать своё присутствие. И только убедившись в полном уединении, он заговорил. Голос его был низким, безупречно официальным, тем самым тоном чистокровных, в котором вежливость лишь скрывает выговор. — Мисс Грейнджер, — сказал он. — Нам необходимо поговорить. Наедине. Она насторожилась, но коротко кивнула. Люциус едва заметно наклонил голову в сторону старого вспомогательного кабинета, забытого всеми помещения, пропахшего пылью и застарелыми чернилами, с узким решётчатым окном, через которое едва пробивался свет. Идеальное место. Сюда никто не зайдёт случайно, и ни одна лишняя пара ушей не услышит их слов. Гермиона вошла первой, кожей чувствуя его присутствие за спиной. Люциус последовал за ней. Он закрыл дверь концом своей трости, без единого щелчка замка. Это был не просто жест, а знак: теперь они отрезаны от остального мира. Он выпрямился, сцепив руки за спиной, и замер безупречно ровный, строгий, похожий на изваяние из холодного мрамора. — Мисс Грейнджер, — начал он, и его голос был ледяным, пробирающим до костей, — меня уведомили, что вы проявляете… чрезмерную любознательность. И имеете неосторожность вмешиваться в дела, которые, по идее, не должны вас касаться. Гермиона почувствовала, как внутри вспыхивает гнев, но внешне осталась неподвижной. — Я не… — Тсс, — он резко поднял палец, пресекая её попытку оправдаться. Жест был жёстким, почти оскорбительным, словно он ставил на место зарвавшуюся студентку. Но в ту же секунду она поймала его взгляд. Его глаза, обычно пустые и надменные, сейчас лихорадочно блестели, транслируя нечто совершенно иное. «Слушай внимательно. Я не могу говорить прямо. Стены имеют уши». Он продолжил, чеканя каждое слово всё тем же официальным, надменным тоном: — В нынешнее время, когда на кону стоят очень крупные силы, — он сделал едва заметное ударение на последнем слове, — неосторожные шаги могут привести к результатам… крайне нежелательным. Для любого ученика. Особенно для тех, кто не принадлежит к древнему роду. Фраза звучала как классическая угроза чистокровного сноба. Но подтекст, бившийся в его глазах, был кристально понятен: «Связь с моим сыном смертельно опасна. Мы под лупой. Если Тёмный Лорд узнает, вас двоих уничтожат мгновенно». Гермиона медленно, рвано выдохнула. Она приняла правила этой игры. И едва заметно, одним движением ресниц, кивнула. Люциус сделал шаг вперёд, ровно настолько, чтобы сократить дистанцию до минимума, делая их разговор интимным и пугающим. — Поэтому, — произнёс он, почти не разжимая губ, — я настоятельно рекомендую вам держаться как можно дальше от всего, что может привлечь лишнее, ненужное внимание. Его взгляд на мгновение стал глубже, в нём промелькнуло что-то живое, почти человеческое. Это было отчаяние отца, но тон остался ледяным. — В особенности от людей, — он выделил это слово, — чьи семьи в данный момент находятся под особым, пристальным наблюдением. У неё перехватило дыхание. Он говорил как высокопоставленный чиновник Министерства, но в каждом холодном слове пульсировала мольба: «Не подставь его. Не подставь себя. Нас всех раздавит этот механизм, если вы сделаете хоть один неверный жест». — Я… понимаю, — тихо, но твёрдо ответила она. Люциус слегка, почти неуловимо склонил голову. В этом жесте читалась странная, болезненная благодарность. — Прекрасно. Вы разумная девушка, мисс Грейнджер. Это… большая редкость в наши дни. В его глазах, лишенных в это мгновение всякой надменности, застыло немое послание: «Спасибо, что услышала. Спасибо, что не стала кричать. Ты умная, а значит, у тебя есть шанс выжить». Он резко развернулся к двери, и маска ледяного аристократа мгновенно вернулась на его лицо, словно приросшая кожа. Теперь он говорил громко, отчетливо для любых возможных ушей, скрытых за портретами или в тенях коридора: — Я искренне надеюсь, мисс Грейнджер, что это был наш последний разговор подобного рода. Не заставляйте меня вмешиваться снова. Последствия будут… необратимы. Но в ту секунду, когда он уже переступал порог, пальцы на набалдашнике трости сделали едва уловимое, резкое движение. Короткий жест-предупреждение «Берегись». Дверь