Воскрешающий камень

Драко не помнил, как покинул Большой зал. Ноги сами несли его прочь от огней, запаха тяжелых духов и сального смеха Трэверса. Он очнулся уже в глубине подземелий, в одном из заброшенных тупиковых коридоров, где сырость стен хоть немного остужала его пылающее лицо. Он стоял там не следя за временем, прислонившись лбом к холодному камню, и пытался просто дышать. В груди всё еще стоял тот странный, выворачивающий спазм, который накрыл его у стола. Драко не понимал, что это. Возможно магический откат или просто предел его нервной системы, но ощущение было такое, будто из него выкачали весь воздух. Послышались быстрые шаги. Драко инстинктивно сжал палочку, но из тени вышли Тео и Блейз. Они выглядели взвинченными и злыми. — Ты совсем с катушек съехал, Малфой? — прошипел Блейз, хватая его за плечо и разворачивая к себе. — Ты сбежал так, что Трэверс едва не отправил за тобой своих егерей. Пэнси пришлось разыграть целую сцену с твоим внезапным несварением от их паршивого вина, чтобы хоть как-то оправдать твое исчезновение. Она там сейчас одна отдувается перед этим уродом! Драко медленно покачал головой, пытаясь унять дрожь в руках. — Я не знаю..., — голос был хриплым. — В зале... в какой-то момент стало нечем дышать. Будто что-то сломалось. Просто резкое, дикое предчувствие и паника, будто происходит катастрофа. Мне показалось, что я слышу звон стекла прямо в голове. Блейз раздраженно выдохнул. — Твои предчувствия нас всех в могилу загонят. Нужно возвращаться, пока Кэрроу не начали задавать вопросы. — Заткнитесь, — Тео предостерегающе поднял руку, глядя в темноту коридора. Из тени выступила высокая, статная фигура. Люциус Малфой шел бесшумно, его трость с рукоятью в виде головы змеи едва касалась камней. Лицо отца было абсолютно непроницаемым. Маска аристократического безразличия сидела на нем плотно, как натянутая кожа, но застывшая в глазах усталость выдавала его с головой. Блейз и Тео синхронно выпрямились, отходя на шаг назад. Они знали, что если Люциус здесь - это плохие новости. Он не удостоил друзей сына даже взглядом. Подошел к Драко вплотную, и в тусклом свете факелов Драко увидел, как подергивается жилка на его виске. — Официальный отчет только что лег на стол Лорду, — голос Люциуса был сухим и безжизненным. — Группа захвата провалилась. Поттер и девчонка аппарировали из дома Бэгшот прямо из-под носа у Нагайны. Люциус сделал паузу, и его голос упал до едва различимого шепота: — Темный Лорд прибыл туда лично. Он опоздал всего на несколько секунд. Ты можешь представить, что там сейчас происходит? Он в ярости. Он убил двоих егерей прямо в коридоре Министерства только за то, что они неверно заполнили время. Люциус бросил на сына быстрый, пронзительный взгляд, в котором на мгновение промелькнуло торжество пополам со смертельным страхом. Драко почувствовал, как по спине пробежал холод. Отец хладнокровно отправил людей на смерть, чтобы прикрыть свой подлог и дать им шанс. — Значит, они ушли, — повторил Драко, и его голос сорвался. Драко почувствовал, как по спине пробежал холод. Если Темный Лорд был там лично, если он дышал им в затылок... — Но... отчет... там сказано, что с ними? Люциус на мгновение отвел взгляд, и Драко заметил, как дрогнула его рука на трости. — Отчет скуп. Экстренная аппарация под воздействием атакующих заклинаний и физического контакта со змеей. Ты же знаешь, что это может означать. Возможен даже расщеп или магическое истощение. В любом случае, они скрылись. Нагайна ранена, дом Бэгшот превратился в груду щебня. Люциус положил руку на плечо сына. Хватка была стальной, почти болезненной. — Не время для обмороков. Надень лицо Малфоя, Драко. Сейчас ты возьмешь себя в руки, вернешься в спальню и если кто-то спросит, то ты весь вечер страдал от желудочных колик. Утром будут искать виноватых даже среди своих. Люциус наконец посмотрел на Блейза и Тео, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на одобрение. — И вы тоже. Если Кэрроу найдут вас здесь, я не смогу вас вытащить. Проследите, чтобы он не наделал глупостей. Ночь будет долгой. Отец развернулся, и его черная мантия взметнулась, когда он исчез в темноте. Драко остался стоять, прижимая ладонь к груди. Он всё еще чувствовал ту мертвую тишину внутри себя, не зная, что в этот самый момент Гермиона Грейнджер лежит в лесу Дина, глядя на то, как их кровь превращает белый снег в багровое озеро. — Он был там..., — прошептал Тео. — Темный Лорд был в паре шагов от них. Малфой, если Грейнджер это пережила... она либо самая везучая ведьма в Британии, либо она уже давно не совсем человек. Блейз молча положил руку Драко на плечо. — Идем. Нам нужно найти Пэнси. Если завтра полыхнет, мы должны быть готовы. Гермиона не помнила, как они добрались до палатки. В её памяти остались лишь вспышки ледяного воздуха бьющего в лицо, тяжесть рук Гарри под её подмышками и бесконечный, окрашенный в красное снег. Она не помнила, как он поднимал её, запечатывал ли вход защитными чарами, или как развёл огонь. Пламя трещало, бросая оранжевые блики на брезентовые стены, но для неё оно не несло тепла. Она просто сидела на полу палатки, прислонившись спиной к шесту. Её лицо было серым, а под глазами залегли иссиня-черные