Раскол

Гермиона вошла в Министерство, чувствуя, как внутри всё скручивается в ледяной узел. В облике Муфальды Хмелкирк она казалась себе чужой, но настоящая пытка заключалась не в том, что она притворялась другим человеком и проникла в самое сердце врага, она была в том, что её окружало. Министерство магии, когда-то бывшее символом порядка, превратилось в монумент ненависти. Стены, прежде увешанные памятками о безопасности, теперь были заклеены агрессивными агит-плакатами. Яркие листовки, с острыми как лезвия шрифтами, кричали о «Магической чистоте». Лозунги «Предатели крови — враги нации», «Сохраним магию чистой» давили на сознание, заставляя сердце биться в самом горле. Повсюду были брошюры с названием «ГРЯЗНОКРОВКИ и чем они опасны для мирного сообщества». Это был режим. Настоящий, откровенный фашизм, ворвавшийся в магический мир. В холле она увидела десятки людей, выстроенных в очереди на допрос. Ведьмы и волшебники, трясущиеся от страха... Все они проходили через унизительные допросы. Их проверяли на «грязнокровность» так, словно они были разносчиками чумы. Когда Гарри оглушил Амбридж, её обмякшее тело свалилось на холодный пол зала суда, как мешок с костями. Гермиона, не теряя ни секунды, рванула вперед. Пальцы, всё ещё хранившие память о тепле Драко, мертвой хваткой вцепились в цепочку. Она сорвала медальон с шеи этой жабы и золото, блеснув грязно-желтым, легло ей в руки. Оно ощущалось тяжёлым, злым и пропитанным чужой тьмой. Рон, в облике Реджа Кроткотта, действовал быстро. Они помогли эвакуировать некоторых «подсудимых», тех самых людей, чьи жизни Амбридж собиралась перемолоть в жерновах лжеправосудия. Всё рухнуло, когда Гарри вызвал Патронуса. Огромный серебряный олень ворвался в ледяную мглу, разгоняя дементоров, и этот свет стал сигналом для понимания, что предатели внутри. Коридоры превратились в лабиринт кошмаров. За спинами нарастал оглушительный звон сапог, карательные отряды неслись на перехват закрывать выходы. Гермиона чувствовала, как адреналин сжигает остатки страха. Она видела выход, видела камины. В последний момент, когда их почти прижали к стене, она схватила парней за рукава мантий, буквально впечатывая их в себя. Вспышка. Тьма. Рывок. Они материализовались на верхней ступеньке крыльца Гриммо. Гермиона уже потянулась к дверной ручке, когда мир вокруг содрогнулся. Перед глазами мелькнуло искаженное лицо Яксли. Пожиратель успел вцепиться в ее локоть в момент аппарации. Он закричал, пытаясь удержаться, и Гермиона с ужасом поняла, что она привела врага за собой, тащила его сквозь защиту дома на буксире. — Нет! — закричала она. В окне мелькнула тень Кикимера. Дом, который еще недавно был свидетелем ее самой большой тайны, был так близок. Гермиона рванулась, вырываясь. Пальцы Пожирателя соскользнули, и в ту же секунду она снова сжала пространство, меняя направление на лету. Ее вывернуло наизнанку, ребра едва не треснули от давления. Вспышка и они рухнули на сырую землю. Вокруг стоял лес густой, темный, удушающий. — Где мы? — прохрипел Рон, зажимая окровавленное плечо. Его расщепило. — Лес Дин, — Гермиона вскочила, ее била крупная дрожь. — Яксли... он схватил меня. Я открыла ему дом. Мы не можем вернуться. Гриммо больше не безопасен. Она стояла в дикой чаще, осознавая масштаб катастрофы. Они потеряли убежище. Потеряли Кикимера. Всё, что осталось - это палатка, медальон на шее и статус преступников номер один. Гермиона лихорадочно обходила лагерь, нашептывая заклинания: — Сальвио Гексия... Протего Тоталум... Ее руки ходили ходуном. С каждым взмахом палочки она чувствовала, как реальность отрезает их от мира. Когда купол защитных чар окончательно накрыл их, Гермиона опустилась на колени. Она прижала ладонь к шее, под воротник свитера. Там, скрытые маскировкой, все еще горели оставленные следы на коже от Драко. Единственное, что никто не смог у нее отнять. Единственное тепло в этом ледяном хаосе. Они ударили по режиму в открытую. И теперь режим будет выжигать землю, чтобы их найти. Большой зал гудел, как развороченный улей. Звук разворачиваемых газет напоминал шелест сухой листвы. Но для Драко этот шум превратился в белый шум, когда перед ним на стол упал свежий номер «Пророка». Он не дышал. Взгляд намертво прилип к колдографии. Рита Скитер когда-то, на четвертом курсе, сделала этот снимок чтобы выставить Гермиону «сердцеедкой». Но сейчас, в контексте новой политики Министерства, это фото выглядело как ориентировка на уничтожение. Она смотрела на него с пожелтевшей страницы с распущенными вьющимися волосами и с широко открытыми глазами, еще не знающая, что станет целью номер один. Заголовок бил наотмашь: ДЕРЗКОЕ НАПАДЕНИЕ НА МИНИСТЕРСТВО МАГИИ. Драко быстро пробежал глазами по тексту и желчь подступила к горлу. Политика Министерства больше не выбирала выражений. «...