Красный снег Мэнора

После визита к Лавгуду напряжение достигло предела. Гарри стал одержим Дарами Смерти, считая, что Воскрешающий камень, Бузинная палочка и Мантия это ключ к победе. Гермиона же, напротив, пыталась вернуть его к реальности и поиску крестражей, хотя внутри неё самой сказка о камне пульсировала незаживающей раной. В один из вечеров в лесу, во время очередного спора о Дамблдоре и его мотивах, Гарри в порыве чувств забыл об осторожности. — Волдеморт боится только одного..., — сорвалось с его губ. — Нет…, — только и успела прошептать Гермиона. Мир вокруг палатки мгновенно изменился. Она лишь прерывисто выдохнула, почти беззвучно, чувствуя, как защитные чары, которые она выстраивала неделями, лопаются, словно тонкое стекло. Координаты были выданы и тишину леса разорвал треск трансгрессии и грубые голоса. Из теней деревьев вышли егеря. Грубые, вонючие, с оскаленными зубами. Впереди шел Струпьяр, а за его спиной маячили фигуры других. Пока они не схватили их, Гермиона рванулась вперёд к Гарри. В её голове не было паники, под давлением окклюменции, которую она применяла для того, что бы запереть боль и любовь, царил ледяной, хирургический расчет. Она знала, что если Поттера узнают это будет означать для них только конец. Она ткнула палочкой в лицо Гарри и прошептала заклинание, от страха у неё дрожали пальцы, но голос остался твердым: — Stinging jinx! Эффект заклинания был мгновенным и ужасающим. Под действием её магии лицо Гарри начало меняться, превращаясь в воспаленный, неузнаваемый ком. Защищая его, она не думала о боли, которую причиняла ему. — Ого, какая прыткая девчонка! — прорычал Струпьяр, сбивая её с ног. Егеря начали потрошить их вещи. Её бисерная сумочка, их последнее убежище, была грубо вскрыта. Вещи посыпались на землю: книги, одежда, склянки. И вдруг среди хлама блеснуло холодное серебро. — Глядите-ка! — один из егерей вытащил меч Гриффиндора. Рубины на рукоятке вспыхнули в свете их палочек. — Это же гоблинская работа! За такую штуку Лестрейндж отвалит нам больше, чем Министерство за десяток магглорожденных. Струпьяр подошел к Гермионе, приподнял её за подбородок грязной и вонючей рукой, чувствуя её страх. — Ты ведь Грейнджер, да? Грязнокровка, которая бегает с Поттером. На фото в газете ты выглядела чище и симпатичней. Гермиона молчала, глядя сквозь него. Она почувствовала, как грубые веревки впиваются в запястья. Весь её план, всё её возвращение в строй разбилось о жадность и жажду крови этих нелюдей. — Грузим! — скомандовал Струпьяр. — В Министерство их везти глупо, повезем в Мэнор. Если это Поттер, а меч настоящий, то мы будем в золоте до конца дней. Слово «Мэнор» ударило её сильнее, чем любое заклятье. Поместье Малфоев. Место, которое в её размышлениях было крепостью, теперь будет их эшафотом. Перед глазами всплыло его красивое, холодное и аристократическое лицо и почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. «Пожалуйста, пусть его не будет дома. Пусть он будет где угодно, только не там», — билось в её голове, пока егеря грубо разворачивали их для аппарации. Их поглатило тошнотворное ощущение от скручивания пространства и всё исчезло в тёмном, рвущем на части вращении. Спустя секунду оно выбросило их на холодный гравий дорожки, ведущей к парадному входу поместья Малфоев. Их швырнули на холодный мраморный пол главного зала с такой силой, что звук удара тел о камень эхом разнесся под высокими сводами. Гермиона больно ударилась коленями, но даже не вскрикнула, она будто окаменела ожидая худшего. Рон, связанный по рукам и ногам, упал боком, старательно загораживая её своим плечом, словно даже в таком беспомощном состоянии пытался создать хоть какую-то преграду между ней и опасностью. Его дыхание было тяжелым и рваным, полным бессильной ярости. Гарри, чье лицо превратилось в багровое месиво из волдырей, едва шевелился, но в единственной видимой щелке глаза всё еще горела яростная, почти безумная воля к жизни. Гермиона осталась на коленях. Её пальцы, огрубевшие от лесных морозов, бессознательно скребли по холодному