Наследие пепла

С того дня, как Рон исчез за стеной ледяного дождя, в палатке воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Они с Гарри почти не разговаривали. Каждое случайное слово, каждый звук звякнувшей кружки слишком больно напоминали о пустом месте за столом. Рождество приближалось, но оно не несло с собой света, только еще более глубокие сумерки и пронизывающий до костей мороз. Страх стал их постоянным спутником. Опасаясь, что Рона могли схватить и выпытать координаты, они стали менять место лагеря каждые два дня. Гермиона собирала и разбирала палатку механически, её движения стали заторможенными, словно она видела мир через слой мутного льда. Декабрь в этом году был беспощаден. Земля промерзла настолько, что колышки палатки входили в неё со стоном. Еды почти не осталось. Гарри всё чаще уходил на вылазки в ближайшие магловые деревни, оставляя Гермиону одну на долгие часы. В эти моменты она просто сидела, глядя в одну точку, стараясь не шевелиться. Она стала пугающе тихой. Бледность её лица приобрела сероватый оттенок, а под глазами залегли несмываемые тени. Гарри видел, как она осунулась, но списывал всё на депрессию после ухода Рона и магическое истощение. Поддерживать согревающие чары в такие морозы было сродни медленному самоубийству. Она почти перестала есть. Каждый раз, когда Гарри предлагал ей кусок черствого хлеба или сомнительную консерву, её лицо искажалось. — Я просто не голодна, Гарри. Со мной всё нормально, — повторяла она, хотя её голос звучал так, будто исходил из глубокого колодца. Она списывала свою слабость на Медальон, на стресс, на то, что её сердце разбито разлукой с Драко. О другой причине она даже не смела помыслить. В один из дней Гермиона разложила на шатком походном столе карту, края которой были заляпаны грязью и воском. Декабрьское солнце, тусклое и холодное, едва пробивалось сквозь голые ветви деревьев, освещая её бледные, почти прозрачные пальцы. — Гарри, посмотри, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. Гарри подошел ближе. В последние недели они общались короткими, функциональными фразами. Отсутствие Рона ощущалось как фантомная боль и не давала дышать. — Я много думала о том, что сказал Дамблдор. О Снитче, о мече..., — Гермиона запнулась, чувствуя, как к горлу снова подступает знакомая тошнота. Она сглотнула и продолжила: — Если Гриффиндор спрятал меч, то где бы он мог быть? Дамблдор любил символизм. Годрикова Впадина, место рождения Годрика Гриффиндора. И это место, где жил Дамблдор и Батильда Бэгшот. Гарри замер. Название этого поселка отозвалось в нем гулким эхом. — Батильда знала Дамблдора всю жизнь. Она историк магии, Гарри. Если кто и может знать, где находится меч, или что Дамблдор хотел нам передать, то это она. К тому же..., — Гермиона наконец подняла на него глаза, и Гарри поразился тому, какой изможденной она выглядела. — Тебе нужно туда. Там твои родители. Там всё началось. Гарри смотрел на неё, пытаясь переварить услышанное. Это был риск. Огромный, самоубийственный риск. Но план Гермионы был логичен, как и всё, что она делала. — Ты думаешь, меч там? — спросил он севшим голосом. — Я думаю, это единственный след, который у нас остался, — она прижала ладонь к животу, чувствуя, как внутри всё снова неприятно скручивается. — Мы не можем вечно бродить по лесам. Нам нужно решение. Она начала лихорадочно перечислять детали плана, стараясь заглушить звон в ушах. — Мы воспользуемся Оборотным зельем. Переоденемся в пожилую магловую пару. Зайдем в деревню под Рождество, когда на улицах будет много людей. Это наш шанс, Гарри. Гарри кивнул. Идея обрела форму. — Хорошо. Годрикова Впадина. Гермиона попыталась улыбнуться, но вместо этого почувствовала, как перед глазами поплыли черные пятна. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. — Гермиона? Ты в порядке? — Гарри сделал шаг к ней, в его голосе прозвучала тревога. — Просто... голова закружилась. Я давно не ела, — быстро ответила она, стараясь дышать глубже. — Нам нужно подготовиться, мы отправимся в сочельник. Нужно собрать вещи и подготовить запасы. Она развернулась, чтобы пойти к своей койке, и на мгновение её рука снова непроизвольно легла на живот. Она всё еще упрямо списывала это на страх перед встречей с Батильдой, на ужас перед возможной засадой, на боль от того, что Драко сейчас так бесконечно далеко. Но план был принят. Они отправлялись в место, где всё началось. Идея с «Балом Чистокровных» возникла не из желания праздника. Это был расчетливый, почти хирургический ход Темного Лорда, предложенный через Кэрроу. Устроить в Хогвартсе грандиозную демонстрацию силы в самый главный день зимы , в сочельник. Лорд хотел показать всей Британии, что пока Поттер гниет в бегах, новая элита процветает. Замок должен был стать витриной. Идеальные чистокровные наследники в шелках и бархате под знаменами Слизерина. Для Драко это означало роль «образцового принца», живой декорации, за которой пристально следили холодные глаза змеи и жадные взгляды прихлебателей Министерства. Хогвартс только готовился к этому событию, преображаясь в нечто пугающее. Большой зал затянули в серебряную парчу, повсюду зажгли ледяное синее пламя, а домовиков под надзором Амикуса заставили вырезать на ледяных постаментах фамильные гербы лояльных режиму семей из «Священных двадцати восьми». Подготовка превратилась для слизеринцев в изощренную форму пытки. Замок был затянут в бархат, но за внешним блеском скрывался отчетливый смрад разложения. Днем Драко был обязан быть идеальным. Он часами обсуждал с Пэнси меню и порядок танцев, пока портные примеряли на него тяжелую мантию из драконьей кожи с серебряным шитьем. — Цвет должен быть графитовым, Драко, под цвет твоих глаз, — щебетала Пэнси, стараясь не смотреть на дементоров за окном. — Лорд оценит нашу приверженность традициям. Но по ночам, за плотно задернутыми пологами в спальне мальчиков, маски сбрасывались. Под защитой мощных чар «Муффлиато» Драко, Блейз и Тео вели тихие, опасные дискуссии, перебирая крупицы информации, как битое стекло. — Лорд недоволен темпами работы Комиссии по учету маглорожденных, — Блейз криво усмехнулся, расстегивая тугой воротник, который словно душил его. — Моя мать шепнула, что Амбридж кажется ему слишком «бюрократичной». Он хочет крови, а не анкет. Поговаривают, он планирует расширить полномочия егерей. Теперь им официально разрешено «утилизировать» сопротивляющихся прямо на месте, без конвоирования. Без суда и следствия. Драко сидел на кровати, до белых костяшек сжимая в руках палочку. Каждое слово Блейза отзывалось в нем физической болью. — Значит, охота станет еще кровавее, — выдохнул он. Перед глазами тут же встал образ Гермионы, беззащитной перед толпой озверевших охотников за головами. — Мой отец пишет, что Лорд требует от него списки всех старых семей, кто проявляет «недостаточное рвение». Он зачищает тылы. В Министерстве готовят декрет о «Защите Магического Наследия». Это значит, что любой чистокровный, кто не явится на этот чертов бал, автоматически попадет в список предателей крови. — Он связывает нас круговой порукой, — подал голос Тео, не отрываясь от старинного фолианта по некромантии. — Этот бал не праздник. Это перепись заложников. Либо ты танцуешь под его дудку в Большом зале, либо твоя фамилия пополнит списки «нежелательных лиц». Драко посмотрел на свою мантию, висевшую на спинке стула. Она