и Гермиона Грейнджер — грязнокровка, само присутствие которой в стенах Министерства является оскорблением основ магического общества. Подозреваемая в незаконном пособничестве главному государственному преступнику — Гарри Поттеру». Слово «грязнокровка» на главной полосе обожгло его сильнее, чем Метка на предплечье. Он еще ощущал как вжимал её в дубовый стол, целовал её шею, вдыхал запах её кожи, который теперь казался ему единственным чистым воспоминанием в этом прогнившем мире. Она стонала под ним, просила быть «просто живыми», а сегодня режим, частью которого он вынужден был оставаться, объявил на неё охоту в газете. — Смотри-ка, — Пэнси Паркинсон ткнула пальцем в газету. — Наша лучшая ученица наконец-то доигралась в героиню. Теперь её ждет Комиссия Амбридж. Она обвела взглядом стол, ища поддержки, и её глаза блеснули. — Говорят, из тех кого признали «ворами магии», никто не возвращается. Мать говорила, их отправляют в Азкабан на пожизненное высасывание радости, чтобы они больше никогда не смогли поднять палочку. А эту…, — Пэнси кивнула на фото Гермионы, — эту за нападение на Министерство выставят на площади перед дементорами для показательной казни. Воровка, посягнувшая на магию чистокровных… Она покойница, даже если еще дышит. Драко почувствовал, как желудок скрутило спазмом. «Показательная казнь». «Воры магии». Это были не просто слова Пэнси, это была реальность, которую он сам видел в подвалах Мэнора. Он знал, что делает с людьми Комиссия. Он знал, что дементоры теперь официально были «стражами порядка», которым разрешалось применять Поцелуй к любому, кто оказывал сопротивление при задержании. Блейз продолжал лениво резать свой завтрак, но его колено под столом так сильно вжалось в ногу Драко, что это было почти больно. «Не реагируй. Не смей смотреть на Пэнси», читал Драко в этом безмолвном жесте. — Пэнси, избавь нас от подробностей матушкиных сплетен, — негромко и скучающе произнес Блейз, перебивая её на полуслове. — У меня от твоих восторгов кофе киснет. Кому какое дело до этих смертников? Он виртуозно обесценил тему. Показывая всем, что эта тема является «недостойной внимания чистокровных», чтобы Пэнси и остальные заткнулись сами. Тео, сидевший напротив, даже не взглянул в газету. Он смотрел прямо на Драко. Его взгляд был серьезным, глубоким и полным немого сопереживания. Тео на себе понимал, что такое «невыносимо». Он аккуратно подвинул к Драко стакан с соком, едва коснувшись его пальцев своими. — Драко, ты обещал помочь мне с переводом рун, — произнес Тео ровным, спокойным голосом, вырывая друга из оцепенения. — Пойдем, думаю в библиотеке сейчас тише. Это был идеальный повод уйти. Никаких обсуждений грязнокровок, никакой грубости в адрес Грейнджер. Драко медленно сложил газету. Он не смотрел на Пэнси. Он вообще ни на кого не смотрел, кроме друзей. В его глазах на мгновение отразилась такая бездонная благодарность, что Тео пришлось отвести взгляд, чтобы самому не выдать эмоций. — Да, — голос Драко был сухим, но твердым. — Руны. Идем. Он встал, и Блейз с Тео поднялись одновременно с ним, закрывая его своими телами от любопытных взглядов зала. Они шли плечом к плечу: наследники чистокровных домов, которые на самом деле были просто парнями, пытающимися спасти своего друга от безумия. Они вышли из зала в тишину коридора. Только когда двери захлопнулись за их спинами, Блейз убрал руку с плеча Драко и тяжело выдохнул. — Она ушла, Драко, — тихо сказал Блейз, глядя вперед. — Раз они пишут об этом в газетах, значит они их упустили. Она на свободе. Тео кивнул, поправляя сумку. — Она умнее их всех вместе взятых. Ты сам это знаешь. Она выживет. А теперь в подземелья. Тебе нужно выпить успокаивающий бальзам, пока ты не разнес тут всё стихийной магией. Тем же вечером Блейз ждал в тени заброшенного класса, прислонившись к холодному камню стены. Джинни шла, пошатываясь, её пальцы судорожно сжимали край мантии, а на щеке расцветал багровый след от заклятия Кэрроу. Час назад она вскочила за столом Гриффиндора, когда Амикус в очередной раз начал цитировать статью. Как только Джинни поравнялась с ним, он затащил её внутрь, накладывая «Муффлиато» одним резким взмахом палочки. — Совсем с ума сошла, Уизли? — прошипел он, прижимая её спиной к холодному камню. Его руки всё ещё дрожали от того ужаса, который он испытал, видя её перед палочкой Кэрроу. — Ты видела, что Кэрроу