M O R S M O R D R E

«У каждого мальчика есть отец. И есть тот, кто учит жить после него.» Мэнор встретил их тишиной, плотной, давящей, почти осязаемой. Это была не тишина покоя, а тишина затаившегося хищника. Она пахла вековым холодом, застарелой кровью и бесконечными ледяными коридорами, где даже магия звучала глухо, словно вязла в камне. Полы зеркально-чёрные, как полированная бездна, отражали их шаги, множа силуэты до бесконечности. Стены уходили вверх так высоко, что потолок казался небом, только без единой звезды, непроглядная тьма, съедающая свет факелов. Драко шёл впереди. Его спина была прямой, походка безупречно ровной, будто он был выточен из мрамора юной, застывшей скорби. Он не смотрел по сторонам. Этот дом, когда-то бывший его крепостью, теперь превратился в ловушку. Тео шёл рядом, шаг в шаг. В этом безмолвном марше они казались отражением друг друга. Два наследника, принесённые в жертву амбициям отцов. Люциус замыкал процессию. Он следовал позади, как тень рода, как стальной страж, от которого невозможно уйти и невозможно скрыться. Каждое ритмичное постукивание его трости по чёрному камню звучало как метроном, отсчитывающий последние секунды их свободы. Когда они вошли в длинный зал, Тео напрягся так сильно, что этот судорожный вдох, казалось, услышали все присутствующие. Потому что там, у камина, стоял его отец. Нотт-старший. Высокий. Сутулый, но преисполненный опасной силы, как натянутая до предела тетива. Его лицо было каменным, мертвым, выжженным чем-то, что уже давно перестало быть человеческим. Это не была маска, это было абсолютное отсутствие души. Он медленно поднял взгляд и, увидев сына, криво усмехнулся одними губами: — Теодор. Тео застыл. Горло мгновенно сдавило, будто внутри разросся ком из колючей проволоки. — Отец, — выдавил он, едва шевеля губами. Нотт-старший двинулся вперёд. Медленно, тягуче, как охотник, который заранее знает: добыче некуда бежать. — Значит, ты всё-таки пришёл, — произнёс он, почти смакуя каждое слово. — Как… благородно с твоей стороны. Тео молчал, не в силах пошевелиться. За его спиной Драко едва заметно дёрнулся. Это было движение инстинктивного протеста, но Люциус мгновенно зафиксировал его, сильнее сжав трость. Нотт-старший обошёл сына по кругу, словно придирчивый покупатель, выбирающий, куда нанести первый удар. — Уже Шестой курс. Годы обучения… и всё без толку. Он наклонился к самому уху Теодора, обдавая его холодом: — Слабак. Бремя. Позор моего рода. Драко так сильно стиснул зубы, что почувствовал, как зубы вот-вот треснут от напряжения. Только железная окклюменция удерживала его на месте, не давая броситься на помощь. Тео резко вскинул голову, прикусив губу до крови. В его взгляде вспыхнуло отчаяние. — Я здесь, — выплюнул он. — Разве этого мало? — Нет, — ответил отец, и в его глазах блеснуло безумие. — Недостаточно. Он молниеносно вскинул палочку. — CRUCIO! Тео рухнул на каменные плиты не крича, не умоляя. Молча. Так падает человек, который слишком давно знаком с болью, чтобы тратить последние силы на бесполезный крик. У Драко перехватило дыхание. Жар. Лёд. Паника. Звериная ярость прокатилась по ребрам, обжигающей волной. Он сделал резкий шаг вперёд, готовый сорваться. Люциус мгновенно перехватил его запястье хваткой, не терпящей возражений. — Не смей, — прошипел он так тихо, что звук едва уловим. — Ты сделаешь только хуже. Но Драко смотрел на Тео, сжимающегося, дрожащего, буквально вгрызающегося в собственную тень на полу. Кровь стучала в висках, как боевые барабаны. Нотт-старший поднял палочку выше, и кончик её зловеще заискрился: — Слабость нужно выжигать! Темный Лорд лично одобрил наказание для непутевого наследника! Вы все жалкие, сопляки! Драко снова рванулся, почти вырывая руку. Люциус снова удержал его стальной хваткой, железной волей. — Держи окклюменцию, — голос отца прозвучал как нож, скрежещущий по камню. — Убери всё. Чувства. Гнев. Жалость. Вытрави их. Но в глазах Драко полыхнул настоящий пожар: — Он же его убьёт! Люциус впился взглядом в сына взглядом, способным заморозить океан. — И ты погибнешь следом за ним. Он придвинулся вплотную, так, чтобы слова резали прямо в сердце: — Война не терпит импульсивных героев. Будь хладнокровен. Ты не только Малфой. Люциус наклонился ещё ближе, и его глаза сверкнули, как холодная сталь под лунным светом: — Ты ещё и Блэк. В твоих жилах течет кровь самых опасных, самых беспощадных хищников этого мира. Драко едва заметно вздрогнул, словно кто-то рывком распахнул дверь, ведущую в самую глубь его собственной тьмы. Люциус продолжил тихо и жестоко, как хирург, который режет по живому, чтобы спасти жизнь: — Ты не ведешься на эмоции. Ты ими управляешь. Ты кукловод, а не марионетка. Смотри на меня, Драко! И Драко смотрел. Пока за его спиной Теодор содрогался в конвульсиях, он впивался взглядом в холодные глаза отца и собирал себя из осколков. Медленно. Методично. Не как испуганный мальчик. Как оружие, которое затачивают прямо в пламени. Боль рвала нервы Теодора - тонкие, натянутые, как струны скрипки. Каждый новый импульс проклятия прокатывался волной по телу, выбивая воздух из легких, стирая границы пространства. Но хуже физической боли была мысль. Острая, как зазубренное лезвие: Почему Драко рвётся помочь мне… а мой собственный отец ненавидит? Люциус защищал своего. Со всей своей хищной, породистой стойкостью он стоял щитом перед Драко. А его собственный отец… Он защищал не сына. Он защищал амбиции. Титул. Своё уязвлённое эго. В каждом разряде «Круцио», бьющем по позвоночнику, звучал один и тот же приговор: Ты для меня лишь инструмент. Не человек. И каждый раз, когда агония вспыхивала огнём в затылке, Тео чувствовал за спиной Драко. Рвущегося вперёд, вопреки здравому смыслу. Вопреки войне. Вопреки приказам. Он вспоминал Блейза, который стоял бы рядом, если бы только мог. И тогда пришло осознание — пугающе ясное и чистое: Они — моя семья. Не по крови, пропитанной ядом древних традиций. По выбору. По общей боли. По верности, которая не покупается страхом. А не этот человек, стоящий над ним с палочкой. Никогда — он. Одинокая слеза скатилась по щеке Теодора, но не от невыносимой боли. От