закрылась за ним бесшумно. Гермиона осталась стоять в пустом кабинете, среди холодного воздуха и дрожащего осознания. Он боится куда сильнее, чем позволяет себе признать. Драко шёл быстро для того, кто просто направляется к выходу. Он ступал тяжело, чеканя каждый шаг, будто его вели на казнь обстоятельства, которым он больше не мог сопротивляться. Плащ был наброшен небрежно, сумка тяжело била по бедру при каждом движении. Взгляд устремлён строго вперёд, как у человека, который лишил себя самого права оглядываться назад. Гермиона заметила его первой. Сердце мгновенно сорвалось в свободное падение. Она сделала шаг навстречу. Потом ещё один, почти переходя на бег. — Драко. Он не замедлил шага, словно не слышал. Или отчаянно делал вид. Она подошла почти вплотную, и её голос сорвался на шёпот, полный боли: — Драко… пожалуйста. Только тогда он замер. Резко, как вкопанный. Но не обернулся. Гермиона медленно обошла его, сокращая расстояние осторожно, будто любое резкое движение могло вдребезги разбить тот зыбкий, наэлектризованный воздух, что застыл между ними. — Прости… — её голос дрогнул, в нём послышались слезы. — Я должна была… я хотела сказать… — Грейнджер. Не начинай. Это прозвучало слишком официально. Слишком холодно. И это было абсолютной, звенящей ложью. Она встала прямо перед ним, преграждая путь, и заставила его поднять голову. Драко посмотрел на неё, и Гермиона едва не отшатнулась. В его глазах был не лёд, там бушевала ледяная буря с острыми осколками. Тёмная, первобытная, с трудом сдерживаемая ярость, за которой пряталось чистое отчаяние. Гермиона едва слышно выдохнула, озвучивая то, что и так висело в воздухе ядовитым туманом: — Ты уезжаешь. Он коротко, почти официально кивнул. — На сколько? — спросила она, и этот вопрос повис между ними. Пауза затянулась. Одна секунда растянулась в вечность, заполняясь тиканьем невидимых часов. — Не знаю, — наконец ответил он. Внутри неё что-то рухнуло, тяжело, глухо, необратимо. Словно под весом этого «не знаю» провалился пол. — Это… из-за…? — она не договорила. — Перестань, — перебил он тихо, жёстко, но без капли злости. — Перестань задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответов. И которые могут нас двоих убить. Это не было сухим предупреждением. Это была тихая, отчаянная просьба. Гермиона кивнула, с силой сжимая пальцы в кулаки, чтобы не поддаться порыву и не потянуться к нему первой. Она видела, как он смотрит на неё, так смотрят на солнце перед тем, как навсегда ослепнуть. Он запоминал каждую линию её лица. Каждую тень. Каждое едва заметное дрожание ресниц. — Ты не должна… провожать меня, — прошептал он, и в этом шепоте было больше боли, чем в крике. Она упрямо вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза: — Но я хочу. Уголок его губ дёрнулся в подобии хрупкой, болезненной, едва живой улыбки. — Ты невероятно упрямая, Грейнджер. — Ты тоже, — едва слышно ответила она, и на миг их взгляды скрестились, как клинки, прежде чем окончательно разбиться. Секунда. Две. Он сделал шаг ближе. Так близко, что их дыхание смешалось в одно рваное целое. Но он не коснулся её. Больше не имел на это права. — Не смотри на меня так… — прошептал он хрипло, голос почти сорвался. — Или я не смогу уйти. Она моргнула, и в её глазах отразилось всё то отчаяние, которое она так долго подавляла. — Тогда не уходи. Драко закрыл глаза и эти слова стали для него самым болезненным и одновременно самым желанным ударом. — Если бы я мог… Он не договорил. Внизу по лестнице гулким эхом отозвались шаги. Тяжёлые, уверенные, не терпящие возражений. Голос Люциуса разрезал тишину, как холодное лезвие: — Драко. Пора. Драко открыл глаза и посмотрел на Гермиону. Это уже не был взгляд влюблённого мальчишки. Это был взгляд мужчины, которого ведут по тропе, откуда возвращаются далеко не все. И точно не прежними. — Пообещай мне… — прошептал он, не сумев договорить, но она и так все поняла… Она сделала короткий, судорожный вдох. Он не смог договорить, но ей и не нужны были слова, она прочитала всё в его зрачках. Она кивнула. — Только если ты тоже. Это выбило из него тихую, живую