сделал с тем парнем на прошлой неделе? Ты решила, что твои кости крепче? Джинни попыталась оттолкнуть его, но её руки дрожали. Лицо было бледным, на губе запеклась кровь, а в глазах горела бешеная, раненая ярость. — Они издевались над ними, Забини! — выдохнула она, и её голос сорвался. — Они зачитывали это вслух, смакуя каждое слово! Гарри, Рон... Гермиона... Они говорили, что их поимка это вопрос нескольких дней. Что мой брат предатель крови. Ты хочешь, чтобы я молча слушала, как они обещают вырезать мою семью? Блейз сжал её плечи сильнее, заставляя смотреть на себя. Его лицо, обычно безразличное, сейчас выдавало его. В глубине зрачков плескался страх, который он не мог скрыть. — Ты думаешь, мне легко было сидеть там? — его голос упал до опасного шепота. — Ты думаешь, Малфою было легко? Ты видела его утром? Он выглядел так, будто его заживо замуровали в лед. Когда начали нести этот бред про дементоров и Грейнджер, я думал, он стихийным выбросом разнесет стол к чертям. Мы все на грани, Уизли. Все. Джинни замерла, её гнев начал сменяться горьким осознанием. Она вспомнила окаменевшую спину Малфоя. — Ему не станет легче от того, что он молчит. Эта газета... если они их поймают, Блейз... всех троих..., — прошептала она. — Не поймают, — Джинни всхлипнула, прислонившись головой к его плечу. На мгновение она позволила себе быть слабой. Блейз осторожно, словно боясь, что она оттолкнет его, обнял её одной рукой, прижимая к своей груди. Между ними всегда искрило странной, неправильной тягой слизеринца и гриффиндорской бунтарки, которую они оба упорно называли «необходимостью по делу». Она вцепилась пальцами в его дорогую мантию, ища опору. — Послушай меня. Газеты пишут об этом только потому, что Министерство в ярости. Они облажались. Твой брат, Поттер и Грейнджер наверное сейчас далеко отсюда. Они на свободе и они вместе. Он почувствовал, как она судорожно выдохнула, расслабляясь в его руках всего на мгновение. Блейз осторожно коснулся ладонью её затылка. — Малфой не рад всему, что творится здесь, Джинни, — тихо добавил он ей в макушку. — Не верь его маске. Он умирает внутри каждый день. Мы просто... мы должны играть свои роли. Если мы сорвемся, мы не сможем им помочь, когда придет время. Джинни подняла голову, глядя ему в глаза. Её лицо было совсем близко. — Ты ведь тоже играешь роль, Забини? — она коснулась его руки. — Гордый слизеринец, которому плевать на «нечистокровных»? Блейз горько усмехнулся и, не выдержав, большим пальцем стер каплю крови с её разбитой губы. Он вытащил из кармана мазь и бадьян, вкладывая их ей в ладонь. — Иди в гостиную. Обработай раны. Мне нужно идти, Драко сегодня едва держится. Просто не лезь больше к Кэрроу. Если ты попадешься я не смогу тебя вытащить. А я... я не хочу этого для тебя. Джинни подняла на него взгляд. Её разбитая губа дрогнула в подобии улыбки. — Забини, ты сейчас звучишь почти как человек. — Тебе показалось, Уизли, — он быстро отстранился, возвращая на лицо маску безразличия, но его пальцы на мгновение задержались на её ладони. — Иди в гостиную. И используй мазь. Джинни кивнула, пряча лекарство. — Береги его, Блейз, — пошептала она. — И себя тоже. — Иди, — бросил он, отступая в тень. Блейз смотрел ей вслед, пока звук её шагов не затих в пустом коридоре. Он всё ещё чувствовал на своих ладонях жар её кожи и ту неистовую, чисто гриффиндорскую силу, которую не смог выжечь даже Круциатус. Он знал, завтра совы принесут новую ложь на передовицах, Кэрроу придумают новые способы наказывать студентов, а петля вокруг тех, кто в бегах, затянется ещё туже. Но пока в Хогвартсе остаются те, кто готов впиваться ногтями в ладони под столом, сдерживая крик, и те, кто в тени коридоров делят одну боль на двоих — у этой войны не будет победителей. Блейз медленно выдохнул. Им нужно было продержаться. Ради Драко, ради Гермионы и ради того странного, обжигающего чувства в груди, которое было единственным настоящим во всём этом безумии. Малфой-Мэнор был пронизан холодом, который не могли вытравить даже бесконечно полыхающие камины. Это был холод, просачивающийся сквозь старые камни фундамента, холод затаившегося страха и вечного ожидания удара в спину. Нарцисса стояла у высокого окна, её силуэт казался хрупким на фоне темного неба за стеклом. В тонких пальцах она сжимала свежий выпуск «Пророка». Люциус сидел в кресле, чья высокая спинка напоминала трон, но в его позе не было величия. Он сжимал свой посох с рукояткой в виде змеи так сильно, что магическое дерево едва слышно поскрипывало под его хваткой. — Они официально объявили девочку… преступницей, — почти