истины, которая наконец прорезала туман многолетнего ужаса: Я не один. Я никогда не был один. Нотт-старший снова вскинул палочку, и воздух вокруг её кончика задрожал от предвкушения нового «Круцио». Но в этот миг всё изменилось. Это не была вспышка магии или громкий звук. Это было едва уловимое движение тени. Шелест тяжелого шелка, запах ночных белых цветов и едва слышный, кристальный звон тонких золотых браслетов. Нарцисса Малфой вошла в зал. Она не просто шла, она плыла сквозь мрак, как призрак, как королева, которой по праву рождения принадлежит не только этот дом, но и сама ночь. Холодная, словно высеченная из каррарского мрамора. Прекрасная, как идеально заточенное лезвие ножа. Её глаза были стальными, опасными, без единой трещины в защите. Она не бежала, не кричала и даже не повысила голос. Она произнесла всего одно слово, которое заставило время остановиться: — Довольно. Этот звук ударил сильнее любого боевого заклинания. Нотт-старший фыркнул, пытаясь сохранить остатки своего хваленого достоинства: — Это мой сын. Моё воспитание. Не ваше дело,… Он не договорил. Нарцисса сделала всего один шаг. Один, но пространство вокруг неё мгновенно сжалось в тугое кольцо первобытной силы. Воздух стал плотным и тяжелым, как защитная магия, веками копившаяся в стенах этого замка. — Это дом Малфоев, — сказала она тихо, но так, что древний камень под её ногами, казалось, вздрогнул. — И вы не будете пытать ребёнка в моём присутствии… без моего разрешения. Нотт-старший побледнел. Не от простого страха, а от внезапного понимания. Нарцисса одна из немногих, кого Тёмный Лорд не просто слушает. Она та, кого он уважает за ту самую ледяную верность, которая не ведает сомнений. — Оставьте мальчика, — её голос сорвался на ледяной шёпот, от которого по стенам пополз иней. Палочка Нотта дрогнула. Заклинание окончательно рассыпалось, гаснув грязными искрами. Тео рухнул на колени, содрогаясь всем телом. Он отчаянно пытался вдохнуть хотя бы глоток воздуха, того самого, который больше не жжёт легкие изнутри. Драко сорвался с места и на этот раз Люциус его не остановил. Он опустился на колени прямо на холодные плиты, подхватил друга, не давая ему снова рухнуть. Прижал к себе, удерживая его дрожащее тело своей силой, своим теплом. — Я здесь, — рвано шепнул он Теодору на ухо. — Слышишь? Я здесь. Не отпущу. Тео выдохнул, и этот звук был больше похож на хрип сломанного механизма. Голос, сорванный криком, едва слушался: — Почему… почему твоя мать… заступилась? Нарцисса посмотрела на него. Это был взгляд женщины, которая сама прошла через ад и вынесла из него слишком много боли, чтобы оставаться равнодушной к чужой. В её глазах не было жалости только глубокое, усталое понимание. Она произнесла ровно, и её голос эхом разлетелся под сводами зала: — Потому что дети не должны расплачиваться за грехи взрослых. Тишина, последовавшая за этими словами, стала почти сакральной. В этом доме, где грех был валютой, такие слова звучали как святотатство. Они остановились у выхода, единый несломленный фронт. Драко, крепко поддерживающий Тео под руку. Люциус, замерший рядом, как непроницаемая стальная стена и Нарцисса. Она стояла чуть позади, но её присутствие ощущалось острее и сильнее всех. Нотт-старший побледнел от ярости, но промолчал. Это был редкий, унизительный для него момент абсолютного бессилия. Люциус заговорил тихо, но этот звук прошёл по залу, как раскат подземного грома, от которого вибрирует сам фундамент дома: — Эти мальчики больше не дети. Они мужчины. И они вправе выбирать свою семью сами. Он перевёл взгляд на Тео, и в его глазах больше не было льда, только суровая, мужская солидарность: — Если твой отец не знает, как сохранить собственного сына… мы научим тебя хранить себя. Тео поднял голову. Это стоило ему неимоверных усилий. Одна единственная слеза скатилась по его щеке и упала на черный камень, как негласная клятва. Драко в ответ сильнее сжал его руку, подтверждая каждое слово отца. Люциус произнёс сухое, жёсткое, роковое заключение: — И запомните. С этого дня вы оба стоите под моей защитой. До тех пор, пока сами себе не измените. Наступила насыщенная, наэлектризованная, почти осязаемая пауза. Люциус медленно повернулся к Нотту-старшему. Его взгляд был хищным, холодным и смертельно спокойным: — И пусть он…, — он едва заметно кивнул в сторону Нотта, — только попробует тронуть вас раньше, чем я трону его. Черные подвалы Мэнора были освещены только свечами. Длинные восковые столбы горели ровно, почти неподвижно, но тени от них дрожали мелко, лихорадочно, будто боялись касаться пола. Казалось, даже они понимали, сама магия здесь и сейчас больше не на их стороне. Холод не был физическим, от него нельзя было укрыться под шерстью плаща. Он сочился прямиком из камня, из самой сути древней магии, из того неизбежного и страшного, что должно было произойти в ближайшие минуты. Драко стоял неподвижно, застыв, как мраморное изваяние. Его серебристые глаза казались спокойными, но в их глубине таилось нечто слишком тяжелое для его лет. Внутри бушевал шторм, грозящий снести всё на своём пути, но окклюменция держала разум в стальном, непроницаемом каркасе. Тео был рядом. Он держался из последних, почти нечеловеческих сил. После перенесённого Круцио, его плечи мелко, предательски дрожали, а дыхание то и дело сбивалось, но взгляд оставался твёрдым, почти вызывающим. Это была гордость приговорённого, который отказывается опускать голову перед палачом. Они не смотрели друг на друга, но чувствовали локоть соседа. В этой ледяной тишине подвалов, они были единственной живой опорой друг для друга. Тишина давила, становясь почти осязаемой, превращаясь в живое, хищное существо. И когда массивные двери распахнулись сами собой, воздух в подземелье мгновенно сжался. Это не был испуг от резкого звука. Это была реакция на присутствие. Так бывает только рядом с сущностью, которая не просто живет в этом мире — она ползет прямо по твоим костям. Вошёл Лорд. Его шаги не звучали на камне, они ощущались как ледяные иглы, прошивающие позвоночник. Серебристые глаза Драко встретились с красными щелями Волдеморта лишь на неуловимое мгновение. Но этого мига