Красный снег

Вечер Сочельника в Годриковой Впадине был окутан густым, синим сумраком и мягким снегопадом. Гарри и Гермиона, приняв Оборотное зелье и превратившись в пожилую магловскую пару, шли по заснеженной улице, засунув руки глубоко в карманы пальто. Издалека доносилось пение рождественских гимнов из маленькой церкви, и этот звук казался Гермионе невыносимо печальным. Для Гарри это было возвращение к истокам, к боли и памяти. Для Гермионы самой опасной миссией в жизни. Каждый её шаг отдавался тяжестью внизу живота. Она чувствовала себя уязвимой, как никогда раньше; её магия, обычно острая и точная, теперь была направлена внутрь, на защиту маленькой искры жизни, и это делало её чувства обнаженными. Они постояли у памятника, который на мгновение превратился из каменного обелиска в семью Поттеров, и прошли мимо кладбища. Наконец, впереди показались руины их дома, скелет здания, заросший плющом, застывший монумент той ночи, когда всё изменилось. Когда они стояли у руин дома Поттеров, Гермиона почувствовала, как её охватывает паника. Она смотрела на обрушившуюся крышу и думала о том, что здесь тоже когда-то была семья. Мать, отец и ребенок. И всё это было уничтожено в одну секунду. Лили и Джеймс, наверное, выбирали обои, спорили о именах, смеялись, укладывая Гарри спать. Они чувствовали себя в безопасности за своими стенами, защищенные любовью и заклинаниями. Пока в их дом не пришла сама смерть. Гермиона непроизвольно прижала ладонь к животу, пряча пальцы в складках тяжелого пальто. Резкий приступ тошноты отхлынул, сменившись ледяным, липким предчувствием. «Что я делаю?» — эта мысль ударила её с размаху. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возник Драко. Он сейчас был так бесконечно далеко. Он не знал. Он даже не мог предположить, что в этом безумном, разваливающемся мире его кровь сейчас пульсирует внутри неё, создавая новую жизнь среди этого пепелища. Ей стало страшно от собственного бессилия. Она не могла гарантировать этому крошечному существу даже завтрашний завтрак, не говоря уже о мирном небе. Если Лили Поттер, великая ведьма, не смогла спастись в своем доме, то какие шансы у неё, беглянки без крыши над головой? Гермиона чувствовала, как внутри неё поднимается волна первобытного ужаса. Она не могла больше смотреть на эти руины. Каждый обломок кирпича кричал ей о том, что будущее это иллюзия, которую легко разрушить. Внезапно Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжалось. — Гарри..., — шепнула она, заметив темную фигуру, наблюдающую за ними из тени. Из темноты медленно вышла сгорбленная женщина. Она была закутана в лохмотья, пахнущие тленом, старой пылью и сладковатым, едва уловимым запахом. Батильда Бэгшот. Она не произнесла ни слова, лишь сделала едва заметный знак следовать за ней. Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она чувствовала, что они входят в ловушку, но в глазах Гарри было столько отчаянной надежды на ответы, что она не смогла его остановить. Они переступили порог дома Батильды, и за их спинами захлопнулась дверь, отрезая их от чистого зимнего воздуха. Драко стоял перед зеркалом в спальне Слизерина. На нем была парадная мантия из графитовой драконьей кожи с высоким воротником, расшитым серебряной нитью. Он выглядел безупречно: холодный, надменный, идеальный наследник рода Малфоев. Но под этой мантией, в самой глубине естества, поселилось странное, липкое беспокойство. С самого рассвета его преследовало ощущение ледяного озноба и необъяснимой слабости, которая накатывала волнами, не имея видимых причин. Блейз и Тео уже были готовы. Они стояли у окна, наблюдая, как в ворота школы въезжают черные кареты, запряженные фестралами. — Приехали первые гости, — негромко произнес Тео. Драко сжал пальцы в кулак, чувствуя, как кольцо-печатка врезается в кожу. — Идемте. Пора надевать маски. В гостиной Слизерина их ждала Пэнси. Когда Драко увидел ее, он на мгновение замер. Она выглядела как фарфоровая