шепотом произнесла Нарцисса. Её голос, обычно такой ровный и властный, сейчас надломился. Люциус резко зажмурился, словно от физической боли. — Не называй её так, — оборвал он её, и в этом окрике слышалась не злость, а глухое отчаяние человека, который знает цену таким словам. Нарцисса замолчала, понимая всё без лишних объяснений. Она знала, что за этим «преступница» стоит санкция на убийство, на пытки, на всё то, что они уже видели в собственном подвале. Люциус поднял взгляд, и в его глазах, когда-то полных спеси, отразился голый ужас: — Если Лорд узнает о звене между Драко и этой девч… Он не договорил, тяжело вздохнув. Не нужно было. Оба понимали, что если тайна о клятвах и о той связи, которая теперь жгла Драко в Хогвартсе, выплывет наружу — их род будет стёрт из истории быстрее, чем догорит свеча. Нарцисса подошла ближе, её мантия бесшумно скользнула по ковру. Она положила руку на плечо мужа, чувствуя под пальцами его напряжение. — Драко сильнее, чем они думают, Люциус. В нём течёт кровь Малфоев и Блэков. У него… достаточно воли, чтобы выдержать это давление. — Но не сердце, — прорычал Люциус, и его голос сорвался на хрип. — Он любит её. Мой сын… он по-настоящему способен на это чувство. И это делает его уязвимым. Это делает его мишенью. Нарцисса наклонилась к самому его уху, и её голос стал едва уловимым дыханием, полным древней, родовой гордости: — Но это также делает его опасным. Любовь Блэков и верность Малфоев всегда были самым страшным оружием, Люциус. Это всегда было безумием, которое не знает преград. И если они её тронут… наш сын уничтожит все, что попадется ему под руку. Между ними повисло тяжелое, вязкое молчание, прерываемое лишь отдалённым воем Фенрира в саду. Они оба знали, что для их семьи война перестала быть политикой. Это была личная вендетта их сына. И они, предавшие когда-то свои идеалы ради него, были готовы предать самого Лорда ради того, чтобы эта связь не оборвалась. Люциус поднял взгляд, и в его глазах, когда-то полных надменности, теперь тлел расчетливый, холодный огонь. Он выпрямился в кресле, и его пальцы перестали дрожать, намертво сжав набалдашник. — Мое имя всё еще имеет вес в Департаменте магического правопорядка, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Толстоватый обязан мне слишком многим, чтобы игнорировать мои запросы. Я буду стараться просматривать отчеты егерей до того, как они попадут на стол к ищейке Лорда. Нарцисса внимательно посмотрела на мужа. Она видела, как он лихорадочно выстраивает в голове схему из старых долгов и взяток. — Ты хочешь контролировать новости? — тихо спросила она. — Я хочу знать о каждом их шаге раньше, чем Сивый учует след, — Люциус резко встал и начал мерить комнату шагами. — Возможно ошибки в координатах, ложные наводки... Мы должны дать им время. Он остановился у окна, глядя на то, как во дворе Мэнора тренируются каратели. — Драко важен для Лорда, — Люциус произнес это почти с горечью. — Лорд видит в нем инструмент, идеального наследника, который должен довершить то, что не смог я. Он будет держать сына при себе, будет давить на него. И это наш единственный козырь. Пока Лорд уверен в преданности Драко, он не станет копать под него. Нарцисса подошла к нему, коснувшись его руки. — Ты рискуешь всем, Люциус. Если тебя поймают на том, что ты пытаешься сбить их с пути... — Мы уже всё потеряли, Нарцисса, — он горько усмехнулся, глядя на свои руки. — С того момента, как Лорд переступил порог этого дома, мы стали заложниками своего дома. Но я не позволю ему забрать сына. Если Драко выбрал эту девчонку..., если его магия признала её..., значит я сделаю так, чтобы егеря искали призраков в пустых лесах, пока она не найдет способ выжить. Он повернулся к жене, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Пиши Драко. Обычным, светским тоном. Упомяни, что мы заинтересованы в успехах Министерства. Он поймет. Он должен знать, что здесь, в Мэноре, у него есть глаза и уши. Нарцисса кивнула. Она уже знала, какие слова подобрать, чтобы сын считал между строк: «Мы следим за охотой. Не выдай себя». Между ними повисло молчание, полное решимости. Они не были просто слугами Лорда. Они стали двойными игроками в собственной ставке. Прошел почти месяц, самый длинный и беспросветный месяц в жизни Гермионы. Ноябрь в лесах Британии собирался быть на редкость суровым. Золотая осень быстро сменилась колючими дождями и первыми заморозками, которые превращали их быт в бесконечную борьбу за выживание. Каждый день был похож на предыдущий: пробуждение в ледяной палатке, скудный завтрак из ягод или украденных на фермах грибов, и