выглядела как саван. — Пий Толстоватый уже подписал приказ о конфискации имущества тех, кто бежал из страны, — добавил Блейз, глядя в потолок. — Гринграссы в панике, они пытались отправить хотя бы Асторию во Францию, но портключи выдают только по разрешению. Мы все заперты в этой золоченой клетке. Именно в одну из таких ночей, когда напряжение достигло предела, в их дверь заскреблись. Это была Пэнси. Её появление разрушило остатки их хрупкого спокойствия. — Он... он заставил меня, — Пэнси ворвалась в комнату, и её вид был ужасающим. Её лицо было серым, а руки так сильно дрожали, что она не могла удержать палочку. — Кэрроу... Амикус притащил в класс первокурсника. Совсем ребенка, полукровку. Он сказал, что я должна..., что я обязана показать «верность идеалам» и применить к нему Круциатус. Прямо там, перед всеми. Потому что я — Паркинсон. Потому что я должна подавать пример «нового поколения». Пэнси упала на стул, закрыв лицо руками. Её плечи судорожно вздрагивали. — И что ты? — жестко спросил Драко и внутри у него всё заледенело. — Я не смогла! — закричала она шепотом, захлебываясь слезами. — Я смотрела на этого мальчика, он забился под парту, и я... я просто выронила палочку. Амикус смеялся. Он ударил меня, назвал «бесполезной сукой», которая позорит чистую кровь. Драко, он сам ударил этого ребенка и применил Круциатус... Я видела, как он кричал...видела... видела, как этот мальчик выгибался на полу. Я больше не могу! Это не величие, о котором нам твердили наши отцы. Это какой-то гребаный садизм! Где тот мир, который нам обещали? Мир, где мы короли? Оказалось, что мы просто палачи в приюте для пыток! Тео подошел и молча положил руку ей на плечо, а Блейз протянул стакан воды, в который Драко незаметно капнул успокаивающего зелья. — Мы все в этой жопе, Пэнси, — тихо произнес Блейз. — Наши родители продали наше будущее за право сидеть за одним столом с чудовищем. Теперь они ждут, что мы станем такими же. Мы просто породистый скот, который пока еще кормят лучше других. Но когда Лорду понадобится, он пустит на мясо и нас. Но настоящий удар ждал Пэнси впереди. Она ворвалась в спальню парней в состоянии абсолютного, чистого отчаяния. В руках она сжимала пергамент с тяжелой сургучной печатью её отца. Печатью, которая сейчас казалась ей клеймом на смертном приговоре. — Драко, умоляю, — она чуть не рухнула перед ним на колени, вцепляясь в лацканы его мантии так, будто он был единственным спасением. — Помоги мне. Мои родители... всё решено. После школы меня выдадут замуж. Мой отец заключил сделку с Трэверсом. С этим мясником! Драко, Блейз и Тео замерли. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Все трое были в шоке: Трэверс был известен своей жестокостью даже среди Пожирателей Смерти — старик без тени чести, чьи руки были по локоть в крови. — Он втрое старше меня, Драко! Он психопат! — Пэнси не просто плакала, она выла, захлебываясь собственным бессилием. Этот звук, надрывный и животный, заставил парней оцепенеть. — Отец пишет, что это «укрепит наше положение». На Рождество от меня ждут близкого знакомства. Ты видел его глаза? Он смотрит на людей так, будто выбирает, какой кусок кожи отрезать первым. Наверняка мой отец стоял рядом, улыбался ему и пил вино, пока тот облизывал губы, обсуждая меня! Пэнси не просто опустилась, она сползла по мантии Драко на пол, лишенная сил и воли. Её пальцы судорожно вцепились в дорогую шерстяную ткань его одежды, комкая её так, словно это была единственная нить, связывающая её с реальностью. Она забилась в рыданиях, утыкаясь лбом в его колени, и этот звук такой надрывный и захлебывающийся, заставил Драко вздрогнуть. Она подняла на него лицо, и оно было неузнаваемым: опухшим, красным, лишенным всякого аристократического лоска. В этом взгляде на него была вся её жизнь — безнадежная любовь, которую она несла в себе с самого детства. Для неё мир всегда вращался вокруг него. — Я люблю тебя с шести лет, — прошептала она, и крупные слезы падали на ковер, оставляя темные пятна. — Ты помнишь, Драко? Помнишь, как в поместье твоего отца мы играли в прятки в лабиринте, и я всегда позволяла тебе найти себя первой? Я несла это в себе всю жизнь. Каждую твою победу я считала своей, каждая твоя рана была моей болью. Я ждала тебя. Я верила, что наше будущее предопределено звездами, контрактами, самой кровью... Я думала, это будет красиво. А теперь? Она задохнулась от плача, её голос сорвался на умоляющий хрип: — Попроси Люциуса! Скажи, что ты сам хочешь на мне жениться. Я стану для тебя кем угодно! Хочешь буду идеальной женой из учебников для чистокровных, хочешь стану тенью, которая никогда не заговорит без твоего разрешения. Я буду делать всё, Драко! Я буду закрывать глаза на всё... на любые твои увлечения, на других женщин, на твою холодность... Я приму любую твою правду, только не отдавай меня ему! Не бросай меня в этот подвал к Трэверсу Драко смотрел на неё, и внутри него вскипала ледяная, черная ярость. Не на Пэнси, а на весь их гнилой уклад. На отцов, которые торговали дочерьми, как породистыми кобылами, чтобы выторговать себе еще неделю жизни. На мир, который превратил преданность этой девушки в разменную монету. Он осторожно, но очень твердо взял её за плечи, пытаясь заставить подняться. Ему было невыносимо видеть её такой сломленной и униженной. Он знал о её чувствах всегда. Иногда, в те редкие моменты затишья на четвертом или пятом курсе, ему казалось, что Пэнси — идеальный вариант. Она понимала его без слов, она знала все его привычки, она была своей. Это было бы легко. Это было бы безопасно. Но в его жизни был вихрь по имени Гермиона Грейнджер, и всё, что было «легким», все равно казалось мертвым. — Пэнси, встань. Посмотри на меня, — его голос был жестким, как сталь, но в самой глубине его дрожала непривычная нежность. — Я не люблю тебя так, как ты этого хочешь. Ты это знаешь. И я никогда не смогу полюбить тебя так. Мое сердце… оно занято. Занято так плотно и навсегда, что там нет места даже для лжи. И я не стану оскорблять твою преданность, предлагая тебе брак, который станет для нас обоих медленной казнью. Пэнси всхлипнула, и её мир рухнул во второй раз за вечер. Она не знала имени той, кто занял его сердце, но тон Драко был окончательным, как удар гильотины и не оставлял места для иллюзий. — Но слушай меня внимательно, — Драко сжал её плечи до боли, заставляя её сфокусировать взгляд на нем. — Ты Паркинсон. Мы выросли вместе в одних и тех же залах. Ты делила со мной мои худшие страхи. Ты часть моей жизни, Пэнси. Ты мне дорога так, как бывают дороги только те, кто видел тебя настоящим. — Он наклонился к самому её лицу, и его серые глаза потемнели от ярости. — И я, блять, не позволю этому случиться. Ты слышишь меня? Я не дам тебя в обиду этому куску дерьма Трэверсу. Если мне придется сжечь поместье Паркинсонов или перерезать горло этому «жениху» прямо у алтаря, то я это сделаю. Ты не трофей. Драко притянул её к себе, позволяя ей уткнуться лицом в его плечо. Он чувствовал, как её слезы пропитывают его одежду, и ощущал странную, горькую вину за то, что не может дать ей ту любовь, которую она заслужила своей верностью. Он любил её как друга, как сестру, как часть своего разрушенного детства и это делало его решимость защитить её еще более беспощадной. Обернувшись к Блейзу и Тео, в их глазах он прочел ту же холодную, колючую готовность к бунту. Они стояли