хватило, чтобы инстинкт самосохранения отдал яростный приказ: Смотри вниз. Не думай громко. — Мальчики…, — прошипел Лорд, и этот звук был подобен шелесту яда, стекающего по стеклу. — Я давно вас жду. Тео судорожно сглотнул, Драко нет. Он заставил своё тело превратиться в камень, запрещая себе даже малейшее проявление слабости. Волдеморт медленно, с тягучим изяществом поднял рукав своего одеяния. Его собственная Метка, чёрная, как беззвёздная ночь, пульсировала на бледной коже. Она казалась живой. Казалось, она была голодна. — Знаете ли вы, — мурлыкнул он мягко, почти ласково, и от этой нежности по коже поползли могильные черви, — что Метка не даётся просто так. Она принимается. Всем естеством. Он медленно поднял палочку. — Левую руку. Драко и Тео одновременно протянули левые предплечья. У Тео рука всё же дрогнула. Не от страха боли, боль была его единственным верным спутником с детства. Она дрожала от того, что его отец стоял рядом, в тени, жадно впитывая каждый вдох и каждое вздрагивание сына. Драко оставался неподвижен. Безупречная окклюменция сковала его тело ледяным панцирем, натянувшимся до звона, до треска. Но там, в самой глубине, за запертыми дверями сознания, испуганно бился единственный голос: Гермиона… прости меня. Волдеморт шагнул ближе, его присутствие вытеснило из подвала остатки кислорода. — Драко Малфой. Теодор Нотт. Его голос теперь напоминал звук стекла, которое крошится прямо на зубах. — Сегодня вы окончательно становитесь… моими. Он приложил ледяной кончик палочки к обнажённой коже Драко. Без предупреждения. Без капли милосердия. — M O R S M O R D R E. Боль не была огнём. Она была абсолютным, первобытным льдом. Тонкой ледяной иглой, которая входила не только под кожу, она прошивала кровь, нервы, саму память, выжигая всё, что было «до». Тело Драко выгнуло дугой, мышцы натянулись до предела, но он не издал ни звука. Люциус, стоявший в тени, заметил, как у сына на долю секунды дрогнули ресницы, едва уловимый трепет живого существа в тисках смерти. Это и была его слабость. Единственная и последняя. Когда палочка Лорда коснулась кожи Тео, всё было иначе. Его отец не просто стоял рядом, он смотрел прямо в глаза сыну, выискивая в них мольбу. И Тео стиснул зубы так сильно, что металлический вкус крови мгновенно наполнил рот. Он не хотел кричать. Не хотел отдавать отцу даже крупицу желанного удовлетворения. Он выдержал. Но в тот миг, когда Лорд отнял палочку и ноги Тео начали подкашиваться, Драко подхватил его. Прямо там, под мертвенным взглядом Волдеморта, он крепко вцепился в локоть друга, не давая ему упасть. На их бледных предплечьях, чернея и пульсируя, медленно проявлялся череп со змеёй. Волдеморт наблюдал за этой сценой с особым, почти эстетическим удовольствием. Так художник любуется финальными штрихами на полотне. — Теперь, — прошипел он, и улыбка расползлась по его безгубому лицу так медленно и неестественно, что пламя свечей в подвале на мгновение пригнулось к полу, словно пытаясь скрыться. — Теперь… вы мои дети. И стены действительно дрогнули. Драко и Тео стояли посреди подвала, измотанные и молчаливые. Казалось, из них выкачали весь воздух, заменив его чем-то тяжёлым, вязким, мешающим дышать. Но мгновение спустя они оба почувствовали это. Холод. Не зимний, а тюремный, Азкабанский. Тот самый, что несёт запах сырости, гнили, морского мха и солёного ветра с побережья Северного моря. Холод безумия, которое впивается под кожу быстрее любого заклятия. Люциус поднял голову первым. Его лицо превратилось в неподвижную маску. — Это оно, — произнёс он. В голосе не было удивления, лишь тяжёлое принятие неизбежности. Тео нахмурился, чувствуя, как волоски на шее встают дыбом: — Что? Он не успел услышать ответ. В каминный зал ворвались тени. Сначала ледяной свист воздуха, будто кто-то сорвал двери бастиона с петель. Потом дальние, глухие крики тех, кто не выдержал этого давления. И, наконец, вспышка ядовито-зелёного огня, осветившая стены Мэнора, как предвестник конца света. Хищники. Палачи. Те, кого не смогли сломить даже дементоры. Те, кто продолжал служить Лорду даже в цепях. — Лорд призывает свою гвардию, — тихо, но весомо произнёс Люциус. В этот момент дом содрогнулся. Сама магия Мэнора застонала от чужеродной, яростной силы, вливавшейся в его вены. Пламя в камине взревело, вытянулось уродливым столбом, и из огня выскользнули тени, обретающие плоть. Худые, с впалыми глазами, в которых горел лихорадочный блеск. Они были измождены, но живы той больной, неугасимой жаждой служения, которую не гасит даже Азкабан. Один из них - Антонин Долохов. Человек, чьё имя произносили шёпотом. Мастер пыток над маглами, не знающий пощады. Он перевёл взгляд на Драко и осклабился: — Малфойчик? Подрос… Ну что, теперь ты один из нас? Эта улыбка была оскалом старого хищника, который видит в молодом волке не союзника, а новую жертву или опасного наследника. Драко не ответил. Он стоял ровно. Безупречно. Так, как учил отец. Так, как приказывала война. Но внутри него звучала одна-единственная мысль: «Гермиона… у тебя больше нет времени. Война уже пришла». Драко и Тео только успели переступить порог центрального зала, когда воздух вокруг них изогнулся, издав звук, будто по стеклу скрежетнули лезвием. — Дра-а-а-а-а-ко… Голос был как сладкий яд, шелковая петля, затягивающаяся на горле. Из густой тени выступила Беллатриса Лестрейндж. Худая, как высохшая ветка, с кудрявыми волосами, она казалась воплощением хаоса. Её глаза горели так ярко и неистово, что даже пламя в камине, почуяв конкуренцию, испуганно отступило. Она была безумием в чистом, незамутненном виде. Без страха. Без тормозов. Без проблеска человечности. Позади неё, словно отражение в ином, холодном зеркале, стояла Нарцисса. Та же линия подбородка, та же чистота аристократического профиля. Но там, где у Беллы бушевал пожар, у Нарциссы застыл ледник. Она была спокойной, тихой и оттого не менее опасной. Люциус сделал резкий шаг вперёд, преграждая путь: — Беллатриса. Сейчас не время. Она рассмеялась. Звонко. Истерично. Это был смех не человека, а существа, которое слишком долго гнило в Азкабане, питаясь лишь собственной ненавистью. У Теодора по спине пробежал