тени. Она была обернута в три одеяла, но её всё равно била крупная, конвульсивная дрожь. — Гарри..., — её голос был едва слышен. — В сумке... синий флакон. Третий слева в малом отделении. Это Крововосполняющее. И еще… найди бежевый флакон с красной пробкой. Гарри лихорадочно рылся в бездонной сумочке, рассыпая книги и какие-то склянки. Его руки дрожали так сильно, что стекло билось о стекло с сухим, нервным звоном. Наконец он выудил нужные зелья и бросился к ней. — Вот, Гермиона, пей! — он поднес флакон к её губам. Она сделала несколько глотков, и на её скулах на мгновение проступил болезненный, лихорадочный румянец, но глаза оставались остекленевшими. — Тебе нужно еще что-то? Еда? Теплая вода? — Мне нужно..., — она запнулась, и её глаза наполнились слезами, которые она тут же зло вытерла. — Нужно очищающее заклинание. Иначе начнется лихорадка. Но я не могу...Гарри, я не чувствую палочку. Совсем. Гарри посмотрел на стол, на котором лежали обломки его собственной палочки. Они были полностью беззащитны. Двое подростков в зимнем лесу: один без оружия, вторая медленно умирающая от внутренней раны, которую невозможно зашить. — Используй опять мою, — она указала глазами на свою палочку из виноградной лозы, лежащую рядом. — Она не будет слушаться тебя идеально, но сейчас это неважно. Тебе придется произнести очищающее заклинание. Оно… оно глубокое. Направь его на область живота. Гарри сглотнул ком, вставший в горле. Его пальцы коснулись гладкого дерева её палочки. Она ощущалась в руке чужой, холодной и вибрировала от сопротивления. — Гермиона, я… я боюсь сделать хуже. Я никогда не занимался целительством. — Если ты этого не сделаешь, я умру от заражения крови через три дня, — отрезала она, и в её голосе на секунду прорезалась прежняя сталь, но тут же сменилась болезненным стоном. — Пожалуйста, Гарри. Сосредоточься. Представь, что ты вымываешь из меня холод. Направь намерение на исцеление. Гарри встал на колени, занося палочку над её телом. Он закрыл глаза, пытаясь отсечь звуки ветра, бьющегося о брезент палатки, и запах крови, который забивал ноздри. И произнес заклинание. Из кончика виноградной палочки вырвался неровный, дерганый луч тускло-серебристого света. Гермиона вскрикнула. Свет вошел в неё, заставляя тело содрогаться. Гарри видел, как её лицо исказилось от невыносимой муки, но он не останавливался, продолжая вливать магию, пока палочка в его руке не начала обжигать пальцы. Наконец, она обмякла. Дыхание стало тяжелым, но боль, кажется, отступила. Дни летели один за другим, холод окутывал их, а постоянная тишина стала их другом. Снег навалился на палатку тяжелыми пластами, придавливая её к земле, словно пытаясь окончательно похоронить тех, кто внутри. Гарри боялся подходить к ней. Она не плакала, слёз больше не осталось. Они вымерзли там, в первую ночь, превратившись в невидимые ледяные иглы в её взгляде. Она почти не шевелилась и часами не моргала, сидя на своей койке и глядя в пустоту. Внутри неё была мертвая тишина. Гарри замечал, что Гермиона переодически клала руку на живот под слои свитеров. Магия тела всё еще посылала импульсы в пустоту, ожидая ответа, но в ответ была лишь глухая, звенящая пустота. — Тебе нужно хоть что-то поесть, — Гарри поставил перед ней миску с какой-то жижей. С каждым днем его голос становился всё тише, всё безнадежнее. — Я не хочу, — отвечала она. Голос был глухим, лишенным интонаций. — Тебе нужно спать, Гермиона. — Я не могу. Когда она закрывала глаза, она видела не змею и не Батильду. Она видела лицо Драко. Его серые глаза, в которых всегда горел огонь то ли ядовитой злости, то ли болезненной страсти, то ли чистого, беспримесного отчаяния от безумной любви. Она чувствовала его руки, которые бывали нежными и властными, но всегда были надежными. За эти две недели она ни разу не взяла книг в руки. Страницы размазывались, буквы двоились, превращаясь в ползающих по пергаменту черных насекомых. Её физически тошнило от любой попытки читать, потому что знания больше не могли её спасти. Самая умная ведьма своего поколения столкнулась с задачей, у которой не было решения в учебниках. Она не смогла защитить то, что было важнее всех экзаменов, всех крестражей и всех побед. Даже та украденная книга, которую они вынесли из дома Батильды Бэгшот, «Жизнь и ложь Альбуса Дамблдора», теперь казалась ей бесполезным мусором. Когда-то она надеялась найти в ней ответы, разгадать тайны директора, которые могли бы привести их к финалу этой войны. Но теперь эти страницы, пропитанные сплетнями Риты Скитер и пылью Годриковой Впадины, вызывали у неё лишь острую, пульсирующую боль. Какой смысл был в правде о Дамблдоре, если правда о её собственной потере была невыносимее любого предательства? Ночью она перебиралась к самому выходу, туда, где мороз просачивался сквозь стыки ткани, игнорируя согревающие чары. Она сидела на корточках, обняв себя за плечи, и смотрела в снег, который за пределами палатки продолжал медленно падать. Он укрывал мир, словно белый саван. И каждую ночь Гарри слышал одну и ту же фразу, которую она шептала как навязчивую молитву: — Он никогда себя не простит. Никогда. Она знала Драко так, как не знал его никто. Она знала, что за его маской гордости