и невыносимо горькую улыбку. — Ненавижу, когда ты ставишь мне условия, Грейнджер. Она улыбнулась в ответ, маленькой, дрожащей, но настоящей улыбкой, предназначенной только ему. И тогда, в самую последнюю секунду, он коснулся её руки кончиками пальцев. Только кончиками. Касание было таким лёгким, почти призрачным, но оно прожгло её кожу, оставляя след в самой памяти. Прощание, которое нельзя произнести вслух. — Ещё увидимся, Грейнджер. — Я знаю. Он отступил. Резко повернулся и пошёл вниз по лестнице. Он не оглянулся, Малфои не оглядываются. Но когда его силуэт окончательно растворился в тени пролёта, Гермиона услышала, как на краткий миг его дыхание всё же сорвалось. Люциус Малфой редко позволял себе роскошь ходить по коридорам Хогвартса. Слишком много теней прошлого таилось в этих углах. Слишком много взглядов цеплялось за его силуэт, пытаясь решить, будто всё ещё бояться или уже начать презирать. Но сегодня это было неважно. Сегодня он пришёл за своим сыном. Драко ждал у подножия лестницы. Ровный, собранный, белый как мрамор и страшнее всего был взрослее, чем имел право быть в свои годы. Рядом замер Теодор Нотт, губы плотно сжаты, в глазах арктический холод, но за этой маской Люциус безошибочно читал дрожащий, животный страх. Люциус видел их обоих. Но смотрел только на сына. И то, что он заметил, ударило его сильнее любого проклятия. Её запах. Сладковатый, тёплый, не не присущий ни одному Малфою. Он исходил от его плаща, он запутался в воротнике. Едва заметная царапина у ключицы. Такая не появляется в тренировочном бою на палочках. Её не оставишь, случайно столкнувшись с кем-то в тесном коридоре. Это была метка иного рода. Люциус скользнул взглядом ниже. То, как Драко сжимал ремень сумки небрежно, но слишком крепко. Так держатся за предмет, когда пытаются удержать остатки чего-то большего. А главное тишина, которая заполнила взгляд Драко до краев. Та самая тишина, которая наступает только после прощания. Когда в груди больше нет крика, а есть лишь ледяное, бескрайнее опустошение. Люциус узнал эту тишину. Она отпечатывается на лице так глубоко, что её невозможно скрыть. «Это случилось. Несмотря на мои предупреждения. Несмотря на войну. Несмотря на всё». Это не было увлечением. Не было мимолётной игрой или бунтом против отца. Люциус смотрел на сына и понимал: это любовь. Та самая, которая ломает целые поколения. Которая сжигает кланы дотла и переписывает судьбы народов. Та самая, которую в их кругах нужно скрывать под страхом смерти. Потому что за такую любовь казнят. Люциус почувствовал, как ледяная тяжесть легла на грудь. Это не была ярость. Это было беспощадное понимание. Его сын вырос. Не так, как он планировал в своих амбициозных мечтах. Не туда, куда он годами направлял его твердой рукой. Не таким, каким его желали видеть чистокровные лорды. Драко стал сильнее, это было очевидно. Возможно мудрее. При необходимости, он мог стать темнее любого из Пожирателей. Но он стал и непростительно светлым. Более человечным, чем сам Люциус когда-либо позволял себе быть. Это осознание обожгло. «Глупый мальчишка… Как же ты выбрал не то время, не ту войну и совершенно не тот мир для такой любви». Люциус смотрел на сына и понимал, что самое опасное сейчас не раскаленное клеймо на предплечье, не воля Темного Лорда и даже не политические интриги. Опаснее всего было то, что в сердце Драко появилась причина жить. И что в сто крат страшнее причина умереть. Человек, у которого есть ради чего умирать, становится неуправляемым. Когда они молча вышли к воротам Хогвартса и шагнули к тяжелому черному экипажу, запряженному фестралами, Люциус подошел ближе. Спокойно. Неутомимо точно, так двигается человек, который контролирует каждый свой вздох и каждое движение своего окружения. Драко стоял неподвижно, превратившись в идеальное изваяние из льда и гордости. — Отец, — произнёс он ровно. — Сын, — ответил Люциус тем же тоном. Теодор наклонил голову стараясь скрыть лихорадочный блеск в глазах: — Господин Малфой. Лёгкий, едва заметный кивок Люциуса стал высшей наградой за его дисциплину. Старший Малфой видел, как Тео едва