в тени, как два молчаливых часовых, и в этом молчании было больше верности, чем во всех клятвах чистокровных семей. Они не сказали Пэнси, что Люциус уже ведет свою смертельно опасную игру ценой жизней, но их поддержка была почти физически ощутимой. — Они думают, что всё еще решают нашу судьбу, — прорычал Драко, и его голос, низкий и вибрирующий от ярости, заполнил пространство гостиной. — Старики, вцепившиеся в свои поместья и титулы... Они забыли, что мы их единственное наследие. Их последний шанс на то, чтобы их имена не стерлись из истории. Если эта система хочет сожрать нас на завтрак, мы вырвем ей зубы. Он снова посмотрел на Пэнси, и его взгляд стал пугающе жестким. — Я напишу отцу. Мы найдем способ. Если Трэверсу нужна жена,то пусть ищет её в могиле. Я не позволю ему коснуться тебя даже пальцем, Пэнс. Клянусь. Но Пэнси уже не могла остановиться. Она сорвалась на истерический смех, перемежающийся рыданиями, и с силой оттолкнула руку Драко, когда он попытался её удержать. — К черту всё это! К черту Лорда! К черту наши гербы и девизы! — выкрикнула она, и этот крик, казалось, должен был расколоть каменные своды подземелий. — Моё «чистое происхождение», которым я так гордилась всю жизнь, стало моей петлей! Оказалось, что вся эта «чистота крови», все эти уроки этикета и танцев нужны были только для того, чтобы выгоднее продать меня садисту для размножения! — Она обвела безумным взглядом комнату, и её голос вдруг стал пугающе тихим, надтреснутым. — Знаете, что самое смешное? Пока мы тут сидим в своих шелках, в этом пафосном склепе, дрожа перед Кэрроу за каждый неверный вздох... Поттер и эти двое свободны. Парни замерли. Блейз даже перестал дышать, его рука застыла в воздухе, так и не дотянувшись до графина с водой. Слышать такое от Пэнси, той кто всегда была лицом слизеринского снобизма, было сродни безумию. — Да, они в бегах! — Пэнси в ярости ударила кулаком по полу, не замечая боли. — Но Поттер хотя бы сам выбирает, за что и как ему сдыхать! А мы сдыхаем за то, чтобы наши отцы могли еще разок поцеловать край мантии психопата и получить похвалу за верную службу! Она перевела взгляд на Драко, и в её глазах, затопленных слезами, вспыхнуло нечто острое, как лезвие. — Я завидую Грейнджер... слышите? Я завидую! Потому что её никто не отдаст Трэверсу, чтобы он выжигал на ней свои метки и ломал её кости. Она человек, Драко! Она не побоялась, она сражается за себя! А я просто инкубатор с родословной! Дорогая кобылица с клеймом Паркинсонов! Воцарилась тишина, в которой, казалось, рушился сам замок. Это было святотатство, политическое самоубийство, произнесенное вслух. Но именно слова о Гермионе ударили Драко под дых, выбив остатки воздуха. Его секрет, его боль, его единственная причина дышать была названа той самой ярой сторонницей их уклада, та самая кто считал Грейнджер своим ярым врагом. Драко рванулся и опустился перед ней на корточки, с силой обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на него. Его пальцы впились в её щеки. — Пэнси, замолчи! — прошипел он, и его голос был полон ледяного ужаса. — Никогда. Больше. Этого. Не смей. Говорить. Ни здесь, ни в мыслях! Если Кэрроу услышат хотя бы эхо этих слов... — А мне плевать! — Пэнси вцепилась в его запястья, пытаясь отодрать его руки, но он держал крепко. — Пусть убивают! Пусть пытают! Это всё равно лучше, чем Трэверс! Ты не понимаешь, Драко...! Она вдруг обмякла в его руках, и её гнев сменился тихим, безнадежным воем. — Я просто хотела, чтобы ты любил меня..., — прошептала она в его ладони. — Я думала, что если я буду самой верной, самой лучшей, самой «правильной» слизеринкой, ты однажды посмотришь на меня так, как ты смотришь в