скрывается человек, который винит себя во всём: в метке на руке, в опасности, которой подвергаются его родители, в войне, которую он не может остановить. И если он узнает, что он был так близко к спасению... если узнает, что его ребенок погиб в лесу, пока он сидел в тепле Хогвартса.. это убьет его. Гарри слышал её каждый раз. Каждое это надломленное «он не простит» вонзалось в него, как осколок стекла. Он сидел в углу, сжимая в руках обломки своей палочки как символ своего собственного бессилия. Он не знал, как сказать ей: «Гермиона, он бы простил. Он бы выл от горя вместе с тобой, он бы рвал землю руками, но он бы никогда не позволил тебе винить себя». Но Гарри молчал. Он не мог говорить от имени Драко Малфоя. Он не имел на это права ни как враг, ни как друг. Он просто молча садился рядом, глядя в ту же пустоту, что и она. И их молчание было громче любых криков, громче взрывов заклятий, громче самой войны. Это было молчание двоих людей, которые потеряли будущее, еще не успев его коснуться. Ветер на вершине башни кусал кожу, как стая ледяных пикси. Он стоял у самого парапета, прикурив сигарету, это дурная привычка, которую он позволял себе только тогда, когда одиночество становилось слишком густым. Тео уехал к отцу, оставив после себя лишь тяжелое предчувствие, там Рождество пахнет не хвоей, а страхом и пытками. Возвращаться в пустую спальню, где стены давили тишиной, он не хотел. — Ты скоро начнешь кашлять кровью, Забини. Он не вздрогнул. Улыбка сама собой тронула уголки губ, но он быстро её спрятал. Джинни вышла из тени лестницы, кутаясь в поношенную мантию. — Уизли, — он выпустил струю дыма. — Решила проверить, не спрыгнул ли я? Разочарую тебя: я слишком сильно люблю свое отражение в зеркале, чтобы так бездарно его уничтожить. Они замолчали. Это была та самая пауза, в которой не было неловкости, только общая усталость. Блейз посмотрел на её профиль. — Вестей нет? — Блейз кивнул в сторону горизонта, имея в виду Поттера и Грейнджер. Джинни лишь качнула головой. Её пальцы сжали холодный камень парапета. — Ни звука. Словно они просто испарились. — Моя мать тоже «испарилась», — Блейз стряхнул пепел в бездну. — Снова. Очередной французский аристократ с состоянием и одышкой. Она прислала мне в подарок золотые запонки. Наверное, забыла, что в Хогвартсе сейчас больше ценятся бинты и крововосполняющее, а не цацки. — Надо отдать ей должное, она хотя бы помнит о твоем существовании, — тихо отозвалась Джинни. — О нет, она помнит об аксессуаре. Забини-младший должен выглядеть дорого, даже если его завтра скормят Лорду. Он повернулся к ней, рассматривая её. Его взгляд стал жестким. — Ты сегодня снова была в кабинете у Кэрроу. — Это не твое дело, — огрызнулась она, но в голосе не было злости. — Мое, раз уж я трачу свое время на то, чтобы приводить тебя в чувство, — он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство. — Прекрати играть в героиню, Уизли. Если тебя убьют, Поттеру не к кому будет возвращаться. — А ты? — она подняла на него глаза. — Почему ты здесь? Почему не с Малфоем или не во Франции с матерью? — Потому что я не хочу смотреть на то, во что превращается Драко. И потому что во Франции слишком много шампанского и слишком мало…, — он осекся, глядя на её покусанные губы. — Слишком мало тех, ради кого стоит не спать по ночам. Блейз не стал её обнимать. Он знал, что сейчас её гордость этого не вынесет. Он просто достал из кармана небольшой стеклянный флакон и с тихим стуком поставил его на парапет рядом с её рукой. — Это мазь поможет. Тео сварил. Она не оставляет шрамов. Пользуйся, Уизли, а то на твоей мордашке скоро места живого не останется. — Забини…, — она коснулась флакона. — Иди спать, рыжая, — перебил он её, снова отворачиваясь к лесу. — И не думай, что это делает нас друзьями. Я просто не люблю, когда портят редкие экземпляры. Джинни постояла еще секунду, чувствуя его запах, дыма и дорогого одеколона, потом медленно ушла. Блейз остался один. Он знал, что эти чувства неправильны. Она любила героя, она ждала спасителя. А он был просто слизеринцем на неправильной стороне, который мог предложить ей излечивающие мази и понимание. Для Драко эти рождественские каникулы превратились в одну бесконечную, серую пелену. Пока магический мир за пределами поместья пытался делать вид, что праздники всё еще имеют значение, в Мэноре властвовала смерть. Он только что вернулся с миссии, которую Беллатриса называла «охотой на крыс». Они искали людей, информаторов, которые могли знать что-то о передвижениях Поттера или о тех, кто помогал маглорожденным скрываться. Беллатриса наслаждалась их страхом и болью. Она заставляла Драко присутствовать при допросах, требуя, чтобы он проявил характер. Она хотела видеть, как он ломает людей, как он выжигает в себе остатки жалости, чтобы он окрестил Рождество чужой болью. Но Драко лишь механически обезоруживал, связывал и уходил в тень, стоя в стороне, пока сумерки пожирали жизни. Он не убивал никого, но чувствовал себя соучастником каждой капли крови, пролитой на праздничные скатерти. На поклоне у Лорда он слушал похвалу. Волдеморт коснулся его плеча холодными, как лед, пальцами, называя его «надеждой нового порядка». Внутри Драко в этот момент всё