арктический холод. — Ах, время всегда найдется, дорогой шурин, — пропела Беллатриса, пританцовывая на месте. — Время… посмотреть, как наш маленький Драко, наконец, стал мужчиной. Она подошла к племяннику почти вплотную. Её тонкие, костяные, пахнущие сыростью и сталью пальцы провели по его щеке, оставляя ощущение, сопоставимое с прикосновением ножа. — Ты ведь знаешь, племянник…, — она понизила голос до заговорщического шепота. — Наш Лорд очень любит мальчиков, которые умеют проливать кровь. Драко не дрогнул, не моргнул, не отступил ни на дюйм. И это её восхитило. — Смотри, Люциус! — Беллатриса залилась лающим, восторженным смехом. — Он же вылитый Сириус! Та же порода. Та же дерзость. Та же проклятая, кипящая кровь Блэков! Люциус едва заметно наклонил голову. Он слишком хорошо понимал, насколько смертельно опасно это сравнение в стенах Мэнора. И тогда Нарцисса выступила вперёд. Она не делала резких движений и не повышала голос, но стоило ей шевельнуться, как воздух в зале замер, перестав двигаться. — Довольно, Белла. Её голос был тихим и ровным, но в нём чувствовалось больше закалённой стали, чем во всех решётках Азкабана вместе взятых. Беллатриса медленно повернулась к ней, сузив глаза до тонких щелей. — О, милая сестра… защищаешь? — она выплюнула это слово, как яд. — Кого? Его? — Белла ткнула костлявым пальцем в сторону Драко. — Или… себя? Нарцисса не дрогнула. Она смотрела сквозь сестру, словно та была лишь досадной помехой. — Он мой сын. И пока я жива, ты не тронешь его даже словом. Наступила тишина. Острая, режущая, пульсирующая в висках. Теодор, наблюдавший за этим со стороны, впервые в жизни по-настоящему осознал, почему фамилию Малфой в магическом мире принято произносить шёпотом. Почему даже самые надменные чистокровные стараются держаться подальше от Нарциссы. И почему даже Беллатриса, безумная, неуправляемая Белла, сейчас проявляет предельную осторожность. Беллатриса внезапно и резко рассмеялась, отступая назад, в спасительную тень. — Ну что ж… Пусть Лорд решает, чего он стоит на самом деле. С этими словами она крутанулась на месте и растворилась в едком чёрном дыме, оставив после себя лишь запах гари и безумия. Нарцисса медленно повернулась к сыну. В то же мгновение ледяная маска треснула: лицо стало мягким, но глаза были полны того самого жгучего, животного ужаса, который она не имела права показывать при посторонних. Она протянула руку и на мгновение сжала его ладонь, её пальцы были холодными как лед. — Держись рядом со мной, — прошептала она, и в этом шепоте было больше мольбы, чем приказа. — Не отходи от меня ни на шаг, Драко. Слышишь? Люциус, стоявший чуть поодаль, смотрел на них обоих. Он не подошел ближе, оставаясь в полосе тени, и его голос прозвучал как сухое, беспощадное предсказание: — Сегодня ночью всё изменится. Они стояли в круге: Драко, Люциус, Тео, Беллатриса и ещё несколько Пожирателей, чьи лица тонули во мраке глубоких капюшонов. Темная гостиная Мэнора была погружена в тяжёлый полумрак. Свет от камина дрожал и приседал к полу, будто сам огонь опасался освещать то, что происходило в центре комнаты. Во главе, в массивном троноподобном кресле, неподвижно замер Волдеморт. — Драко Малфой…, — его голос прорезал воздух, как тонкий ледяной нож, оставляя за собой морозный след. — Ты получил Метку. Ты принял свою судьбу. Теперь… ты получишь свою первую миссию. Драко сделал шаг вперёд. Ему казалось, что он идёт сквозь густую воду. Волдеморт подался вперёд, и его змеиные глаза вспыхнули алым в неверном свете углей. — Ты убьёшь Альбуса Дамблдора. Тишина легла на плечи, как могильная плита. Даже огонь в камине, казалось, перестал трещать, замирая в ужасе перед тем, что только что было произнесено. Тео побледнел до прозрачности. Его пальцы едва заметно сжались, впиваясь в ладони. Люциус закрыл глаза, минимальное движение, которое никто, кроме Нарциссы, не заметил. Драко стоял неподвижно. Он медленно поднял взгляд на Лорда и спросил ровно, почти вежливо, с легким, едва уловимым оттенком напускного удивления: — Почему… я? Улыбка Лорда была растянутой, хищной и пугающе нечеловеческой. — Потому что сила должна быть проверена, — прошелестел он. — Потому что твоя семья обязана вернуть моё доверие. И потому что именно ты… идеально подходишь для этой роли. Он медленно наклонился вперёд, и его красные глаза блеснули в полумраке, как раскалённые угли. — И потому что, если ты провалишься… твоя душа будет стоить мне меньше, чем прах. Эти слова были не угрозой. Они были приговором и Драко понимал это. Это не награда, это казнь, только с отсроченным финалом. Волдеморт прошелестел, почти касаясь его лица своим ледяным дыханием: — Умрет директор и станешь легендой среди моих слуг. Не умрет и я убью тебя сам и тех, кто тебе дорог. Резкая, острая боль пронзила Драко. Но не от страха смерти и не от тяжести миссии. Она вспыхнула внутри от этого последнего слова: «…дорог». И в эту секунду он понял самое страшное. Гермиона Грейнджер никогда не сможет простить ему даже сам факт этого приказа. Даже если он никогда не выполнит его. Он поднял голову и уверенно ответил. — Я понял, милорд. Волдеморт провёл пальцами по его волосам. Жест был отвратительно нежным и собственническим. — Докажи мне, что кровь Блэков и Малфоев не испортилась. Драко едва не вздрогнул от этого прикосновения, похожего на скольжение змеи. Но он выстоял. В этот момент он поймал взгляд отца. Люциус смотрел на него тяжело, пронзительно, и в этом взгляде читалось единственное обещание, которое имело значение: «Ты не будешь один в этом аду». Нарцисса стояла чуть позади мужа. Её лицо превратилось в безупречную фарфоровую маску, но в самой глубине зрачков пылала паническая, яростная материнская любовь, граничащая с безумием: «Я не дам им тебя. Чего бы мне это ни стоило». А Тео... Тео смотрел на него взглядом брата, только что вернувшегося с того света после пытки. Его глаза говорили тише, но честнее всех остальных: «Если ты падёшь, я упаду рядом. Мы не сдадимся поодиночке». И в этой оглушительной тишине Драко наконец ощутил истинный вес своей судьбы. Он давил не на предплечье, где пульсировала свежая Метка. Он давил прямо на сердце.