держится, как страх ядовитой змеёй вьётся у него под кожей, перехватывая дыхание. Но он видел и другое: стойкость, доведённую до фанатизма. Ту самую чистокровную твердость, которая встречается редко, но если уж есть, то её не сломить ни пытками, ни смертью. — Вы оба знаете, зачем вас вызвали, — холод Люциуса мог бы соревноваться с дементорским. Они молчали. Это молчание было громче любого крика. Оно было абсолютным согласием. Принятием судьбы. Подписью под контрактом, который пишется кровью, а не чернилами. — Что бы ни происходило сегодня, — продолжил Люциус, чеканя слова, — вы не покажите эмоций. Ни страха. Ни сомнений. Ни…, — он сделал крошечную паузу, — излишних привязанностей. Он бросил на Драко короткий, острый, как лезвие бритвы, взгляд. Сын не пошевелился. Но Люциус заметил, на долю секунды, дрогнуло веко. Настолько слабо, что посторонний бы пропустил, но отец знал каждое микродвижение этого лица. Проклятая любовь. — Вы войдёте туда как солдаты, — произнёс Люциус, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — И выйдете как мужчины. Без жалоб. Без вопросов. Тео кивнул резко, будто вбивая это правило себе в череп. Драко вытянулся в струну точный, смертоносный клинок, только что вышедший из горна. И тогда Люциус заговорил тише, но так чётко, что слова впивались под кожу: — И запомните…, — он натянул паузу до звона. — В этой войне вы никому не обязаны своей жизнью. Тишина ударила по камням мостовой, как физический объект. Люциус повернулся к сыну, и теперь в его взгляде была правда, которую нельзя произносить вслух в поместье, где хозяйничает монстр. — Никому, Драко. Ни мне. Ни Нотту. Ни кому-либо ещё. В глазах Драко мелькнуло осознание, от которого перехватило горло. Люциус Малфой человек, который никогда не признавал слабость, который ставил интересы фамилии выше жизни, сейчас давал своему сыну высшее разрешение. Разрешение выжить любой ценой. Разрешение предать всех, даже отца если это спасёт его сердце. Это было его последнее напутствие перед тем, как ворота Мэнора распахнутся, превращая их жизнь в ад. Люциус повернулся к сыну в последний раз. Его голос стал ещё тише, опустившись до едва различимого вибрирующего баса, слишком низко для слуха Нотта, только для Драко. — Сын… Драко смотрел в землю, и Люциус видел, каких усилий ему стоит не отвести взгляд окончательно. Плечи парня были напряжены, как натянутая тетива. — Когда всё закончится, — произнёс Люциус, и в этом «когда» слышалась почти невозможная надежда на финал, — ты должен помнить одно. Самое важное. Драко медленно поднял глаза, встречаясь со стальным взглядом отца. — Любовь делает нас уязвимыми, — Люциус выдержал мертвую паузу, позволяя холодной тишине подчеркнуть тяжесть этих слов. А затем добавил: — Но именно она делает нас людьми. Драко сделал медленный, рваный вдох. Его губы плотно сжались, челюсть на мгновение дрогнула, та самая микроскопическая трещина в броне, которую Люциус тут же зафиксировал. — Не дай миру отнять у тебя то, за что ты готов умереть, — прошептал отец ещё тише, почти на грани слышимости. — Но… не дай себе умереть за то, что еще можно сохранить. Драко закрыл глаза, на секунду погружаясь во тьму, где всё ещё пахло мятой и теплом. А когда открыл их, в них была только чистая, закалённая сталь. — Я понял, отец. Люциус коротко кивнул. Эмоциональный предел был достигнут. Дальше только долг. — Хорошо. Теперь будь Малфоем. Он выпрямился, и его голос снова стал ровным, официально-холодным, разносясь по округе: — С этого момента… вы оба вступаете в игру, из которой нет обратной дороги. Тяжелый наконечник его трости со стуком коснулся камня мостовой. Дверца экипажа распахнулась сама собой, приглашая их в черную утробу кареты. — Поехали, — отрезал Люциус, окончательно натянув маску безэмоционального лорда. — Тёмный Лорд не любит ждать. Драко и Теодор шагнули внутрь, Люциус закрыл дверь. Карета тронулась, унося их прочь от замка, а в воздухе всё ещё висело это негласное разрешение на спасение. Впервые за долгое время Люциус позволил себе один-единственный вздох, полный тяжести, которую отцы никогда не показывают сыновьям.