пустоту, когда думаешь, что тебя никто не видит. Но я проиграла. Мы все проиграли эту войну, еще до того, как она началась. Драко притянул ее к себе и крепко прижал её голову к своему плечу, закрывая ей рот рукой, словно физически пытался затолкнуть её признания обратно. Он чувствовал, как Тео и Блейз обмениваются за его спиной тяжелыми взглядами. Его самого трясло. Он не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что та самая Грейнджер, которой она завидует, сейчас, возможно, страдает во сто крат сильнее. Он не мог сказать, что сам каждую секунду, каждым вдохом завидует Поттеру, не за его славу или «избранность», а за простое и законное право быть рядом с ней и видеть, как она дышит. — Слушай меня, Пэнс, — Драко заговорил ей прямо в ухо. — Ты не достанешься ему. Слышишь? Я клянусь своей магией. Мы не дадим этой системе нас сожрать. Мы больше не те дети, которыми были. Мы выросли в этой клетке, и теперь мы знаем, где у неё прутья тоньше всего. Блейз бесшумно подошел сзади. Его обычно ироничное, расслабленное лицо сейчас напоминало маску. Он положил тяжелую, теплую ладонь на голову Пэнси, почти по-отечески прижимая её растрепанные волосы. — Мы найдем выход, Пэнс. Клянусь, — голос Блейза был низким и ровным, в нем не было ни капли сомнения. — Просто... на этом проклятом балу ты должна быть из камня. Слышишь? Ни одной слезы при Кэрроу. Ни одного взгляда, полного страха, при Трэверсе. Ни одного слова о Поттере или свободе. Стань той холодной сукой, которой тебя учили быть все эти годы. Это твой единственный доспех. Если они увидят твою боль, то они выпьют её до дна. Пэнси вцепилась в рубашку Драко с такой силой, что ладони горели от боли. Она окончательно разочаровалась. Весь тот мир, который она строила, вся та иерархия, которой она гордилась и которой поклонялась, предала её первой. Оказалось, что родословная это не щит, а ценник. — Я ненавижу их, Драко, — выдохнула она в его шею, и в этом выдохе было столько яда, что хватило бы на десяток отравленных кинжалов. — Я ненавижу наши фамилии. Я ненавижу наших отцов. Драко закрыл глаза, на мгновение прижимаясь щекой к её макушке. Перед его внутренним взором промелькнуло лицо Люциуса. Отец, который спасал его и одновременно губил, который подделывал отчеты ради него и в то же время из-за которого он стоял на коленях перед монстром. — Я тоже, Пэнси, — тихо, почти одними губами ответил он. — Я тоже. Время неумолимо шло, дни сменялись ночами, и Гарри с Гермионой продолжали строить план по вылазке. Одним холодным декабрьским утром Гермиона проснулась со странными ощущением. Она лежала на узкой койке, глядя в серый потолок палатки и думала. Мир вокруг будто изменился. Он стал осязаемым, тяжелым и пугающе громким. Каждый шорох за пределами защитного купола отдавался в ее висках гулким ударом, а запахи, к которым она привыкла за месяцы скитаний, обрели новые, невыносимые грани. Она чувствовала едкую гарь от потухшего костра так отчетливо, будто сама горела в нем. Запах сырой земли, просачивающийся сквозь магическую защиту, казался металлическим, острым, приторным. Её тело вело себя необъяснимо. Утренняя тошнота сменилась странной, тягучей слабостью, а сон сваливал её внезапно, словно по щелчку пальцев, погружая в вязкое забытье, которое лишало воли. Она пыталась списывать это на истощение. На проклятый Медальон, который по очереди высасывал из них жизнь. На бесконечные мили в бегах по холоду. Но когда она коснулась груди, и острая, колющая боль заставила её охнуть, в памяти, как вспышка молнии, возникла та самая ночь на площади Гриммо. Там, в доме Блэков, где стены пропитаны вековой тьмой и секретами, он прижимал её к старой дубовой панели. Она помнила