***

Флешбек. Непреложный Обет Нарциссы и Северуса. Это было до всего. Почти месяц назад. В ту ночь, когда Лорд лишь вскользь намекнул на грядущее задание. Луна стекала сквозь витражи мягким серебром. В воздухе кабинета директора стоял густой аромат лимонных конфет, теплого дыма и чего-то древнего, незыблемого. Люциус стоял прямо. Без маски Пожирателя, без привычного высокомерия. Просто мужчина. Просто отец, чей мир начал рушиться. — Альбус… он ведь еще ребенок. Дамблдор посмотрел на него мягко, но с той невыносимой тяжестью в глазах, которая бывает лишь у людей, переживших слишком многих. — Ваш ребенок, Люциус. Малфой выдохнул. Это признание далось ему с почти физической болью. — Драко не должен быть втянут в это. Если Лорд даст приказ…, он будет вынужден подчиниться. Дамблдор поднял руку, жест был мягким, но решительным, пресекающим любые оправдания. — Я знаю. Люциус сжал рукоять трости так, что суставы побелели. — Он не справится, — произнес он почти шепотом. — Он силен. Он безумно талантлив…, но он не убийца. Дамблдор сделал шаг навстречу. В полумраке его глаза лучились странным светом, а морщинки казались мягче. — Я не позволю ему им стать. Люциус вскинул голову, за эти долгие годы он был по-настоящему, по-детски удивлен. Директор улыбнулся той самой улыбкой, в которой смешались грусть, тепло и вековая мудрость. — Я слишком стар, чтобы менять свои принципы, Люциус. Но я еще не слишком стар, чтобы защищать детей. Особенно тех, кто… еще может быть спасен. В этот момент дверь распахнулась. В кабинет вошла Нарцисса. Бледная, как лунный свет, потрясенная. Её руки дрожали. Её взгляд метался между мужем и директором, в них двоих она видела единственную силу, способную удержать её сына над бездной. — Альбус…, — её голос надломился. — Сделайте хоть что-нибудь… И тут, из тени выступил Северус. Спокойный. Безупречно собранный, как всегда. Его черная мантия сливалась с ночью, оставляя видимыми только горящие, темные глаза. — Я сделаю, — коротко бросил он. Нарцисса повернулась к нему, и в её глазах была бездна отчаяния. — Северус… прошу… спаси его. Спаси моего мальчика. Люциус открыл рот, чтобы возразить, остановить это безумие, но Снейп поднял руку, приказывая молчать. — Есть только один способ. Дамблдор медленно кивнул, подтверждая невысказанное: — Клятва. Люциус вдохнул резко, со стоном, похожим на хрип. — НЕТ. Это слишком опасно. Если ты поклянешься… ты либо умрешь сам, либо… убьешь за него. Северус посмотрел Люциусу прямо в глаза, не мигая. — Я давно выбрал сторону, Люциус. - закончил Снейп. И великий лорд Малфой впервые в жизни опустил голову перед другим мужчиной. — Северус…, если что-то случится… — Случится то, что должно, — отрезал Снейп. Нарцисса шагнула вперед и взяла руки Северуса в свои тонкие, ледяные пальцы. Её голос был одновременно молитвой и приказом: — Свяжи себя Обетом. Прошу. Северус произнес слова, которые стали его приговором: — Я клянусь… защитить Драко Малфоя. Помочь ему выполнить приказ Лорда, если он не сможет. И сохранить его жизнь, даже если придется отдать свою. Тонкое золотое пламя Непреложного Обета обвило их руки. Оно было холодное, вечное, неоспоримое. Люциус отвернулся к окну, чтобы никто не видел, как он стискивает зубы, сдерживая рычание боли. Дамблдор тихо произнес: — Теперь… я должен придумать план. Это была фраза человека, который уже знал свой финал. И всё равно шел к нему. Ради мальчика, который не должен был осквернить свою душу убийством.