вымерзало. Ему хотелось закричать от этой милости, потому что каждая секунда в этом зале, каждый смиренный наклон головы был предательством. Северус Снейп стоял в нескольких шагах, по правую руку от Лорда. Его лицо было привычной непроницаемой маской, но когда их глаза на мгновение встретились, Драко почувствовал резкий, едва уловимый ментальный толчок. Это не было вторжением, это была поддержка. Снейп на мгновение коснулся его сознания, посылая волну ледяного спокойствия и приказ: «Держись. Закройся. Ты не один в этом холоде». Это длилось секунду, но Драко почувствовал, как его рассыпающиеся щиты снова обретают твердость. Снейп, как никто другой, знал, каково это стоять здесь и прятать любовь за маской смерти. Его окклюменция действительно стала единственным убежищем. Он возвел внутри себя такую крепость, что уже иногда и сам не понимал кто он и что чувствует. Если бы Лорд сейчас пробился в его разум, он нашел бы там только беспрекословную пустоту и верность. Люциус застал сына в библиотеке, медленно подошел и встал напротив. Драко сидел в кресле, глядя в пустой камин. Он выглядел изможденным: отсутствие аппетита, полубезумный взгляд, а под глазами залегли глубокие тени. Люциус тяжело опустился в кресло напротив. Он видел сына сломленным не страхом, а чем-то гораздо более глубоким. — Ты не можешь помочь ей отсюда, — тихо произнес Люциус. — Твое беспокойство это твой враг. Ты должен закрыться еще плотнее. Даже Северус сегодня..., — Люциус замолчал, подбирая слова, но так и не нашел. — Он видел тебя на поклоне. Ты должен превратить свою голову в склеп, Драко. Если с ней что-то случится, ты должен быть живым, чтобы хотя бы узнать об этом. Чтобы иметь возможность действовать. Драко лишь горько усмехнулся, когда Люциус не дождавшись его ответа ушел. Он понимал, что отец пытается его защитить, но его советы казались бессмысленными. В комнату бесшумно вошла Нарцисса. Она не стала говорить о Лорде, о Беллатрисе или о том, что ужин остывает. Она видела, как её сын сидит в этом огромном кресле. Он выглядел внешне безупречным, в дорогом костюме, с палочкой, которая за последние месяцы стала продолжением его руки, и видела, насколько это ложь. Она просто подошла со спины и положила руку ему на затылок, пропуская его светлые волосы сквозь пальцы. Драко замер. На мгновение вся его броня, всё это напускное хладнокровие, которое он так старательно выстраивал перед Люциусом, Снейпом и самим Лордом, просто рухнуло. Он был сильным магом, способным обмануть самого искусного легилимента. Но еще он был просто человеком который устал играть в бога войны. Он медленно повернулся и уткнулся лбом в её живот, пряча лицо в складках её шелкового платья. Нарцисса почувствовала, как его плечи мелко задрожали. — Мам… я не справляюсь, — прошептал он, и это был голос того маленького Драко, который когда-то прибегал к матери боясь грозы. — Я больше не могу. Каждое утро я просыпаюсь и не знаю, услышу ли о ней как о погибшей. Я не знаю, ела ли она сегодня. Не знаю, тепло ли ей. Он судорожно вздохнул, сильнее вцепившись в её платье. — Я сижу здесь, в этом проклятом доме. Я ем из серебряной посуды, пока она… Мерлин, мама, она где-то там, в грязи, в холоде. Я должен был быть там. Я должен защищать её, а я стою по стойке «смирно» перед существом, которое хочет её смерти. Нарцисса закрыла глаза, сдерживая собственные слезы. Она видела, как война выжигает его изнутри. Ей было всё равно на чистоту крови и на все традиции, когда она видела, как её единственный сын превращается в живой труп. — Тш-ш-ш, — нежно шептала она, укачивая его голову, словно он снова был младенцем. — Она ненавидит меня сейчас, я знаю, — его голос сорвался, превратившись в надрывный шепот. — Она думает, что я бросил её. Что я трус, который выбрал безопасность. Но безопасность ли это? Я умираю здесь каждую секунду, когда не слышу её голоса. Я храбрюсь перед отцом, я играю в верного солдата перед Лордом, но внутри… внутри меня просто ничего не осталось. Только этот гребаный страх. Нарцисса медленно опустилась перед ним на колени. Она взяла его лицо в свои ладони, игнорируя то, как он пытался отвернуться, чтобы скрыть свою слабость. Она заставила его посмотреть ей в глаза. — Посмотри на меня, Драко. Ты не трус. Легко броситься в бой и погибнуть. Самое сложное - это остаться здесь, играть свою роль и ждать, не зная финала. Это требует большего мужества, чем любая дуэль. Ты стал взрослым слишком быстро, мой мальчик. Слишком быстро. В этот момент Драко позволил себе быть просто её сыном. Без планов мести, без окклюменции и ее стен, без груза фамилии Малфой. Он просто сидел в объятиях матери, и его беспокойство на миг отступило, сменившись тупой, ноющей болью. Он был сильным. Он был опасным. Он был убийцей в глазах многих. Но здесь, перед матерью, он был всего лишь тем, кто просто хотел, чтобы девушка, которую он любит, была в тепле. Он еще не знал, что именно в эти минуты в лесу его жизнь окончательно разделилась на «до» и «после», и что никакое мужество мира не сможет исправить то, что уже совершило время. Гарри сидел у входа в палатку, вглядываясь в серую мглу. Гермиона уже несколько часов не двигалась, уставившись в одну точку и вдруг заговорила. Голос ее