мрамору, словно пытаясь за что-то уцепиться. Она выглядела изможденной: серое лицо и мертвенная бледность, запавшие щеки, спутанные в колтун длинные, густые волосы в которых застряли обломки сухих веток. Её глаза, когда-то искрившиеся живым умом, теперь казались двумя провалами, полными безнадежности. Она смотрела прямо перед собой, но не видела пола, только лишь пустоту, которая стала её единственным спутником за эти месяца. — Не трогайте её! — прохрипел Рон, дергаясь в путах и пытаясь перекатиться так, чтобы окончательно закрыть её собой от стоящих над ними егерей. — Она ни при чем, слышите вы, мрази? Егерь грубо пнул его в ребро, заставляя замолчать, и в этот момент массивные двери гостиной распахнулись. В зал вошли те, кто правил этим местом. Драко шел чуть позади родителей. Его шаги были механическими, а лицо бледнее, чем обычно, напоминало восковую маску. Он еще не поднял глаз, всё еще пытался сохранить ту самую окклюменцию, которой учился годами. Но стоило ему переступить порог и услышать надрывный голос Уизли, как его щит дал первую трещину. Люциус шел впереди, и его трость звонко ударяла о мрамор. — Что здесь происходит? Кого вы приволокли в мой дом в такой час? Он вошел в центр зала первым, по-прежнему источая холодную, властную уверенность. Люциус не был окончательно списан со счетов, уважение Лорда к Нарциссе и положение Драко как «нового лица», режима удерживали его на плаву, позволяя сохранять авторитет среди Пожирателей и прочих мелких прихвостней. Однако за этим фасадом скрывался человек, который вел самую опасную игру в своей жизни: он притворялся покорным и ценным сторонником, пока внутри него зрела ледяная ненависть к существу, поставившему под удар его семью. Он остановился перед Гарри, рассматривая его с высоты своего роста. — Это Поттер?! — Его голос сорвался на высокой ноте, в нем слышалось лихорадочное напряжение. — Скажите же… это он?! Внутри Люциуса ледяной голос разума твердил: «Только бы не он. Только бы это была ошибка». Люциус Малфой давно сделал свой выбор, который был не ради чистоты крови, старинных устоев или власти, а ради единственного наследника. Он знал, на ком сошёлся клином мир его сына и видеть Гермиону Грейнджер здесь, на коленях в его доме, было его личным кошмаром. Если она погибнет здесь, то Драко умрёт следом, и род Малфоев прервётся не от руки Темного Лорда, а от горя. Люциус играл роль верного пса, чтобы выиграть время. Каждая его надежда на ошибку была как спасительный глоток воздуха. Однако внутри Люциуса все еще находилось два зверя. Один, помнящий старые догмы, на мгновение поддался искушению: если бы он всё еще был истинно верен системе, если бы он всё еще верил, что этот режим принесет их семье и роду процветание, сдать Поттера сейчас было бы огромным облегчением. Одним словом он мог бы вернуть себе место по правую руку от Лорда, упрочив положение сына. Эта мысль обожгла его, как старая, забытая страсть. Но второй зверь, который любыми силами пытался защитить свою семью, победил. Люциус Малфой больше не искал признания этой власти. Он понимал что если в этом зале сейчас подтвердят личность Поттера, Мэнор станет эпицентром финала и Лорд явится сюда не для того, чтобы наградить их, а чтобы окончательно превратить их дом, дом его предков, их драгоценное родовое поместье, в братскую могилу своих врагов, запачкав их руки кровью, которую уже не отмыть. Люциус замер, глядя на пленников, и его взгляд на долю секунды метнулся к Драко. — Ну же, Драко, — его голос стал тише, в нем прорезалась сталь. — Подойди. Посмотри на них. Мы должны быть абсолютно уверены. Ошибка будет стоить нам всего. В мыслях он продолжал лихорадочно искать способ не стать соучастником финала, в его голове мелькали варианты и планы того как им всем из этого выбраться. Как спасти сына, не дав девчонке погибнуть. И как спасти их всех, не дав убить Поттера. Нарцисса Малфой шла позади мужа, прямая и холодная, как лезвие меча. Её лицо было безупречной маской из камня, но сердце обливалось кровью. Для всех присутствующих она была хозяйкой