***

Драко сидел в своей комнате, которая сейчас ощущалась как склеп. На левом предплечье горел свежий след ожога. Он медленно закатал рукав дорогой рубашки, обнажая Метку. Чёрная. Живая. Пульсирующая. Она казалась чужеродным паразитом, который уже начал впиваться в его вены, отравляя кровь. Он осторожно провёл по ней пальцами, словно проверяя на ощупь реальность своего кошмара. И мысль ударила так же больно, как само заклинание: Она никогда меня не простит. Ни за Метку. Ни за приказ. Ни за то, кем его заставили стать. Драко закрыл глаза, позволяя себе единственную секунду слабости. Его плечи мелко дрогнули. Перед внутренним взором была она, в свете библиотечных ламп, с растрёпанными волосами и взглядом, в котором никогда не будет места для Пожирателя Смерти. Легко умереть, — подумал он, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Трудно найти в себе силы жить дальше. Теодор Нотт лежал на спине в гостевой спальне Мэнора. Комната была неуютной и пустой. Временное пристанище, где стены пахли старыми травами, пылью и чем-то горьким, лекарственным. Тяжёлые шторы были задернуты наглухо, отсекая его от остального мира. В этой звенящей тишине всё ещё пульсировали отголоски «Круцио». Каждое сокращение мышц, каждый вздох отдавались фантомной болью, напоминающей о том, как близко он был к безумию. Он смотрел в потолок, изучая тени, и один вопрос не давал ему покоя: «Почему он кинулся за меня?» Драко Малфой. Ледяной принц Слизерина. Гордый наследник древнего рода, которого с колыбели учили, что эмоции - это уязвимость, а привязанность - обуза. Он всегда был образцом отстраненности, тем самым холодным королём, к которому никто не смел прикоснуться. Но когда Тео корчился под проклятием собственного отца, когда магия Нотта-старшего ломала его кости и выжигала разум, когда весь мир превратился в белое слепящее марево боли… Первым, кто рванулся вперёд, нарушая все правила и приличия, был именно он. Тео медленно закрыл глаза. Малфой не имел права так рисковать. Это был акт чистого, самоубийственного безрассудства. И именно поэтому это значило больше, чем любые слова клятвы. Драко не просто поддержал его, он признал его частью своей стаи. Своей настоящей семьёй. Теодор думал о том, что мальчики редко задаются вопросом, каким на самом деле должен быть отец. Они просто принимают то, что им дано, пока не наступает момент, когда они видят двух совершенно разных мужчин рядом. Его собственный отец, Нотт-старший, перестал быть человеком. Это была пустота в человеческом обличии. В нём не осталось ни любви, ни тепла, ни памяти о том, что ребёнок — это не оружие и не разменная монета. Только голая сила. Только ледяной страх. Только жажда власти, выжегшая всё живое. Люциус Малфой был другим. Да, он был холодным, порой неоправданно жестоким и смертельно опасным. Но в его основе была сталь, а не гниль. Тонкий расчёт, а не слепая, животная ярость. И главное, в его глазах жил страх за сына, а не ненависть к нему. Иногда, этого крошечного отличия достаточно, чтобы мальчик не сломался и остался живым. А Нарцисса… Тео снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда она вышла вперёд. Её тихое «Довольно» раскололо отравленный воздух зала, как удар чистого колокола. Её взгляд, ясный, пронзительно-материнский, сказал ему то, чего он никогда не слышал дома: «Ты всего лишь ребёнок. И ты не заслужил смерти». От этого понимания стало больно по-новому. Не так, как от «Круцио». Эта боль не жгла кожу, она проникала глубже, под самые рёбра. Тео понял: его настоящая семья - это не те, чью фамилию он носит. Его семья это Малфои, давшие ему кров и защиту. Это Блейз, понимающий всё без слов. Это Драко, который вопреки всем правилам самосохранения, всегда идёт в огонь первым. И их клятвы под трибунами на четвёртом курсе, глупые, мальчишеские, слишком громкие, оказались единственной правдой, которую он хочет сохранить. Кабинет Директора был тише обычного. Фоукс дремал на золотом насесте, едва шевеля крыльями, в такт своему огненному дыханию. Лунный свет проникал сквозь витражи, подсвечивая в воздухе мириады пылинок. Медленный, бесконечный танец самого времени. Северус стоял у окна. Прямой, неподвижный, чёрный как тень, отброшенная самой ночью. Он был измотан так глубоко, что эту усталость не снял бы даже вековой сон. Дамблдор сидел за столом, сложив руки в замок. Его взгляд был спокойным и выжидающим. Он знал, зачем пришел Снейп. — Драко получил задание, — Северус заговорил первым. Его голос был низким и тихим, но в этой тишине он прозвучал как погребальный звон колокола. Дамблдор медленно поднял на него глаза. — Да. Я знал это еще прошлой ночью. Северус сжал руки за спиной так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Темный Лорд безумен, Альбус. Это же ребёнок. Он не справится. Это просто способ наказать Люциуса через смерть сына. Дамблдор улыбнулся с лёгкой, бесконечно усталой грустью. — Он справится так же, как когда-то справлялись мы с тобой, Северус. Не идеально. Не спокойно. Но с куда большим сердцем, чем мы привыкли предполагать. — Он не убийца! — Снейп резко обернулся, его мантия взметнулась, как крыло ворона. — И не станет им, — спокойно отрезал Дамблдор. Камин тихо потрескивал, это был единственный живой звук в замершей комнате. Директор добавил тише, но с той стальной твердостью, которой невозможно было возразить: — Я не позволю ему поднять на меня руку. Северус часто и нервно заморгал, словно воздух в кабинете внезапно стал ядовитым. — Тогда зачем… зачем всё это? Зачем этот Непреложный обет? Зачем вы позволили мне связать себя? Дамблдор посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Так смотрят только те, кто уже встретился со своей смертью, узнал её в лицо и принял приглашение на последний танец. — Потому что судьба Драко Малфоя не умереть убийцей. И не жить им. Сердце Северуса сорвалось в бездну. В это мгновение он понял всё. План был чудовищно прост и столь же ужасен. Дамблдор позволит себя убить. Но палачом будет не Драко. Им будет он. Снейп резко вдохнул и звук, больше похожий на сдавленный стон боли вырвался из его груди. — Вы… вы хотите умереть? Дамблдор мягко, почти ласково улыбнулся. — Я хочу, чтобы мальчик жил. К тому же, Северус, ты сам знаешь мне осталось недолго. Посмотри на мою руку. Он приподнял почерневшую, иссохшую кисть, пораженную проклятием кольца. Мертвая плоть была лучшим доказательством его слов. Северус закрыл глаза. В груди стало тесно, дышать было почти невозможно. — Вы играете с огнём, Альбус. Вы ставите на кон всё. — Я всегда играл, — тихо ответил директор, снова переводя взгляд на окно, где серебрилась холодная ночь. — Но теперь… теперь я играю ради него в том числе. И в этой оглушительной тишине Северус понял, что за все эти долгие