кукла, которую разбили, а потом склеили заново, покрыв трещины толстым слоем белил. Ее платье из темно-зеленого атласа было затянуто так туго, что казалось, она не может дышать. На лице слой пудры, скрывающий припухлость глаз, и ярко-кровавая помада, которая на бледном лице смотрелась как открытая рана. Она посмотрела на Драко. В ее глазах не было истерики. В них была пустота, выжженная дотла ненавистью к собственному отцу. — Ты готов, Малфой? — ее голос был сухим, лишенным эмоций. Драко подошел к ней и официально предложил локоть. — Нам нужно продержаться всего несколько часов, Пэнс. Помни, что мы обсуждали. Ты лед. Ты камень. Ты не слышишь, что они говорят. — Я вообще больше ничего не чувствую, — ответила она, кладя ладонь на его руку. Ее пальцы были холодными как лед. Они вышли в Большой зал под аккорды торжественного и мрачного марша. Зал изменился до неузнаваемости: серебряная парча на стенах гасила звуки, ледяное синее пламя в чашах не давало тепла, а на ледяных постаментах скалились гербы великих семей. В центре зала, среди гостей, Драко сразу заметил своего отца. Люциус стоял рядом с Пием Толстоватым, его лицо было непроницаемой маской. Нарцисса, стоявшая чуть позади, встретилась взглядом с сыном, и в ее глазах Драко прочитал единственное слово: Держись. Амикус Кэрроу, в нелепом парадном костюме, который сидел на нем как на пугале, подошел к ним, осклабившись. — О, а вот и наши бриллианты! — прохрипел он, обдавая их запахом дешевого виски. — Малфой, Паркинсон… Лорд будет доволен вашим видом. Пэнси, деточка, твой отец уже успел похвастаться мне твоими новостями. Трэверс настоящий мужчина, он сделает из тебя верную жену Пожирателя. Пэнси даже не моргнула. Она улыбнулась Амикусу, той самой улыбкой холодной суки, о которой просил Блейз. — Благодарю, профессор Кэрроу. Мой отец всегда заботился о моем будущем. Драко почувствовал, как рука Пэнси на его локте едва заметно вздрогнула, но она не выдала себя ни единым мускулом лица. — Начинайте танец, — скомандовал Кэрроу. — Весь зал ждет, когда лица нового поколения откроют бал. Драко повел Пэнси в центр зала. Сотни жадных, подозрительных и торжествующих глаз следили за ними. Пока зазвучала первая мелодия, Драко наклонился к ее уху, делая вид, что шепчет нежности. — Твой отец смотрит на нас, — прошипел он. — Улыбайся, Пэнси. Мы заставим их поверить, что мы их идеальные солдаты. А потом мы начнем их уничтожать. Тем временем в доме Батильды Бэгшот царил удушливый смрад. Каждый вдох был пыткой для Гермионы. Её обострившееся обоняние превращало запах тлена и гниения в физическую боль. Она чувствовала себя марионеткой на ниточках, которые тянулись к её животу, к той крошечной жизни, которую ей теперь нужно было защищать любой ценой. Когда Батильда жестом приказала Гарри следовать за ней на второй этаж, Гермиона замерла внизу. Рука опять инстинктивно скользнула под пальто, прижимаясь к животу. «Уходи отсюда. Уноси его. Здесь смерть», — стучало в висках, заглушая звуки старого дома. Её магия, обычно такая отзывчивая и послушная, вела себя странно. Она не искрила на кончике палочки, а теплым, плотным коконом сворачивалась вокруг матки, защищая крошечное сердце. Это делало Гермиону уязвимой. Она смотрела на темные пятна на ковре и видела не просто улику, а предвестника катастрофы. Грохот на втором этаже был подобен взрыву бомбы. Потом послышался пронзительный крик Гарри, звук разбитого стекла и жуткий свист. Гермиона рванулась вверх по лестнице, преодолевая свинцовую тяжесть в ногах. Сердце колотилось в горле. Драко и Пенси кружились в танце, идеальные и мертвые внутри. И в этот момент его внезапно прошиб холодный пот. Резкий, фантомный укол страха сжал его сердце так сильно, что в глазах на мгновение потемнело. Воздух в Большом зале вдруг стал удушливым. Драко споткнулся, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве. Чужой, первобытный ужас, ставший его частью, накрыл его с головой. Он внезапно