был тихим. — Гарри, как ты думаешь... Рон... он в безопасности? Она произнесла его имя впервые за долгое время. Гарри вздрогнул и ответил так же тихо. — Я надеюсь на это, Гермиона. Она ничего не ответила, лишь плотнее запахнула куртку. В её глазах не было тоски по Рону это скорее, был вопрос человека, который сверяет списки выживших в катастрофе, к которой сам уже не имеет отношения. Гарри вышел наружу, чтобы сменить защитные заклинания, и именно тогда, в ледяной тишине заснеженного леса, он увидел серебристую лань. Дальше всё было как в тумане: ледяное озеро, захлопнувшаяся над головой вода, тяжелый медальон, тянущий на дно, и чьи-то сильные руки, вытащившие его на берег. Рон стоял перед ним, дрожащий от холода, с мечом Гриффиндора в руках и осколками уничтоженного крестража у ног. Он буквально чуть ли не плакал и просил прощения. И Гарри, видя его раскаяние, чувствовал облегчение. Но когда они вдвоем подошли к палатке, это облегчение сменилось глухим страхом. Он знал, что ждет их внутри. Рон ворвался в их жизнь шумно. Он тяжело дышал, его слишком громкий и натянутый смех резал слух, как скрежет металла по стеклу. Он пытался выглядеть героем, который осознал ошибку и вернулся, чтобы всё исправить. Он торопливо вытащил из кармана Делюминатор, вертя его в замерзших пальцах, и начал сбивчиво объяснять, как услышал голос Гермионы, как синий шар вывел его к ним. Он говорил о «свете, который вошел в грудь», ожидая, что это чудо сотрет время его отсуствия. Когда его взгляд остановился на Гермионе, он замолчал. Его глаза метались ища тени прежней близости, но натыкались на ледяную стену. Он увидел в ней пустоту, которая была глубже любой раны от заклятия. За ужином он пытался шутить, рассказывая о том, как наткнулся на банду егерей и как ему удалось их обмануть, назвавшись Стэном Шампайком. Он говорил и говорил, заполняя словами звенящую тишину, но Гермиона едва поднимала глаза от тарелки. Каждое его слово казалось ей лишним и неуместным. Пока он ел горячий суп, вспоминая свои приключения, она видела перед собой только снег и кровь, которую он не застал. После еды Рон потянул Гарри в сторону, в темноту за палаткой. — Что с ней? — прошептал он, затравленно оглядываясь на вход. — Она… не такая, Гарри. Она смотрит сквозь меня, будто меня и вовсе нет. Будто я привидение. Я знал, что она будет злиться, ну думал будет кричать, бросать в меня заклинания... но она просто молчит. Гарри глубоко вдохнул, глядя под ноги. Он должен был сказать правду. О том, что пока Рон прятался у Билла и Флер в «Ракушке», согреваясь у камина и мучаясь лишь совестью, Гермиона в этой ледяной палатке обрела и потеряла целый мир. О том, что внутри неё больше нет той девочки, которую Рон знал. Но Гарри не мог. Он не был уверен, что Рон поймет и не устроит истерики, а нарушать тот хрупкий мир что возник, он не хотел. — Здесь было… очень тяжело, — наконец выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты ушел в самое худшее время, Рон. Мы... мы едва выжили в Годриковой Впадине. Рон смотрел на него беспомощно, как побитый пес. — Я знаю, что я…, — он сглотнул ком. — Я виноват. Я ушёл. Бросил вас. Бросил её. Но она выглядит так, будто…, — его голос дрогнул от подступающего ужаса. — Гарри… с ней что-то сделала Нагайна? Она ранена? Я видел, как она сидит сжавшись в комок. Гарри стиснул зубы так, что заболели челюсти. В каком-то смысле, Нагайна была лишь верхушкой айсберга. — Да, — сказал он тихо. — Она пострадала. Но Гермиона… она сильнее, чем кажется. Он не мог рассказать о ребёнке. Не мог произнести фамилию Малфой, которая невидимо горела на сердце Гермионы. Он не мог разрушить её тайну, потому что эта тайна была единственным, что еще связывало её с жизнью. — Я… я постараюсь быть рядом, — сказал Рон после долгого молчания. — Просто… скажи, что мне делать. Как мне всё исправить? — Просто не трогай её, Рон, — ответил Гарри, уходя обратно в холод палатки. — Исправить это уже невозможно. На следующий день Рон снова попытался подойти к ней. Он чувствовал, что пропасть между ними растет с каждой секундой. Гарри ушел за водой, и в палатке воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только треском магического огня в банке. — Герми…, — начал он тихо, присаживаясь на край её койки. Она медленно подняла глаза от книги. Рон вздрогнул. У нее был взгляд человека, который видел смерть, но не чужую, а свою собственную. В этих глазах не было искр интеллекта или гневного вызова, к которым он привык. Там была лишь пустота. — Рон, я просто устала, — сказала она. Голос был ровным, пугающе вежливым. И эта вежливость была страшнее любого крика. В ней была дистанция, которую невозможно преодолеть ни извинениями, ни уничтоженными крестражами, ни подвигами. Рон сидел рядом, боясь даже случайно коснуться её руки. Он помнил, как раньше она прижималась к нему, когда ей было страшно, как искала его руку в темноте. Теперь от неё веяло холодом. — Послушай… я знаю, что я идиот. Я знаю. Но ты можешь… можешь сказать мне… что… что с тобой случилось там? Когда я ушёл? — Он сглотнул, голос его дрогнул. — Я чувствую, что пропустил что-то очень важное. Гермиона медленно закрыла книгу. Она долго смотрела на обложку, словно видела на ней не