годы он перестал быть просто слугой, шпионом или должником. Теперь он, единственный хранитель жизни и души ребенка. И его собственная жизнь больше ему не пренадлежит. Гарри стоял у самого края перил Астрономической башни. Ночь была колючей, холод пробирался под мантию, а резкий ветер хлестал по лицу, заставляя щуриться. Хогсмид внизу мерцал далёкими, уютными огоньками. Замок за спиной дышал вековой магией. А над всем этим, тяжелее самого неба, висела тоска, которую Гарри не мог ни объяснить, ни заглушить. Дамблдор подошёл бесшумно, словно соткался из лунного света и тени. — Трудный день, Гарри? Гарри пожал плечами, не отрывая взгляда от непроглядной темноты запретного леса: — Драко Малфой что-то замышляет. Что-то… по-настоящему опасное. Я чувствую это. Дамблдор посмотрел вдаль, куда-то за самый горизонт, где черные пики гор пронзали облака. — Люди редко бывают такими, какими кажутся на первый взгляд, Гарри. Порой за фасадом злобы скрывается нечто совсем иное. Гарри фыркнул, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение: — Вы опять всё знаете, но предпочитаете молчать. Дамблдор улыбнулся тихо, мягко, с тем самым глубоким и грустным теплом, которого Гарри подсознательно всегда боялся. — Иногда молчание это единственное, что спасает чужую жизнь, Гарри. Гарри резко обернулся, его очки сверкнули в свете луны: — Вы что, защищаете Малфоя? Он хотел услышать твердое «нет». Он ожидал услышать «конечно, нет, Гарри». Он всё ещё оставался ребёнком, который отчаянно нуждался в простых ответах и четком разделении на черное и белое. Но он услышал другое: — Я защищаю каждого из своих учеников, Гарри. Даже тех, кого ты сегодня по-праву считаешь своими врагами. Гарри снова отвернулся. Его голос дрогнул от обиды и непонимания: — Он… опасен. Я знаю, что он что-то замышляет. Дамблдор ответил мягко, почти скорбно: — Он мальчик, которого со всех сторон окружили волки. Гарри вспыхнул, гнев на мгновение перекрыл холод: — И что теперь? Я должен начать его жалеть? Дамблдор положил руку ему на плечо. Он делал это крайне редко, почти никогда. От этого простого прикосновения стало теплее… и одновременно гораздо страшнее. — Ты должен научиться видеть истину, Гарри. Порой тот, кого мы называем врагом - это всего лишь человек, которому на плечи взвалили слишком тяжёлое бремя. Бремя, которое способно сломать даже взрослого. Гарри молчал. Ветер продолжал бить в лицо, а луна безжалостно резала рваные облака, как серебряный нож черную ткань. Тогда Дамблдор тихо произнес, почти как на исповеди. Так, что истинный, горький смысл этих слов Гарри сможет осознать лишь спустя долгие годы: — Иногда, Гарри… , кому-то просто нужна рука, чтобы не упасть в бездну. Даже если этот человек слишком горд и слишком напуган, чтобы когда-либо о ней попросить. И Гарри почувствовал колючее ощущение того, что его праведная ненависть может оказаться роковой ошибкой. Что судьба бывает не просто жестокой, а чудовищно несправедливой к тем, кто лишен выбора. И что возможно, Драко Малфой тонет так же тихо, как когда-то тонули они все. Семейная гостиная тонула в мягком полумраке. Единственный огонь свечи в камине колыхался, будто боялся погаснуть в этом доме, полном хищных теней. Теодор Нотт сидел в глубоком кресле, глядя в пол. Он чувствовал себя одновременно и сломленным ребенком, и старым солдатом. Слишком много боли. Слишком много истин за один бесконечный день. Люциус замер у окна. Нарцисса сидела напротив Тео, её взгляд был полон печали, которую не могла скрыть даже идеальная выправка. — Теодор, — тихо произнесла она. — Ты должен понимать…, теперь ты под защитой нашего дома. Он поднял голову, голос сорвался на хрип: — Почему? Я ведь не ваш сын. Люциус медленно повернулся. В его глазах не было привычного льда, только суровое признание. — В мире, который рушится, сыном становится тот, за кого ты готов умереть. Мы видели, как Драко шагнул под заклинание твоего отца ради тебя. И я видел, как ты закрывал ему спину в подвале. Этого достаточно. Нарцисса подошла и мягко коснулась его плеча. — Ты был ребёнком, когда потерял мать. Ты рос на трещинах и швах, Тео. Твой отец никогда не умел быть отцом. Тео сжал губы, борясь с комом в горле. Он не хотел, чтобы они видели, как дрожит его грудь после слов. — Зачем вы это делаете? Люциус сел напротив, жест почти невероятный в его исполнении. — Потому что Драко выбрал тебя. Как брата. А мы приняли его выбор. Тео почувствовал, как в груди что-то разрывается. Не от боли, а от неожиданности он прошептал, глядя на свои дрожащие руки: — Вы ведь знаете… он любит ту, кто может его уничтожить. Одним своим существованием. Люциус опустил глаза к набалдашнику трости. — Любовь - это всегда сила. И всегда величайшая слабость. Она спасает и разрушает с одинаковой яростью. И я завидую ему… его смелости любить. Его безумству. Его свободе. Стыд обжёг сильнее, чем любое Круцио. В памяти всплыл старый, залитый солнцем двор. Девятилетний Драко, кричащий на взрослых, защищая плачущего Тео. Отец тогда ударил его в гостях. Малфои всегда были его спасательным кругом. Семья это не кровь. Семья это выбор.

***

Флешбек. Далекое детство Драко пнул подвернувшийся камень ногой и выкрикнул так звонко и отчаянно, что в наступившей тишине замерли даже взрослые, стоявшие на террасе: — Хватит! Он же ребёнок! — Драко! Следи за своим тоном, — резко оборвал его Люциус. Его трость сухо стукнула о гравий, предостерегая от дальнейшей дерзости. — Нет! — Мальчишка не отступил, его лицо раскраснелось от гнева и праведного возмущения. — Он не должен возвращаться к нему! Он просто умрёт в том доме! Люциус застыл. Он редко сталкивался с прямым неповиновением сына, и еще реже с такой искренней, неприкрытой тревогой в его голосе. Нарцисса бесшумно сошла со ступеней и вошла во двор, её шелковое платье едва шелестело по камням. Она посмотрела на сжавшегося в комок Тео, а затем на своего сына. — Люциус…, — тихо произнесла она, положив руку мужу на предплечье. — Он прав. Люциус потер переносицу, жест человека, который был одновременно раздражён вмешательством в дела другого рода и поражён тем, насколько быстро его сын научился чувствовать чужую боль. — Хорошо, — выдохнул он после долгой паузы. — Но мы не можем забрать его полностью. Это вызовет подозрения у Нотта и Министерства. — Тогда он будет у нас каждое лето, — мгновенно отозвалась Нарцисса, не давая мужу передумать. — Каждые каникулы. Каждую субботу, которую мы сможем отвоевать. Драко повернулся к Тео. Его гнев испарился, сменившись широкой, по-настоящему детской и торжествующей улыбкой: — Видишь? Я же сказал. И в тот солнечный день Тео впервые понял, что семья это не про общую кровь. Семья это про тех, кто готов кричать за тебя, когда у тебя самого от страха пропал голос.