бесконечные, изматывающие часы ожидания. Гарри стал замкнутым, часами изучая карту Мародеров, которая теперь была бесполезна, или глядя в пространство в поисках разгадки к Дарам Смерти. Рон, чей расщеп затянулся, но оставил его слабым и раздражительным, всё чаще срывался по пустякам. Но самым страшным испытанием был Медальон. Они носили его по очереди, и каждый раз, когда золотая цепь смыкалась на шее Гермионы, мир для нее переворачивался. Крестраж чувствовал её самые глубокие страхи и бил по ним с хирургической точностью. Он не просто шептал, он проецировал образы. Гермиона почти перестала спать. — Еще один лагерь маглорожденных разгромлен на севере, — глухо произнес Гарри однажды вечером, когда вернулся с поиска еды и выкрал газету у какого-то волшебника. Гермиона не ответила. Медальон на её груди в этот момент тяжело пульсировал, словно второе, темное сердце, стремящееся заглушить её собственное. «Ты действительно веришь, что это может длиться вечно?» — ядовито нашептывал голос крестража, пробираясь в самые потаенные уголки её сознания. — «Годы лжи. Годы пряток по углам. Ты была для него экзотикой, Грейнджер. Сладким запретным плодом со Святочного бала, который он пробовал на вкус, пока это было возможно. Но сейчас... посмотри на свои руки. На свои грязные волосы. Ты тень той девочки в голубом платье». Гермиона сжала челюсти так, что зубы скрипели. Она научилась возводить в голове стены, но под весом крестража они давали трещины. «Он наследник Малфоев. Его кровь требует величия, а не... этого», — медальон обжег ей кожу ледяным холодом. — «Даже если он любит тебя, он никогда не поставит тебя выше своего рода. Ты пятно на его репутации, Грейнджер. Грязнокровка, из-за которой его фамилия может исчезнуть. Думаешь, его родители не подберут ему достойную партию? Чистокровную ведьму, которая сможет войти в Мэнор с высоко поднятой головой, пока ты будешь гнить в этой палатке?» Эти мысли были её самым страшным кошмаром. Не смерть от рук егерей пугала её, а осознание собственной «неправильности» для его мира. Она чувствовала себя недостойной его родословной, его золотого наследия, которое он готов был бросить к её ногам. Она скучала по нему так сильно, что это переросло в физическую боль в груди. Острую и тянущую, которую Рон и Гарри принимали за обычную усталость. Но это была жажда. Жажда услышать его голос, который скажет, что никакая чистота крови не стоит её мизинца. «Он уже смотрит на других», — продолжал медальон. — «В Хогвартсе полно тех, кто не заставляет его выбирать между жизнью и смертью. Он просто ждет, когда ты исчезнешь, чтобы вздохнуть с облегчением. Ты его обуза». — Нет, — прошептала она, прижимая ладони к щекам. — Это ложь. Но тошнота от таких мыслей не отступала, усталость и недосып опустошали ее, а слезы всё равно катились по щекам. В лесу Дин, под защитой одних лишь заклинаний и старого брезента, величие Малфоев казалось ей недосягаемой вершиной, а их любовь - прекрасным, но обреченным безумием. Она была Гермионой Грейнджер, и она боялась, что её любви никогда не будет достаточно, чтобы перекрыть «недостаток» её происхождения в глазах его мира. Больше тридцати дней с того момента, как Министерство погрузилось в хаос, а след Гермионы растворился, возможно где-то в холодных лесах Британии. В спальне Слизерина Драко метался, как раненый зверь, запертый в золотой клетке. Блейз и Тео сидели на своих кроватях, наблюдая за другом с тяжелым сердцем. Они знали о «Грейнджер и Малфое» слишком много. Они видели эту историю с самого начала, с четвертого курса, когда надменность Драко окончательно разбилась об эту невозможную для него девушку. — Сядь, Драко. Ты протрешь дыру в ковре, — не выдержал Тео. Он отложил книгу и посмотрел на друга с искренним сочувствием. — Месяц - это большой срок. Если бы они могли их найти, они бы уже нашли. Мы все ждем. Кикимер молчит? — Молчит! — выплюнул Драко, с силой ударяя кулаком по каменной стене. От удара костяшки вскрылись, но он даже не поморщился. — После того как они сорвались с площади Гриммо, он не может их найти. Я заперт здесь, ем три раза в день, сплю на шелковых простынях, а она… Она может быть где угодно. В лесу, в какой-нибудь заброшенной хижине, в… она может замерзать в какой-нибудь канаве, и я даже не почувствую этого! Он резко остановился, и его лицо исказилось от внезапной вспышки ярости, которая была лишь обратной стороной его страха. Блейз поднялся и превосходно рассчитанным движением преградил ему путь. — Она не в канаве. Это Грейнджер. Она, черт возьми, заставила тебя, гребанного принца Слизерина, влюбиться в неё