заголовок, а багряные пятна на снегу. Она вспомнила то чувство, когда пульс под её пальцами окончательно затих. Вспомнила Драко, который никогда не узнает, каким чудом они могли бы стать. Который никогда не увидит глаз того, кто должен был носить его фамилию. — Не сейчас…Рон, я не могу сейчас, — едва слышно произнесла она. Рон понял, что это не была обычная обида на его уход. Это было что-то гораздо более масштабное и жуткое. Что-то, что не касалось его, каким бы близким он ни пытался казаться. В этом уравнении боли для него просто не было места. Он был героем другой сказки, которая закончилась в тот момент, когда он трансгрессировал из леса в порыве злости. Он молча встал и отошёл в угол палатки. Уткнулся лбом в колени, закрыв лицо руками. Он вернулся, чтобы спасти их, но обнаружил, что спасать уже некого. Они медленно превращаются в тени. Гарри, вернувшийся с ведрами, видел это со стороны. Он видел сломленного Рона, окаменевшую Гермиону и чувствовал собственное бессилие. Он был единственным мостом между ними, но этот мост качался над пропастью. Он всегда думал, что Рон и Гермиона нечто большее чем друзья, он надеялся, что когда-то Рон решится и сможет признаться ей и она тоже ответит взаимностью. Даже тогда, в тот год обучения, когда он стал замечать за ней изменения, надежда все еще тлела в нем. Но сейчас было уже слишком поздно. Луну Лавгуд привезли в Мэнор. Её держали в сыром, холодном подвале, где время замирало между каплями воды, падающими с потолка. Драко спустился туда ночью, когда даже эльфы затихли. Он не должен был этого делать. В Мэноре было душно от присутствия Пожирателей и запаха страха, который, казалось, впитался в гобелены. Здесь, внизу, пахло только сыростью и старым камнем. Она сидела на полу, прислонившись спиной к мокрой стене и рассматривая свои босые ноги. Она не спала. На ней было то же платье, в котором ее забрали из поезда, теперь грязное и порванное. Луна выглядела хрупкой, её светлые волосы спутались, но взгляд оставался таким же странным и отстраненным, как в школьных коридорах. Она не удивилась его появлению. — Привет, Драко, — тихо сказала она. — У тебя в волосах много мозгошмыгов. Ты слишком много думаешь о том, чего не можешь изменить. Драко судорожно выдохнул. Его фамилия, его статус, его палочка, здесь всё это казалось бессмысленным. — Тебя кормят? — спросил он, и его голос прозвучал суше, чем он хотел. — Иногда, — Луна слегка улыбнулась. — Но здесь очень много тени. Знаешь, тени любят тех, кто грустит. Драко подошел ближе, вплотную к решетке. Он оглянулся, проверяя, нет ли хвоста, скрипнул зубами и быстро просунул сквозь прутья сверток с едой и флакон с восстанавливающим зельем. — Ешь. И спрячь флакон под солому, — прошептал он. — Помалкивай. Если Беллатриса узнает, что я здесь... — Она не узнает, — перебила она принимая еду, но не спешила есть. Она внимательно посмотрела, как смотрят на сложную задачу по нумерологии. — Она видит только то, что хочет. А ты… ты прячешься в своем замке внутри головы, правда? Драко замер. Его окклюменция, которой он так гордился, перед этой девчонкой казалась прозрачной. — Зачем ты это делаешь, Лавгуд? — прошептал он, впиваясь пальцами в холодный металл. — Зачем ты смотришь так, будто я еще… человек? — Потому что ты боишься, — она посмотрела ему прямо в глаза, и Драко на мгновение показалось, что она видит ту самую пустоту, которая образовалась в нём после Рождества. — Ты боишься, что та нить, которая связывает тебя оборвется. Она еще цела, Драко. Просто она стала очень тонкой. Почти невидимой. Драко почувствовал, как сердце пропустило удар. Она не произнесла имени, но это было и не нужно. Лавгуд всегда была слишком проницательна. — Думаешь она жива? — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить. Луна склонила голову набок, прислушиваясь к чему-то, доступному только ей. — Тебе нужно быть очень сильным. — Она никогда не должна оказаться тут, — Драко отшатнулся от решетки, словно обжегся. — Я не могу её защитить. — Можешь, — уверенно сказала Луна, начиная разворачивать сверток. — Ты просто пока не знаешь, на что способна любовь, у которой отняли всё. Драко ничего не ответил. Он развернулся и быстро пошел прочь, вверх по лестнице, подальше от этой девочки, которая видела его насквозь. Он ненавидел её за эту надежду, которую она в него вдохнула. Но той ночью, впервые за долгое время, он уснул не от истощения. Гермиона сидела на краю койки, снова глядя на свои ладони. За стенами палатки выл ветер, и этот звук казался ей единственным отражением того, что было внутри. Она не собиралась с силами, просто почувствовала, что достигла дна, где горя и слез больше нет. Наступила та странная, звенящая стадия, когда ты перестаешь чувствовать даже саму себя. Остается только голая логика. «Если я не встану сейчас, мы все сдохнем здесь, — подумала она, и эта мысль была лишена всякого пафоса. — И тогда всё, через что я прошла, всё, что я… потеряла… не будет иметь вообще никакого смысла». Она медленно поднялась. Ноги были ватными, но она заставила себя подойти к зеркалу. Из затертого стекла на неё смотрело серое, с запавшими глазами чужое лицо. Она взяла расческу и начала с силой распутывать колтуны в волосах. Зубья