вкус его поцелуев — соленых от её слез и горьких от предчувствия разлуки. Она помнила, как он дрожал вместе с ней, как его шепот на шее обжигал кожу, стирая все границы, все запреты. В ту ночь они были слишком потеряны, чтобы думать о «завтра». Не было ни чар защиты, ни зелья, ни даже попытки остановиться. Только отчаянная, почти молитвенная жажда принадлежать друг другу, прежде чем мир окончательно рухнет в бездну. Гермиона сидела на коленях, её холодные ладони ходили ходуном. Она прижала их к лицу, стараясь унять внутреннюю дрожь. — Нет… нет… — выдохнула она, и этот звук показался ей чужим, сорвавшимся из самой глубины души. — Не может быть… Но мысль, которую она подавляла все это время, уже не отпускала. Она окончательно проросла внутри, заполняя всё пространство её существа пугающим и одновременно прекрасным смыслом. Это понимание было сильнее логики и сильнее страха. Она поднялась, пошатываясь, и вышла из палатки, чтобы вдохнуть ледяной воздух. Снег тихо падал крупными хлопьями, почти благоговейно ложился на её плечи укутанные шарфом. Мир вокруг дрожал в предрассветных сумерках, окутанный сизым туманом. Она подняла палочку, едва удерживая её замерзшими пальцами. Диагностическое заклинание, которое она когда-то нашла в библиотеки и запомнила просто так, на всякий случай, теперь билось в её голове, как запертая птица — Diagnoscere… — слова сорвались шёпотом, бледным, как пар на морозе. Она закрыла глаза, затаив дыхание. И вдруг тишина внутри нее взорвалась. Прямо между её ладонями, у самого живота, возникла вибрация и зажглась маленькая звездочка света. Лёгкая, тонкая, едва уловимая, как трепет крыльев бабочки. Тук. Тук. Тук-тук. Её губы дрогнули. Ударилось сердце, но не её. Другое. Маленькое, частое, невероятно быстрое сердцебиение. Чужое и одновременно самое родное. Её и Его. Она резко закрыла рот рукой, заглушая всхлип, и по щекам, обжигая ледяную кожу, побежали слёзы. Это был испуг. Это была паника перед лицом неизвестности. Это была чистая, оглушающая, пронзительная радость, которая в одну секунду перечеркнула все смерти, все крестражи и все ужасы войны. — Это…, — прошептала она, и в её голосе зазвучало что-то первобытное, величественное. — Малыш… ты правда… ты здесь. Снег кружил вокруг неё, как будто время застыло, чтобы вселенная могла услышать этот крошечный ритм. Она касалась пальцами места чуть ниже пупка. Там, где под слоями тяжелой одежды жило невероятное, физическое тепло. Она теперь чувствовала его на магическом уровне, это была смесь её света и его, малфоевской, гордой и неистовой силы. Их ребёнок. Его продолжение. Живое доказательство того, что их любовь, рожденная в аду, оказалась сильнее проклятий крови и древней вражды. Она опустилась прямо в снег, не чувствуя холода, и дрожащими руками прижала тяжелое пальто к животу. Словно пытаясь обнять, защитить, укрыть эту хрупкую искру жизни от всего мира, от егерей, от Лорда, от самой смерти. В этот момент, среди ледяного леса и безнадежности, Гермиона Грейнджер была счастлива так, как не была никогда в жизни. Она больше не была одна. В ней билось сердце человека, который станет их общим будущим. Гарри вышел из палатки, щурясь от бледного утреннего света, и замер. Зрелище перед ним было почти нереальным. Гермиона, всегда такая собранная, рациональная и строгая, сидела на коленях прямо в сугробе. Её плечи вздрагивали, рука была плотно прижата к животу, а на лице, освещенном первым лучом солнца, блестели слёзы. — Гермиона? — его голос прозвучал хрипло, надломленно. В голове пронеслась тысяча страшных догадок: ранение? боль? она умирает? Она медленно повернулась к нему. Сквозь слёзы проступила улыбка. Такая настоящая, сияющая