вопреки всему миру. Она три года ведет эту игру вместе с тобой. Она не сдастся так просто. — И этот Уизли! — прорычал он, глядя на друзей воспаленными глазами. — Он с ней. Где бы они ни прятались, в какой бы конуре ни забились, он рядом. Каждую проклятую секунду. Пока я играю роль прихлебателя Кэрроу, этот нищеброд греется рядом с ней. Он видит её слезы, он утешает её, пока она, возможно, оплакивает свою жизнь. Я знаю, как он на неё смотрит, я видел это годами! Драко схватил со стола пустой стакан и с силой швырнул его в камин. Стекло разлетелось в пыль. — Блейз, я схожу с ума. Я чувствую себя предателем. Я здесь, а она там с ним. Недостойная моей фамилии? Да я сам недостоин её, раз позволил этому рыжему занять моё место рядом с ней в самые страшные моменты её жизни! Драко снова сорвался с места, едва не опрокинув столик с чернильницами. Его движения были рваными, как у человека, пытающегося содрать с себя собственную кожу. — Это сюрреалистичный пиздец, вы понимаете? — он обернулся к друзьям, и в его глазах блеснуло что-то пугающе лихорадочное. — Я стою здесь, на мне эта ебанная Метка, я кланяюсь маньяку, который хочет стереть таких как она с лица земли, и при этом… при этом я захлебываюсь от ревности к этому рыжему придурку! Я знаю, что это бред. Знаю, что это чертово безумие и сейчас не время, но я не могу вытравить это из башки! Он вцепился пальцами в свои волосы, сжимая их до боли. — Кто я для неё сейчас? Долбаная ошибка? Пожиратель, который трусливо жрет в Хогвартсе, пока на неё объявлена охота? — Драко горько усмехнулся, и этот звук был больше похож на всхлип. — В какой-то момент она просто посмотрит на Уизли и поймет, что с ним проще. Что он не приносит ей столько боли. Что он не заставляет её выбирать между любовью и совестью. И она будет права, черт возьми! Я же для неё просто балласт из ада. Блейз поднялся и с силой встряхнул его за плечи, заставляя замолчать. — Малфой, блять, приди в себя! — рявкнул Забини. — Хватит заниматься самобичеванием. Грейнджер не ищет того, с кем «проще». Если бы ей нужен был комфорт, она бы еще на четвертом курсе вышла за Крама или сошлась с этим своим Уизли. Но она выбрала тебя — самого проблемного ублюдка во всей Британии. Ты думаешь, она за месяц забудет три года того, что между вами было? Она слишком цельная для такой херни. Тео снова отложил книгу, его голос прозвучал на удивление спокойно на фоне истерики Драко: — Ты судишь о себе через призму метки на руке, Драко. А она судит о тебе через то, что ты делал ради неё. Ты думаешь, Уизли сможет заменить ей того, кто ради одного её взгляда готов предать Темного Лорда? — Тео покачал головой. — Твоя неуверенность это просто страх потери. — Да ни хера вы не понимаете, — выдохнул Драко, обессиленно опускаясь на кровать. — Вы не видели, как он на неё смотрит? Как он всегда был рядом, когда я не мог. Теперь у него есть всё время мира, чтобы убедить её, что я гребаный пожиратель. А я даже защититься не могу. Я просто сижу и жду, когда мой мир окончательно сдохнет. — Она не позволит ему, — отрезал Блейз, садясь рядом и крепко сжимая плечо друга. — Она скорее их взорвет, чем позволит кому-то поливать тебя дерьмом. Просто завали ебало и верь ей. Это единственное, что ты сейчас можешь для неё сделать. Драко закрыл глаза и снова начал мерить комнату шагами. Слова друзей немного притупили остроту боли, но внутри всё равно всё горело. Он чувствовал себя недостойным, сломленным и бесконечно далеким от той чистоты, которую олицетворяла Гермиона. Блейз преградил ему путь, хватая за плечи. Его взгляд был жестким. Он заставил Драко вернуться на кровать. Внутри у самого Забини всё кипело. «Он совсем поплыл», — подумал Блейз, чувствуя, как внутри всё сжимается от жалости к другу. — «Ревновать её к Уизли в то время, как их всех могут казнить к утру... Драко идиот.». — Хватит! — отрезал он, встряхивая друга. — Ты не один. Мы с Тео здесь. Твои родители в Мэноре фильтруют отчеты егерей. Мы все работаем на то, чтобы ты не получил ту самую новость, которой так боишься. Драко вспомнил свой последний визит в Мэнор, когда Лорд вызвал его на очередное собрание. Тот вечер врезался в память могильным холодом. После собрания он остался с родителями в их покоях. Люциус подошёл сзади и положил тяжелую руку на плечо сына. В этом жесте больше не было нотаций или чинопочитания, только признание их общего краха. — Она ускользнула, Драко, — негромко произнёс отец. — Прошел уже почти месяц. Если бы её поймали, Беллатриса уже визжала бы от восторга. Раз в прессе тишина значит, они скрылись. — Скрылись куда, отец? — Драко резко