больно впивались в кожу головы, но эта физическая боль была ей даже приятна. Она возвращала её в реальность. — Хватит, — прошептала она своему отражению. Это не был призыв к подвигу. Это был приказ сломанному механизму продолжать работать. Гарри вошел в палатку, когда она уже застегивала куртку. Он остановился, глядя на её застывшее, почти масочное лицо. — Гермиона? Ты как? Она обернулась. В её взгляде не было блеска, только бесконечная, сухая усталость. — Мы зря теряем время, Гарри, — сказала она. Голос был тихим и странно плоским. — Нам нужно двигаться дальше. У нас есть работа. Гарри подошел ближе, пытаясь поймать её взгляд. — Тебе не нужно притворяться, что всё в порядке. Рон вернулся, мы можем еще немного… — Ничего не в порядке, Гарри, — перебила она его, и в её голосе сново прорезалась острая, ледяная нотка. — И никогда не будет. Но если мы будем сидеть здесь и ждать, пока нас найдут егеря, то единственное, что от нас останется это гора трупов и их победа. Я не собираюсь дарить ему еще и это. Она сделала шаг к нему, и в её глазах вспыхнул темный огонь. — Я хочу уничтожить то, что отобрало у меня всё. Каждую частицу его души, каждый крестраж. Я хочу стереть этот порядок из реальности не потому, что так правильно, а потому, что они лишили меня права на будущее. И если для этого мне нужно перестать плакать и превратиться в то, что они боятся… значит, так и будет. После этого разговора они снова начали разрабатывать план. Гарри чувствовал, что они топчутся на месте, и его единственной зацепкой оставался странный символ: треугольное око, которое он видел в книге «Сказки барда Бидля», оставленной Гермионе Дамблдором. Этот же знак был в книги о Дамблдоре, которую они украли из дома Батильды. — Это не просто каракули, — твердил Гарри, расхаживая по тесной палатке. — Этот знак был у Гриндевальда. Он был у отца Полумны. Мы должны узнать, что он значит. Возможно, это ключ. Гермиона, которая все еще была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, готовую разбиться от любого громкого звука, поначалу сопротивлялась. Она не верила в знаки, она верила в логику. Но даже её логика пасовала перед лицом их бессилия. К тому же, мысль о том, чтобы сменить обстановку, уйти из этого проклятого леса, где под каждой елью ей мерещилась её личная трагедия, была почти соблазнительной. Они трансгрессировали к холмам близ Оттери-Сент-Кэтчпоул. Дом Лавгудов высился над холмом, похожий на огромную черную шахматную ладью. Это было странное, нелепое строение, которое в обычные времена вызвало бы у Гермионы улыбку. Рон, отчаянно пытавшийся выслужиться перед Гермионой, первым пошел к двери. — Он всегда был... со странностями, — прошептал он, оглядываясь на друзей. — Но он добрый. Полумна всегда говорила, что он верит в то, во что никто другой не верит. Когда дверь открылась, на пороге появился Ксенофилиус Лавгуд. Он выглядел так, словно не спал несколько недель: волосы стояли дыбом, глаза бегали, а одежда была в пятнах. Он замер, увидев Гарри Поттера на своем пороге. В его взгляде промелькнул ужас, смешанный с безумной надеждой, которую никто из них тогда не смог расшифровать. — Мы пришли спросить о знаке, мистер Лавгуд, — сказал Гарри, делая шаг вперед. Они еще не знали, что Полумна в плену. Они не знали, что этот человек доведен до отчаяния, готов на всё чтобы вернуть свою дочь. Они просто вошли внутрь, ища ответы в сказках, пока реальность готовила им очередной удар. Когда Ксенофилиус Лавгуд начал рассказывать о втором брате и камне, который мог вызывать тени умерших, в комнате стало невыносимо тесно. Рон слушал с открытым ртом, Гарри подался вперед, завороженный идеей увидеть родителей, но Гермиона… Она застыла. Её пальцы, судорожно сжимавшие чашку с остывшим чаем из сосновых иголок, побелели. «Он повернул камень трижды в руке и перед ним появилась та, что он надеялся взять в жены, но которая умерла преждевременно...» Слова Лавгуда падали в её сознание, как раскаленные угли. До этого момента она была голосом разума. Она была той, кто твердил: «Это просто сказка, Гарри», «Смерть это финал». Но сейчас, в этой безумной башне, её рациональность дала трещину. Она не думала о Дамблдоре. Она не думала о своих родителях, чью память она стерла. Она думала о том, что если этот камень существует, она могла бы… хотя бы на мгновение… почувствовать его. Увидеть то, чему не суждено было открыться. Посмотреть в глаза, которые никогда не видели света. — Но она была печальна и холодна, — продолжал Ксенофилиус, не замечая, что Гермиона едва сдерживает порыв вскочить и закричать. — Она не принадлежала этому миру… Гермиона резко поставила чашку на стол. Звук получился слишком громким. — Это невозможно, — её голос дрожал, но в нём была не привычная уверенность, а отчаяние. — Смерть нельзя обмануть. Книги говорят… законы магии гласят… Она говорила это не для них. Она говорила это для себя, пытаясь замуровать ту страшную, черную надежду, которая только что подняла голову внутри неё. Если камень существует... значит, её жертва в лесу была не окончательной? Если Камень существует, может ли она вернуть то, о чем Малфой даже не успел узнать? — Но ведь это была бы не она, Гермиона, — тихо сказал Гарри, глядя на её бледное