Мэнора, величественной и недосягаемой, но под этим покровом билась тревога матери, которая видела, как рушится хрупкий мир её сына. Её мимолётный взгляд, быстрый, как вспышка молнии скользнул к Гермионе. «О Мерлин, она здесь…» Нарцисса заметила её изнеможденную бледность и как прерывисто Гермиона держит дыхание. Она смотрела на неё не как на врага или отчаянную героиню, а как на ту единственную, которую выбрал её единственный любимый сын. Живая? Целая? Сможет ли она выдержать то, что сейчас начнется? Нарцисса мгновенно захлопнула все люки своей души, превращаясь в ту самую неприступную, чистокровную ледяную леди, которую уважал сам Темный Лорд. Она знала, что сейчас любая тень сочувствия на её лице станет смертным приговором для всех них. Она стояла рядом с Люциусом, источая абсолютную, пугающую уверенность, но внутри она уже была готова наложить на егерей самое страшное проклятие рода Блэк, если они посмеют коснуться девочки без приказа. — Драко, — её голос прозвучал ровный и холодный. — Отец ждет. Посмотри внимательно, важно не ошибиться. В этом коротком распоряжении скрывалось гораздо больше: «Действуй. Я прикрою». Она знала, что сейчас начнется проверка его окклюменции, проверка его воли. И она молилась всем древним богам, чтобы Гермиона Грейнджер, не выдала их всех одним неосторожным взглядом. Он прошел последним. Тихо, почти неслышно, будто само его присутствие могло спровоцировать взрыв. Первое, что он увидел была она. Мир мгновенно сузился, перестали существовать Поттер и Уизли, исчезли егеря с их звериной вонью, померкли фигуры родителей. Осталась только Она, лежавшая на полу его дома в грязном бесформенном свитаре и сером потертом пальто на размер больше. Из-за этого она казалась еще более хрупкой, чем была. Он видел её грязные, спутанные локоны, те самые, которые он так любил перебирать в темноте их ночей. Её руки, впивающиеся в мрамор до белизны суставов в отчаянной попытке скрыть дрожь. Но добил его её расширенный, полный первобытного ужаса взгляд. Полный такой неистовой решимостью, что у Драко перехватило дыхание. В груди что-то оборвалось, будто сердце сорвалось и рухнуло в бездну. «Нет… нет, только не здесь. Только не так». Его безупречная белая комната, которую он возводил годами, треснула с оглушительным внутренним звоном. Драко почувствовал, как сердце ударило в ребра слишком сильно и громко. Ему казалось, что этот грохот эхом разносится по всему залу, выдавая его с потрохами перед каждым присутствующим. Гермиона же смотрела прямо на него. Он сделал шаг ближе и его ботинки глухо стукнули по мрамору. Он посмотрел на Поттера, и даже сквозь ужасные волдыри и отек, узнал его. По линии челюсти, по упрямому дыханию, по самому магическому фону, который невозможно было спрятать за Жалящим заклятием. Но важнее было другое: он видел, как Гермиона одним взглядом безмолвно умоляла его. Не выдавай. Прошу. Драко чувствовал, как за его спиной Люциус и Нарцисса замерли в ожидании, превратившись в два каменных изваяния и он кожей ощущал их поддержку. Они защищали его, они были готовы лгать вместе с ним до самого конца. Они были вместе с ним, против всего мира. Внезапно тишина, в которой Драко пытался удержать реальность, была разорвана в клочья. Беллатриса ворвалась в комнату так, будто ветер снес дверь с петель. От её присутствия даже тени в углах зала словно ожили и сжались, а по коже пленников пополз липкий страх. Она не вошла, она ввинтилась в пространство, принося с собой запах безумия и старой темной магии. — ГДЕ лицо мальчишки?! Дай посмотреть!!! — её визгливый голос ударил в потолок. Охотники, испуганно пятясь, подтолкнули Гарри вперед. Беллатриса почти ткнулась лицом ему в щёку, её грязные черные, кучерявые волосы рассыпались по его плечам. — Мерзость какая… но шрам… Где шрам?! — она вглядывалась в багровую, воспаленную плоть с жадностью стервятника. Нарцисса за спиной Драко напряглась, превратившись в натянутую струну. Люциус вытянул шею, как хищная птица, балансируя на грани между надеждой на избавление и ужасом перед разоблачением. И тут