обернулся, его глаза были красными от бессонницы. — На них охотятся егеря. Повсюду стоят посты. Прошел месяц! Она ранена? Она голодает? Я не знаю ничего! После Министерства её след обрывается. Нарцисса присела на подлокотник его кресла, мягко убирая светлую прядь с его лба. Её прикосновение было единственным, что еще могло его успокоить. — Она умная девочка. Она спрячется так, что её не найдут ни Пожиратели, ни ты. Сейчас это её единственный шанс выжить. Мы с отцом сделаем всё, чтобы отводить ищеек от лесов. Твоя любовь не позор, Драко. В эти темные времена это единственный свет, который у нас остался. И если ради этого света нам придется лгать самому Лорду, мы будем лгать. Драко в спальне Слизерина закрыл глаза, пытаясь вернуть стены окклюменции, но за каждой стеной стояла она. Тишина была его главным врагом, но поддержка друзей и родителей стала якорем, который не давал ему окончательно сорваться в бездну. Прошло еще пару недель. Время, которое они провели в лесу, превратилось в бесконечную серую петлю. Они привыкли к холоду, ставшему их второй кожей. К ветру, который пробирал до самых костей, превращая пальцы в негнущиеся ледяные палочки. К шороху сухих веток за чертой защитных чар, который каждый раз казался шепотом шпионов рыскающих по лесам. Но привыкнуть к Медальону было невозможно. Сейчас он висел на груди Рона, пульсируя, как живое, злое сердце, отравляя каждый вздох в тесном пространстве палатки. Гарри ходил по поляне кругами, сжимая палочку так, будто хотел сломать её пополам. Рон раздражённо перемешивал дрова, хотя костёр давно погас, оставляя лишь едкий, горький дым. Гермиона сидела в углу, завернувшись в куртку, и делала вид, что читает. Но буквы расплывались. Вместо строчек перед глазами стоял Драко. Его лицо в ту последнюю ночь, бледное, почти прозрачное в свете луны, и взгляд, в котором отчаяние боролось с жаждой. Каждая ссора здесь, каждое острое, капризное слово Рона, только сильнее заставляло её возвращаться мыслями к Драко. Гермиона видела в этом горькую параллель. Малфой тоже пытался её оттолкнуть, он кричал ей в лицо, что она должна держаться подальше, что их связь безумие. Но он делал это, потому что боялся за неё. Его грубость была щитом, его попытки разорвать их отношения были единственным благородным поступком, на который он мог пойти, чтобы спасти её от своего мира. Он мучал себя, лишь бы она не горела вместе с ним. А Рон? Рон срывался, потому что ему было холодно. Потому что он хотел домашней еды и мягкую постель. Его злость была не защитой, а слабостью избалованного ребенка, который не привык к лишениям. Драко отталкивал её из любви, а Рон из эгоизма. И от этого осознания внутри Гермионы разливалась холодная, колючая пустота. Она помнила, как Драко, доведенный до отчаяния каждой собственной попыткой «спасти её от себя», в итоге сдавался. Как он срывался раз за разом, притягивая её за затылок и прижимая к себе так сильно, будто она была его последним глотком воздуха перед казнью. В его объятиях была готовность пойти на плаху за этот короткий миг. В объятиях Рона сейчас была только жалоба на несправедливость судьбы. «Почему я думаю о нём сейчас?» — злилась она на себя, кутаясь в тонкую куртку. Но ответ был прост: Драко даже в своей тьме был опорой, а Рон, её верный друг, под влиянием Медальона превращался в обузу. — Гермиона, на выпей, — Рон подсел ближе, протягивая ей кружку с мутной, едва теплой водой. Его голос звучал капризно и устало. — Ты совсем прозрачная стала. Он попытался накрыть её ладонь своей широкой и грубой. Гермиона едва сдержала позыв отдернуть руку. Её вдруг накрыла волна необъяснимой, острой тошноты. Запах Рона — мокрой шерсти, застарелого пота и несвежей еды, ударил в нос, становясь невыносимым. Подсознание услужливо подкинуло контраст: ледяная свежесть и дорогой парфюм, который всегда смешивался с естественным запахом кожи Драко. Рон, не замечая её оцепенения, придвинулся ещё ближе. — Я же вижу, тебе плохо. Может, приляжешь? Я постелю тебе поудобнее. Рон пытался быть заботливым, но его навязчивость сейчас казалась ей неуклюжей имитацией той властной, всепоглощающей страсти, которую она знала. Драко не предлагал ей «прилечь поудобнее», он просто заполнял собой всё её существование, не оставляя места для сомнений. — Не надо, Рон. Оставь меня, — выдохнула она, чувствуя, как внизу живота снова тянет знакомая, тянущая боль. Рон сорвался: — Нам всё это зачем вообще?! Гарри, ты нас ведёшь в никуда! Гарри резко повернулся: — Если хочешь, то можешь уйти. Тишина после слов Гарри стала такой жёсткой, что воздух в палатке, казалось, вот-вот