***

Драко шел по длинному коридору Мэнора, когда из ниши выскользнула тень. Беллатриса. Она впечатала его в стену с силой стальных когтей. Её дыхание пахло безумием. — Наш юный принц…, — прошипела она. — Думаешь, я не вижу? Ты что-то скрываешь за своими барьерами. — Отстаньте, тетушка, — выдохнул Драко. — Ооо, дерзость…, — она рассмеялась. — Ты… влюблен? Драко побледнел на долю секунды. Потом окклюменция захлопнулась, как тяжелый сейф. — Я влюблен только в магию, тетя. — А я только в боль, — пропела она, исчезая в темноте. — Сделаешь шаг не туда и я узнаю. И я вырву это сердце, Драко. Она исчезла в тени коридора, оставив Драко с дрожью в руках и одной мыслью: Если она узнает про Гермиону всё кончено. Тем временем в Хогвартсе Гарри нервно мерил шагами пустую аудиторию. — Малфой что-то замышляет! Я знаю, Гермиона! Он изменился! — Гарри… ты становишься одержимым. — Гермиона говорила ему опустив глаза и голос ее был не уверенным и нервным. — Ты что-то знаешь? — Гарри сел рядом, вглядываясь в её лицо. — Дамблдор говорит, что у меня миссия. Крестражи. Что я не должен отвлекаться и что мы должны доверять друг другу. Гермиона все еще не смотрела на него, но прошептала, едва шевеля губами: — Гарри… иногда наши враги - это просто люди, попавшие в капкан. Гарри замер и подумал, что уже давно замечал, что она была сама не своя, только не понимал причины. Его мысли крутились вокруг крестражей, вокруг Малфоя. Но у него так же была четкая мысль о том что, что-то ускользает от него и он пока не мог понять что. Гермиона…, что ты скрываешь от меня? Утро в Большом зале принесло запах катастрофы. Газеты пестрили заголовками: «ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА. ДЕМЕНТОРЫ ПЕРЕШЛИ НА СТОРОНУ ВРАГА». Гарри, Рон и Гермиона сразу же начали читать статью , в которой писали: «Дементоры покинули тюрьму и перешли на сторону Волдеморта. Ночь, когда тени вышли из-под контроля…» Это заставило троих друзей побледнеть и на время забыть обо всем, что их ранее волновало. Вечерний воздух на вершине Астрономической башни был пропитан холодом и запахом приближающегося снега. Джинни взобралась на широкие каменные перила, свесив ноги в пустоту, и посмотрела вниз, где крошечные огоньки замка казались отражением звездного неба. Блейз Забини стоял рядом, прислонившись плечом к древней кладке. В его руке тускло поблескивала серебряная фляга, украшенная искусной гравировкой. — Это еще что? — спросила Джинни, кивнув на сосуд. — Огневиски, — невозмутимо отозвался Блейз, отвинчивая крышечку. — Старое доброе «Огденское». Помогает смотреть на мир без желания его проклясть. Он протянул ей флягу. Джинни помедлила секунду, а затем сделала глоток. Обжигающая жидкость огненной волной прокатилась по горлу, заставив ее закашляться и зажмуриться. Они замерли, синхронно выдохнув облачка пара в морозный воздух. — С моим братом что-то не так, — наконец произнесла Джинни, и в ее голосе проскользнула несвойственная ей горечь. — Рон... он сам не свой. Ревнует, злится, кидается на каждого. Я по-настоящему боюсь за Гермиону. Блейз хмыкнул, рассматривая темные очертания Запретного леса. — Ты удивишься, — медленно проговорил он, — но я меньше всего хочу, чтобы Малфой в итоге оказался в той же мясорубке, что и все остальные. Джинни резко повернулась к нему, издав короткий, недоверчивый смешок. — Малфой? Ты это серьезно? — Абсолютно. Драко... он сложный. Порой невыносимый, уж точно не «добрый» в вашем гриффиндорском понимании. Но он не чудовище. Хотя его усиленно пытаются им сделать. — Ты его защищаешь, — прищурилась Джинни. — Я защищаю логику, — парировал Блейз, вновь отпивая из фляги. — И хорошие напитки. Они снова рассмеялись, тот короткий и нервный смех, который мгновенно унес ветер. Некоторое время они молча передавали друг другу серебряный сосуд, пока Джинни не задала вопрос, который, казалось, вибрировал в самом воздухе башни: — Выдержит ли она это? Любовь к кому-то вроде него. Блейз глубоко вздохнул, и его лицо на мгновение утратило маску слизеринского безразличия. — Любовь? О, любовь выдерживает всё, Уизли. Книги не врут. А вот люди нет. Люди ломаются гораздо раньше. Джинни посмотрела на него так, словно видела впервые. За безупречно отутюженной мантией и высокомерной ухмылкой скрывался кто-то, кто понимал в человеческой боли гораздо больше, чем полагалось ученику шестого курса. — Ты... совсем не такой, каким хочешь казаться, — тихо заметила она. Блейз лишь усмехнулся, глядя куда-то поверх ее головы. — А Малфой? — не отступала Джинни. — Он правда... Забини замолчал. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. Он смотрел на далекие, холодные звезды, словно искал там ответ, который не решался произнести. — Он бы умер за нее, — наконец прошептал он, и его голос слился с шелестом ветра. — И, что гораздо страшнее, он бы убил за нее. Это... это опасно, Джинни. Красиво, как древнее заклятье, но чертовски страшно. Джинни медленно выдохнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морозу. — Я начинаю понимать... Они просидели там еще долго, допивая остатки огневиски. Они смеялись, вспоминая, как Гарри иногда напоминает намокшую и очень растерянную сову, спорили о том, почему все по-настоящему великие злодеи обладают необъяснимым шармом, и подшучивали над профессором Слизнортом. Но за этим напускным весельем оба отчетливо сознавали. Этим вечером на Астрономической башне было произнесено то, чему не суждено быть услышанным никому другому. Они говорили о правде, которая в эти смутные времена стоила дороже жизни.