ощутил, как земля уходит из-под ног. Он выровнял шаг, сильнее сжимая талию Пэнси, почти впиваясь пальцами в ее атласное платье. Его лицо оставалось маской, но внутри всё кричало от неясной угрозы. «Дыши. Только дыши», — повторял он про себя, не понимая, кому адресована эта молитва. Музыка в Большом зале продолжала литься. Драко довел Пэнси до края площадки, официально поклонился и почти бегом направился в сторону бокового коридора, ведущего к кабинетам, лишь бы на минуту сорвать с лица эту осточертевшую улыбку. Его трясло. — Драко. Голос отца заставил его остановиться как вкопанного. Люциус стоял в тени ниши, окутанный дымом своей дорогой сигары Он бы выглядел как ожившая статуя собственного предка, но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, были напряжены. — Отец, — Драко тяжело дышал, пытаясь выстроить стены окклюменции. — Ты не должен был уходить из зала. Кэрроу следят за каждым… — Замолчи, — негромко, но властно перебил его Люциус. Он сделал шаг вперед, и в неверном свете магических факелов Драко увидел, что лицо отца осунулось еще сильнее. — У нас нет времени на светскую чепуху. Люциус огляделся по сторонам, взмахнул палочкой, накладывая полог тишины, и подошел к сыну вплотную. Его голос упал до едва различимого шепота: — Час назад в Министерство пришла депеша. Егеря зафиксировали магический всплеск в Годриковой Впадине. Сердце Драко пропустило удар. Весь мир вокруг него задрожал. — Годрикова…, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Она… они там? — Группа захвата уже отправлена. Нагайна была там заранее. Лорд ждал, что Поттер явится к могилам родителей и поставил обнаружители, — Люциус схватил сына за локоть, его хватка была болезненной. — Послушай меня! Я успел задержать официальный отчет для Сивого на двадцать минут. Я сослался на сбой в каминной сети. Это всё время, которое я смог нам купить. В эту секунду Драко резко побледнел, и его дыхание перехватило, словно его ударили под дых. В ушах возник странный гул, похожий на звон бьющегося стекла где-то в глубоком подвале. Его магия, обычно холодная и послушная, внезапно взбунтовалась, обжигая внутренности первобытным, необъяснимым ужасом. Драко покачнулся, хватаясь за стену, чтобы не осесть на пол. Дикое предчувствие катастрофы сново накрыло его так, что он едва соображал, где находится. — Ей грозит опасность, отец..., — прошипел Драко, задыхаясь. — Я не знаю как, но я чувствую... что-то не так! Там засада! Ты должен… мы должны что-то сделать! — Мы уже делаем! — Люциус встряхнул его, его глаза сверкнули сталью. — Я отправил ложную наводку патрулю в Тоттенхэм-Корт-Роуд, якобы там видели рыжего Уизли. Это отвлечет часть егерей. Но они во Впадине, Драко. Если твоя девчонка не выберется в ближайшие десять минут, её не спасет никто. Драко смотрел на отца, и в горле встал горький ком. Было ясно, что от былой верности Лорду не осталось даже пепла. Драко знал, что отец боится, знал, что тот ненавидит свою цепь, но видеть его идущим на прямую государственную измену ради него... ради неё... это было почти невыносимо. — Ты идешь против него, — констатировал Драко, и его голос дрогнул. — Из-за меня. Снова. Он не спрашивал почему. Ответ был написан в каждой морщине на лице Люциуса, в том, как он судорожно сжимал свою трость. — Ты хочешь спросить, почему я сейчас рискую нашими головами, подделывая отчеты? — Люциус горько усмехнулся, глядя на свою Метку, скрытую под дорогой тканью рукава. — Потому что я слишком поздно понял, что власть, купленная ценой жизни собственного сына — это не величие, Драко. Он сделал шаг ближе, и его голос стал похож на шелест сухой листвы: — Я не хочу, чтобы ты стал таким же призраком, как я. Пустой оболочкой, которая ждет приказа, чтобы дышать. И твоя мать..., — голос Люциуса на мгновение прервался. — Нарцисса не вынесет твоего безумия, если с этой девушкой что-то случится. Мы уже потеряли слишком много, чтобы позволить тебе потерять еще и рассудок. Люциус