треснет со звоном. Гермиона медленно закрыла книгу, чувствуя, как реальность вокруг начинает предательски плыть. В ту же секунду голова закружилась, и перед глазами заплясали рваные черные пятна. Она судорожно прижала ладонь к желудку, гадая, не отравилась ли она теми сомнительными грибами, что они с Гарри собирали утром под проливным дождем. Тошнота была вязкой, тягучей, она наваливалась волнами, мешая сделать нормальный вдох. — Гермиона? — Гарри на мгновение отвлекся от Рона, заметив, как сильно она побледнела. Она не ответила, боясь, что если откроет рот, её вывернет прямо на ковер. Она просто сидела, вцепившись пальцами в ткань своих джинсов, и молилась, чтобы этот приступ прошел. Рон, чье лицо исказила тень Медальона, даже не посмотрел на неё. Его ярость требовала выхода. — Ты слышала его? — выплюнул он, обращаясь к Гермионе. — «Если хочешь уходи». Ему плевать. Ему на всё плевать, кроме своих геройских бзиков! — Хватит..., — прошептала она, но голос был таким слабым, что утонул в шуме дождя. Рон сорвался окончательно. Его громкий, надтреснутый голос, полный того первобытного отчаяния, которое Медальон взращивал в нём неделями, заполнил тесное пространство палатки, отражаясь от брезентовых стен. — Ты сам не знаешь, что делаешь, Гарри! Ты гонишься за тенью! — выкрикнул он, и его лицо исказилось в некрасивой, болезненной гримасе. С трудом удерживая равновесие, она выставила руку вперед. — Рон! Прекрати! — её голос дрожал от слабости и ужаса. — Это Медальон, он делает тебя злым! Сними его, пожалуйста! Но он не слышал. Он повернулся к ней, тяжело дыша, и в его глазах, подпитываемых темной, маслянистой магией крестража, вспыхнула догадка и ревность. Она была смутной, дикой, но достаточно острой, чтобы заставить его сделать шаг к ней. — А ТЫ! — его палец обвиняюще ткнул в её сторону. — Ты бы хоть раз подумала о себе! О нас! Сколько можно слепо следовать за Гарри?! Ты ведь даже не смотришь на меня, Гермиона! Ты здесь, но тебя как будто нет. Ты стала... другой. Гарри пытался вмешаться, Рон перебивал, Гарри кричал, Рон шагал к выходу. И потом всё просто… закончилось. Он сорвал Медальон с шеи, и тишина, последовавшая за этим, была страшнее крика. — Делайте что хотите, — бросил он, и в этом голосе была уже не злость, а опустошение. — Я ухожу. И исчез в пелене дождя. Гермиона упала на колени и закрыла лицо руками. Она не плакала и сидела неподвижная, как статуя. Её снова мутило, и к физической слабости примешался ледяной ужас. Она снова подумала о Драко: а что бы сделал он? Она знала ответ так же четко, как знала законы нумерологии. Драко, который уже рисковал всем. Своим положением, своей безопасностью и, что было для него дороже всего — жизнями Нарциссы и Люциуса, ради тех немногих часов с ней, никогда бы не отступил. Она кожей чувствовала: этот надменный аристократ, если бы потребовалось, сжег бы и этот проклятый лес, и весь этот безумный мир, лишь бы она продолжала дышать. Его преданность была другой. Не гриффиндорским долгом перед человечеством, а темным, яростным инстинктом обладания, который не признавал дезертирства. От этой мысли стало только хуже. Она выдохнула, голос сорвался в хриплый плачь: — Я не верю… я не верю, что он нас бросил… Гарри сел рядом, не зная, что делать. Его рука легла ей на спину, и Гермиона снова вздрогнула. Любое чужое прикосновение, даже рука лучшего друга, который был ей как брат, теперь казалось грубым нарушением невидимых границ. Голова кружилась так сильно, что ей пришлось зажмуриться. Она чувствовала себя опустошенной, грязной и бесконечно виноватой перед всеми. В этот момент на неё навалилось настоящее одиночество. Это было тяжелое, осязаемое физическое чувство изоляции, которое раздавило её, как многотонная толща воды. Она вдруг осознала, что стоит в эпицентре катастрофы, о которой не может рассказать даже самому близкому другу. Рон ушел, оставив за собой шлейф обиды и недосказанности. Гарри был рядом, но он был по другую сторону невидимого стекла. Он боролся за спасение мира, за победу над Лордом, за светлые идеалы. А Гермиона… Гермиона носила в себе тайну. Ей до безумия, до крика хотелось, чтобы кто-то просто взял её за руку и сказал, что ей не нужно больше лгать. Но правда была в том, что единственный человек, чей запах сейчас мог бы её исцелить, находился за сотни миль, за стенами замка, в окружении врагов. Она продолжала сидеть на холодном полу, и ей казалось, что она единственное живое существо в этой жестокой вселенной. Совершенно одна со своей тайной, своим страхом и своей неправильной, выжигающей всё любовью к Драко Малфою.