лицо. — Это была бы только тень. Гермиона посмотрела на него, и Гарри увидел в её глазах нечто похожее на безумие. — Тень это больше, чем ничего, Гарри, — прошептала она так тихо, что услышал только он. — Тень это больше, чем пустота в руках. В этот момент она поняла, что готова променять все знания мира, все крестражи и саму победу на этот проклятый булыжник. И это осознание напугало её. Она была готова сойти с ума ради призрака. Рон что-то спросил про мантию-невидимку, Лавгуд начал рисовать знак на пергаменте, а Гермиона сидела, глядя на свои пустые ладони. Когда Ксенофилиус, дрожа всем телом, признался, что Полумну забрали из-за его статей, и что он уже вызвал Пожирателей, время для Гермионы будто замедлилось. Грохот на лестнице, крики Селвина и Трэверса, всё слилось в один гул. Но даже в этот момент, когда смерть дышала им в затылок, Гермиона действовала с ледяной решимостью. Она знала, что если их поймают здесь, Гарри погибнет, а она... она никогда не вернется к Драко, как обещала. — Гарри, Мантию! Быстро! — скомандовала она и накинула ее на Рона. В тот момент, когда Пожиратели проломили пол заклятием, Гермиона схватила парней за руки. Она рассчитала всё до дюйма: прежде чем трансгрессировать, она на долю секунды позволила Селвину увидеть Гарри, чтобы Лавгуда не убили за ложный вызов, и тут же выдернула их из разрушающегося дома. Они приземлились в лесу, тяжело дыша и покрытые белой пылью. Рон что-то кричал, Гарри пытался прийти в себя, а Гермиона просто осела на землю. Её пальцы всё еще сжимали палочку так крепко, что суставы побелели. Она спасла их. Снова. Но внутри неё теперь пульсировала новая, страшная мысль: Воскрешающий камень. Если он существует, то вся её боль может быть исправлена. — Мы чуть не попались, — прохрипел Рон, садясь рядом. — Если бы не ты, Гермиона... Она даже не повернула головы. Его благодарность была ей не нужна. Ей хотелось тишины, в которой она могла бы обдумать не крестражи, а ту безумную надежду, которую Ксенофилиус заронил в её сердце. Она впервые в жизни ненавидела свои знания, потому что они кричали ей: «Это невозможно!». Но её израненное сердце шептало: «А что, если?..» Новость о том, что Гарри Поттера едва не поймали в доме Лавгуда, достигла Мэнора к вечеру. Драко стоял в тени коридора, когда Трэверс, ввалившись в холл, громко и злобно рассказывал Люциусу о случившемся. — Мы видели его, Люциус! Прямо перед носом! Девчонка вытащила их в последнюю секунду, подорвала пол-дома, — Трэверс сплюнул на ковер. — Опять эта грязнокровка. Если я её поймаю, я лично ею займусь, чтобы больше не шептала свои заклятия. Драко почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Каждое слово Трэверса было ударом под дых. Они были так близко. Она продолжала находиться в опасности и снова была на грани. Теперь егерей выпустили на охоту с новым рвением. За каждое упоминание имени Темного Лорда было Табу, а тем кто поймает преступников обещали золотые горы. Люциус, заметив сына, стоящего в тени, слегка прищурился. Его лицо оставалось маской вежливого интереса, но пальцы, сжимавшие набалдашник трости, чуть постукивали в немом предупреждении. — Значит, они живы и всё еще вместе, — холодно произнес Люциус Трэверсу, переводя быстрый взгляд на Драко. — Какая досадная... живучесть. Когда Трэверс ушел, Люциус подошел к сыну. В холле было темно, только редкие свечи бросали длинные тени на портреты предков. Они прошли в покои и Люциус заговорил. — Ты слышал? — тихо спросил отец.— Трэверс сказал, что она использовала заклятие подрыва. Очень... рискованно. Один дюйм в сторону и она бы похоронила себя под обломками вместе с ними. Драко не ответил. Он смотрел в темноту за окном, а его пальцы были крепко сцеплены и лежали на подоконнике. — Она делает то, что должна, — наконец выдавил он. — Она защищает Поттера. — Она защищает свою веру, Драко, — поправил его Люциус, кивнуа на егерей он продолжил, — Но посмотри на этих псов, охота стала жестче. Темный Лорд скоро узнает, что Поттер был в пределах досягаемости и он не простит еще одного промаха. Если её поймают не наши люди, если она попадет к Сивому или Долохову... Люциус замолчал. Он видел, как челюсть Драко сжалась так, что на лице проступили желваки. Это была та самая правда, которую они оба боялись произнести. Драко не мог защитить её в лесу. Он не мог дать ей еды, тепла или безопасности. Всё, что он мог это стоять в этом роскошном склепе и надеяться, что её ум окажется быстрее, чем алчность егерей. — Ты выглядишь так, будто хочешь броситься вслед за ними, — заметил Люциус, и в его голосе не было осуждения, только усталая горечь. — Я хочу, чтобы это закончилось, отец. Я хочу, чтобы мир просто перестал падать хотя бы на одну секунду. Чтобы я мог не бояться, что в следующую минуту кто-то принесет её голову как трофей. Люциус положил руку на плечо сына. — Мы все этого хотим. Но сейчас тишина твой единственный союзник. Пока нет новостей — она жива. Живи этой мыслью. Они стояли вдвоем у окна, глядя на темнеющий лес. Двое мужчин из рода Малфой, скованные клятвами и страхом, наблюдающие за тем, как мир вокруг них превращается в пепел, и молящиеся о том, чтобы этот пепел не стал единственным, что останется от тех, кого они любят.