резко выпрямился, возвращая себе маску ледяного аристократа. — А теперь вернись в зал. Надень эту проклятую маску. Улыбайся, даже если тебя тошнит. Пей это чертово шампанское и молись всем богам, которых ты знаешь, чтобы Грейнджер оказалась такой умной, как ты о ней рассказывал. Потому что сейчас их жизнь — это единственное, что удерживает от окончательного краха. Люциус снял полог тишины и, не оглядываясь, пошел обратно к гостям, снова надевая маску высокомерного аристократа. Драко остался стоять в темноте. Его тошнило от осознания собственной беспомощности. Он прижал ладонь к груди, туда, где под парадной мантией билось сердце, разрываемое тревогой. «Уходи. Пожалуйста, беги», — шептал он про себя, зажмурившись до боли. — «Не смей там сдыхать. Просто выживи.» Пока в Хогвартсе Драко задыхался от предчувствия беды, в Годриковой Впадине реальность превратилась в кровавый хаос. Гермиона едва успела подняться на второй этаж, как комната взорвалась криком Гарри и звуком разбитого зеркала. Удушающий запах тлена сменился едким ароматом свежей крови и змеиного мускуса. Из обмякшей, пустой оболочки Батильды Бэгшот, как черная лента из разорванного савана, вылезла Нагайна. — Гарри! — выкрикнула Гермиона, вскидывая палочку. Змея была невероятно быстрой. Она нанесла удар хвостом, отбросив Гарри в сторону, и тут же развернулась к Гермионе. В этот момент инстинкты девушки сработали быстрее разума. Она не думала о крестраже, не думала о миссии. Каждое движение было подчинено одной цели: защитить крошечную искру жизни, которая пульсировала внутри нее. Нагайна сделала резкий выпад. Гермиона не успела уклониться полностью и тяжелая голова змеи ударила её в плечо, впечатывая в стену. Боль обожгла спину, но Гермиона лишь сильнее сгруппировалась, инстинктивно выставляя локти и колени так, чтобы закрыть живот от удара. Она чувствовала, как под пальто её магия буквально вскипает, создавая плотный, почти физически ощутимый кокон вокруг матки. Змея снова замахнулась мощным хвостом. — Конфринго! — закричала Гермиона, и из её палочки вырвался столб огня. Заклинание ударило в шкаф рядом с Нагайной, засыпая тварь обломками и осколками. Гермиона упала на пол, тяжело дыша. Её вывернуло от резкого приступа тошноты, смешанной с адреналином. Она видела, как Нагайна, разъяренная, несется на нее по паркету, готовясь нанести смертельный укус. — Нет! — выдохнула Гермиона. Её магия отозвалась на этот крик неконтролируемым выбросом. В воздухе возникла прозрачная стена, о которую змея ударилась с глухим стуком, на мгновение дезориентированная. Гермиона вцепилась в руку подоспевшего Гарри. Его лицо было в крови, очки разбиты. Она видела, как в окне мелькнул темный силуэт Волан-де-Морта. Он был уже близко, она чувствовала его ледяное присутствие. — Прыгай! — скомандовала она. Вспышка. Хруст ломающихся досок. Пространство сжалось, выворачивая внутренности наизнанку. В этот момент Гермиона не чувствовала страха смерти, только отчаянную первобытную мольбу: «Только держись». Драко шел по коридору обратно в Большой зал, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он пробирался сквозь густую, липкую смолу. Слова отца о Годриковой Впадине эхом отдавались в черепе, выжигая остатки самообладания, а беспокойство за Гермиону пульсировало в висках в ритме набатного колокола. Ему хотелось кричать, аппарировать, разнести этот замок в щепки, но вместо этого он должен был войти в зал и изображать радость. Как только он переступил порог, реальность обрушилась на него во всем своем уродстве. В центре круга гостей, недалеко от фуршетных столов, стоял Трэверс. Это был высокий, костлявый мужчина с лицом, напоминающим обтянутый сухой кожей череп. Его глаза, посаженные слишком близко к переносице, лихорадочно блестели. Он держал в руках бокал с красным вином, и когда он смеялся, были видны его желтые, неровные зубы. Рядом с ним стоял мистер Паркинсон, который заискивающе кивал каждому слову