и живая, что Гарри на мгновение ослеп от этого света. В ней не было привычной тревоги, только первобытное, чистое торжество жизни над смертью. — Я беременна, Гарри. Гарри опустился рядом с ней прямо в снег, ошарашенный. В этом лесу, где они привыкли только терять, слова о новой жизни звучали как чудо. — Мы справимся. Слышишь? Мы справимся ты не одна. Она закрыла глаза и в эту секунду снежинки над ее головой вспыхнули серебром, как благословение, как клятва. — Это ... часть будущего. Часть его..., — ее голос дрогнул на последнем слове. — Ты… точно? — прошептал он, боясь спугнуть этот хрупкий миг. — Да. Я сделала диагностическое. Гарри, там… там бьётся… оно бьётся! Я чувствовала вибрацию магии. Она такая сильная... такая знакомая. Гарри протёр запотевшие очки, глядя на подругу, которая в одно мгновение превратилась из измученного беглеца в нечто священное. Он перехватил ее ладонь крепко, пальцы были ледяными, но хватка стальной. Он не спросил имени отца. Ему не нужно было спрашивать. Память услужливо подкинула образы еще с шестого курса. Странные, необъяснимые моменты, когда он ловил их взгляды в коридорах, ту запредельную концентрацию в воздухе, когда они оказывались в одном пространстве. Он знал, чья кровь сейчас смешивается с кровью Гермионы, создавая нечто невозможное. — Я должен был догадаться, — тихо сказал он, и в его голосе не было осуждения, только бесконечная печаль и нежность. — Ты изменилась, внешне… внутри. — Гарри…, — её голос дрогнул, и она прижалась лбом к его плечу. — Я боялась даже думать об этом. Я… так боюсь. Но я никогда… никогда не думала, что в войну возможна такая… , - Она замолчала, подыскивая слово, которое могло бы описать этот росток среди пепла. — Жизнь. Гарри осторожно, почти благоговейно обнял её, боясь слишком сильно прижать к себе. Он понимал, что теперь их миссия изменилась. Теперь он должен защищаться лучше. Теперь внутри этой хрупкой девушки билось будущее, которое не имело права погибнуть. Гермиона прижалась лбом к плечу Гарри, и её голос, обычно такой уверенный и рассудительный, превратился в едва слышный надломленный шепот: — Гарри… если с ним что-то случится, я не знаю, что с ним… если он…, — она не смогла договорить, задыхаясь от нахлынувшего страха, который теперь стал вдвое тяжелее. — Он жив, — сказал Поттер твердо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая делала его лидером. — И ты тоже будешь. Мы оба будем. Слышишь? Ты больше не одна, Гермиона. — Мне страшно, Гарри. Так страшно, как никогда не было. — Мне тоже, — выдохнул он, признаваясь в этом впервые за долгие месяцы. Он держал её долго. Пока она плакала, выплескивая в его куртку всю боль, всю ложь и всё то колоссальное напряжение, которое копилось в ней. Пока снег таял в её спутанных волосах, превращаясь в сверкающую росу. Пока война за невидимыми стенами защитных чар не стала казаться чуть дальше, чем обычно. Гермиона снова коснулась ладонью своего живота. Снежинки таяли на её пальцах, становясь чистыми каплями воды. Она знала, что впереди — ледяной, беспощадный декабрь, Годрикова Впадина, голод и, возможно, самая страшная битва, которую им когда-либо суждено было пережить. Но под её рукой, защищенное её телом и её магией, пульсировало крошечное, бешеное сердце. Тайна, принадлежащая ей и тому человеку, который сейчас в Хогвартсе, за стенами замка, который не знал, что смерть больше не властна над ними. И впервые за всю войну Гермиона Грейнджер улыбнулась по-настоящему. Не вымученно, не ради поддержки друзей, а искренне, всем своим существом. Потому что теперь у неё была причина победить. Причина, которая была сильнее любой мести, любого долга и любого страха. В ней жило их будущее.