Пожирателя, предавая собственную дочь с каждой подобострастной улыбкой. Пэнси стояла чуть поодаль, прямая как струна, с лицом, превратившимся в неподвижную маску. — А вот и наш юный лорд Малфой! — просипел Трэверс, заметив подошедшего Драко. — Подойди, парень. Мы тут как раз обсуждаем… условия. Драко почувствовал, как Пэнси едва заметно качнулась в его сторону. Он встал рядом с ней, и его рука сама собой легла на её талию. Не из страсти, а как щит, как единственная опора, которую он мог ей дать в этом кругу стервятников. — Лорд Трэверс, — Драко склонил голову с безупречной, ледяной вежливостью. — Мистер Паркинсон. Надеюсь, вечер приносит вам удовольствие. — Удовольствие? Еще какое! — Трэверс сделал глоток вина, и капля, похожая на кровь, скатилась по его подбородку. — Паркинсон рассказал мне, что его дочь одна из лучших учениц на курсе Кэрроу по практической магии. Это похвально. Мне не нужна домашняя кошка, Малфой. Мне нужна сука с зубами, которая сможет присматривать за пленными в моем подвале, пока я на заданиях Лорда. Пэнси судорожно вздохнула, и Драко почувствовал, как её пальцы впились в его локоть под мантией. — Пэнси весьма талантлива, — голос Драко был ровным, хотя внутри него всё выло от ненависти. — Но она также воспитана в лучших традициях нашего сословия. Она Паркинсон. — О, я оценю её традиции, — Трэверс окинул девушку сальным, оценивающим взглядом, задерживаясь на декольте и линии бедер. — Тонкая кость, породистое лицо. Будет приятно сломать этот аристократический гонор. Знаешь, Малфой, я всегда считал, что женщину нужно объезжать, как молодую кобылицу. Сначала плеть, потом сахар. Мистер Паркинсон издал короткий, нервный смешок, пряча глаза. Драко на мгновение представил, как его палочка упирается в кадык Трэверса, и как из того вылетает «Авада». Но прямо сейчас он почувствовал нечто иное — резкий, обжигающий всплеск чужого ужаса. — Пэнси моя подруга детства, — Драко сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с Трэверсом. — Малфои всегда очень ревностно относятся к тем, кого считают своими. Я надеюсь, вы будете помнить об этом, когда она станет частью вашей семьи. В глазах Трэверса промелькнуло опасное пламя. — Ты мне угрожаешь, щенок? Твой отец сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия… — Это не угроза, — перебил его Драко, и его голос стал пугающе тихим. — Это дружеское напоминание о том, что времена меняются. И те, кто сегодня на вершине, завтра могут оказаться в самом низу. Мы все служим Темному Лорду, не так ли? Трэверс прищурился, взвешивая слова парня. Пэнси в этот момент подняла голову и посмотрела прямо в глаза своему будущему мучителю. В её взгляде не было страха, только та самая выжженная пустота. — Я буду очень прилежной женой, мистер Трэверс, — произнесла она звонким, чистым голосом. — Уверена, вы удивитесь тому, чему я научилась в Хогвартсе в этом году. Драко понял, что она приняла правила игры. Она будет сукой, пока они не найдут способ его прирезать. В этот момент Драко внезапно согнулся, схватившись за край стола. Боль стала невыносимой как резкий, выворачивающий наизнанку импульс, как если бы его разорвало на куски при неудачной аппарации. — Драко! — вскрикнула Пэнси, забыв о маске. — Всё… нормально, — прохрипел он, обливаясь холодным потом под подозрительным взглядом Трэверса. — Просто… слишком много отвратительного вина. Прошу меня извинить. Он развернулся и почти выбежал из зала, не заботясь о приличиях. Ему нужно было место, где он мог упасть на колени и просто дышать, пытаясь осознать, почему внутри внезапно воцарилась такая звенящая, мертвая пустота. После перемещения из Годриковой Впадины, время будто замерло и перестало течь. Оно превратилось в липкий, захлебывающийся хаос, где звуки взрывов перемешивались со скрежетом чешуи Нагайны и вонью разложения, исходящей от тела Батильды. Скрежет разрушаемых чар оглушал, а падение в лестничный пролет казалось бесконечным. Ослепительный, выворачивающий кости, рывок аппарации и их вышвырнуло в ледяную, равнодушную пустоту леса. Гермиона рухнула в сугроб. Морозный воздух, ворвавшийся в легкие, казался жидким азотом, обжигающим гортань. Она держалась из последних сил, впиваясь пальцами в снег, просто чтобы не позволить сознанию окончательно угаснуть. Но в ту секунду, когда она попыталась приподняться, что-то в самой сердцевине её существа, в той сакральной глубине где теплилась жизнь, резко, с отчетливым внутренним хрустом смялось. Как будто невидимая рука в железной перчатке схватила её матку и безжалостно выжала её, обрывая все связующие нити. Это не была просто физическая боль. Это был разрыв материи бытия. Крах вселенной, сжатой до размеров одной клетки. — Палочка... Гермиона, она сломалась..., — голос Гарри доносился будто из-под толщи воды, бессмысленный и далекий в своем горе. Она не ответила. Она лежала в снегу, глядя, как высоко над ней качаются черные скелеты сосен. Из глаз катились горячие, соленые слезы. Они мгновенно остывали на коже, превращаясь в ледяные дорожки. Сочельник закончился. Они вырвались. Но цена побега оказалась выше, чем жизнь. — Гарри…, — прошептала она, и звук собственного голоса напомнил ей шелест от засохших цветов на могиле. — Подожди… Она согнулась пополам. Вторая волна боли ударила так ярко, так ослепительно-бело, что мир на мгновение ослеп и оглох. Дрожащая рука скользнула под тяжелое пальто, ища то тепло, которое в последнее время она берегла как величайшее сокровище. Но там не было тепла. Там была липкая, пугающе горячая влага. Когда она вытащила ладонь и подняла её к лицу, мир замер. Пальцы были алыми. Слишком яркими, кричаще-красными на фоне девственного, стерильного снега. Эта кровь дымилась на морозе, выпуская в воздух тонкие, едва заметные струйки пара. В этом паре, казалось, улетала душа. — Нет…, — выдохнула она, и этот выдох превратился в облако инея. — Нет-нет-нет… Только не это. Пожалуйста… Мерлин! Её голос стал тонким, сорванным, переходящим в хриплый животный скулит. Гарри бросился к ней, его лицо, иссеченное осколками стекла и камня, в один миг стало бледнее окружающих их сугробов. — Гермиона?! Что… что случилось? Ты ранена? Нагайна задела тебя, когда мы падали?! Она не слышала его. Она смотрела только на это пятно. Кровь под ней растекалась с пугающей скоростью. Она была густой, тяжелой, почти черной в синеватых сумерках леса. Горячая жидкость плавила снежные кристаллы, проедая в белоснежной целине рваную, зияющую воронку. Красный цвет был настолько насыщенным, что казался неестественным. Он выглядел как рана на самой земле. Снег вокруг пятна становился розовым, впитывая жизнь, которая больше не принадлежала никому. Этот багровый круг под ней расширялся, капиллярами расползаясь по сугробу, словно жуткий, проклятый цветок, распустившийся в сердце зимы. С каждой каплей, падавшей в снег, Гермиона чувствовала, как из неё уходит магия. Как уходит Драко. Как гаснет тот крошечный огонек, который был их единственным прощением. — Гарри… я не… я…, — её дыхание сбилось в хрип. — Я не чувствую…, — она вцепилась в его рукав, до боли в костяшках сминая плотную ткань. — Она… он… малыш… Гарри… ! И вдруг она закричала. Этот звук не был человеческим. Это был вой раненого, загнанного зверя, которому наживую выдирают сердце. В этом крике, расколовшем ледяную тишину леса, растворились все надежды, все украденные поцелуи, все ночи в Астрономической башне, в Выручай-комнате и на Гриммо, все мечты о том, как однажды она покажет Драко их ребенка. — Я не уберегла! — кричала она, заходясь в рыданиях, захлебываясь собственным невыносимым горем. — Я обещала ему, что выживу! Я обещала себе сохранить единственное, что мне от него осталось! Я не защитила… я… он никогда… Она внезапно осознав весь масштаб случившегося уткнулась лицом в плечо Гарри, пачкая его куртку своей кровью и слезами. — Он никогда не простит меня… Ты не понимаешь, Гарри… — Гермиона, тише, он поймет…Это не твоя вина, Гермиона! Слышишь? — Он узнает! — она оттолкнула его, глядя на свои окровавленные ладони с ужасом и омерзением. — Он узнает, что я потащилась в Годрикову Впадину! Он скажет, что я была глупой…, что я подвергла опасности единственное, что имело значение во всей этой проклятой войне! Единственное, что вообще имело значение! Он… он…, — её голос сорвался в беззвучный хрип. — Он никогда себя не простит, Гарри. Он будет думать, что его «грязная» магия, его метка, его проклятая кровь убила нашего ребенка… Он разрушится. Он просто сгорит изнутри, потому что он решит, что это его вина! Она не могла остановиться. Её трясло в конвульсиях, она царапала снег под собой, будто пытаясь зарыться в него, исчезнуть, лишь бы не чувствовать эту мертвую, звенящую пустоту там, где еще утром билось сердце. — Я… я чувствовала его… сегодня, когда мы только пришли к Батильде… он отозвался на мою магию. Так слабо, но так уверенно… Гарри… я чувствовала его сердце! Оно билось! Она скривилась в рыданиях, лицо превратилось в изломанную маску боли. — И теперь оно… нет… нет… Гарри, пожалуйста, скажи, что это сон! Наложи на меня Обливиэйт! Убей меня, но скажи, что это неправда! Пожалуйста! Гарри прижал её к себе. Гермиона перестала кричать только тогда, когда голос сорвался окончательно, превратившись в надтреснутый, сиплый хрип. Силы покинули её так же стремительно, как и кровь, оставив после себя лишь звенящую, вакуумную пустоту. Щёки были мокрыми и липкими от смеси слёз и талого снега. Губы дрожали, не в силах сомкнуться. Она лежала у Гарри на груди, абсолютно обмякшая, словно марионетка, которой одним рывком обрезали все нити. — Я… пустая…, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в её крике. — Я больше ничего не чувствую внутри, Гарри… Там тишина. Мёртвая тишина. — Ты чувствуешь, — сказал Гарри тихо, его голос дрожал, а по лицу тоже бежали слёзы, которые он не пытался скрыть. — Просто сейчас боль громче всего остального. Она оглушила тебя. — Я не хочу жить в мире… где он так и не узнает, — она едва ворочала языком, глядя в одну точку перед собой. — Я должна была сказать ему… А теперь мне нечего ему сказать. Только то, что я убила наше единственное «навсегда». — Ты будешь жить. Ты должна, — Гарри сжал её плечи, пытаясь передать ей свою решимость, но Гермиона только безнадёжно качнула головой. — Гарри…, — она захрипела, и в её глазах на миг вспыхнуло безумное, отчаянное видение. — Он бы сейчас не говорил… Он бы просто держал меня. Он бы заставил весь этот лес замолчать… Он бы… Она закрыла глаза, и перед внутренним взором возник Драко: его холодные руки, его яростный, собственнический взгляд, его губы, шептавшие ей «Вернись ко мне». — Он никогда не простит меня… и я тоже… никогда… — выдохнула она в пустоту. — Это была его часть. Самая лучшая его часть, которая не знала о Метке, о Лорде, о ненависти. И я её потеряла. Гарри молча удерживал обмякшее, содрогающееся тело, а она больше не боролась. Она просто тихо, надрывно рыдала, выплескивая остатки своей души. — Война забирает тех, кого мы ещё не успели удержать, — произнёс он ту истину, которую сам осознавал каждый раз, когда касался шрама. — Но она не заберёт тебя. Я не позволю. Гермиона вцепилась в его мантию с такой силой, что её ногти побелели. Она держалась за него так, будто Гарри был последним якорем, последним живым существом на этой планете, охваченной пожаром. Снег вокруг неё был окончательно и бесповоротно красным. Огромное, багровое пятно, сияющее в темноте, как клеймо. Настоящая бойня в ледяной тишине. Кровь Малфоев и Грейнджер смешалась на земле, превратившись в грязные бурые пятна. А вокруг стояла тишина. Оглушительная, равнодушная тишина зимнего леса, от которой ломалась душа. В эту ночь Гермионе Грейнджер казалось, что она тоже умерла вместе со своим нерожденным ребенком. Осталась только холодная, пустая и охваченная единственным желанием оболочка: отомстить миру за то, что он отнял у неё любовь.