Беллатриса резко, с животной грацией, повернулась к племяннику: — ДРАКО! Её глаза, как безумные черные дыры впились в него. — Ну-ка… посмотрим. Это правда Поттер? Или наши друзья-егеря решили подсунуть нам свинью в мешке? Она мертвой хваткой вцепилась Гарри в волосы и с силой дёрнула его голову вверх. Гарри хрипло выдохнул от боли. Рон зарычал, попытался рвануться к ним, но снова получил удар сапогом в бок. Гермиона истерично, с надрывом втянула воздух, и этот звук стал для Драко сигналом к казни. — Драко, ну же — снова сладко, почти ласково позвала Белла. — Подойди. У тебя глаз острый. Ты ведь так внимательно следил за ними в школе… или я ошибаюсь? Ты ведь не подведешь свою любимую тетушку? Он подошёл. Медленно. Так медленно, как будто каждый шаг по мрамору был шагом в пропасть, на дне которой его ждала только кровь. — Ну? — Беллатриса нависла над ним, обдавая запахом сырости и безумия. — Поттер? Драко наклонился вперёд. Он стоял так близко к Гарри, что чувствовал жар от его воспаленной кожи. Смотря на Поттера внешне он выглядел как застывшее, ледяное спокойствие чистокровного волшебника. Внутри же него, был только холодный страх и первобытный ужас. Его окклюменция дрожала и стонала, как плотина под напором весенней паводка. Стены в его голове покрывались трещинами, сквозь которые сочилось некотролируемое отчаяние. — Он…, — Драко сглотнул, и этот звук показался ему громче пушечного выстрела. — Лицо слишком сильно повреждено. Я не уверен. Может быть, это он, а может, и нет. Я не могу подтвердить личность. Беллатриса прищурилась, её лицо исказилось в гримасе подозрения. Она медленно перевела взгляд с изуродованного Гарри на Гермиону, которая сидела неподвижно, как мраморное изваяние. — Не уверен? — прошипела она, обходя Драко кругом, словно хищник и вдруг, — Погоди-ка…, — голос Беллатрисы разрезал пространство, как бритва, а её глаза загорелись безумием. Она больше не смотрела на Поттера. Она смотрела на вещи, которые егеря притащили вмести с ними. Среди барахла блеснуло серебро. Меч Гриффиндора. — Откуда…, — прошептала Беллатриса, и её лицо исказилось в гримасе неописуемого ужаса и страха. — Откуда это у вас?! Вы были в моем сейфе?! Беллатриса перевела яростный, мечущийся взгляд по пленникам и, наконец, её зрачки сфокусировались на той, кого она ненавидела больше всего. На той, кто был воплощением всего того, что она презирала. — А это что за паршивая грязнокровка?! — взвизгнула она, и в этом крике послышалось предвкушение кровавой игры. Палочка взлетела вверх коротким, хищным жестом. Белла ударила заклинанием без слов. Оно было резким, как удар плети. Гермиона не успела даже выставить связанные руки, её отбросило назад, и она тяжело ударилась плечом о холодный мрамор и глухо застонала, сворачиваясь клубком на полу. Драко, не думая, сделал шаг вперёд. Это был не расчет, не план, а скорее инстинкт, древний и мощный, как сама магия. Он почти бросился к ней, готовый закрыть, вырвать, уничтожить любого, кто причинит ей боль. Люциус перехватил его запястье мёртвой хваткой. Пальцы отца впились в кожу Драко, как стальные кандалы. Он притянул его к себе, его губы почти касались уха сына. — Стоять, один лишний жест и вы оба сдохнете. И мы с матерью тоже. Ты этого хочешь? Хочешь смотреть, как её горло перерезают прямо сейчас? Этот шепот был страшнее крика Беллатрисы. Это был голос реальности, который пригвоздил Драко к месту. Он чувствовал, как пульс отца бьется в унисон с его собственным и в этой хватке было всё: мольба, предупреждение, и жестокая правда их положения. — Парней в подвал! — взвизгнула Беллатриса, вращая безумными глазами. — А девчонку оставьте мне. У нас будет… дамский разговор. — Нет! — закричал Рон, пытаясь вырваться из рук егерей. — Возьмите меня! Меня! Драко почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Люциус сжал его руку еще сильнее, до хруста костей. Он видел, как егеря волокут Уизли и изуродованного Поттера к дверям подвала. Он видел, как один из них напоследок еще раз ударил Уизли по лицу. Но самое страшное было то, что Беллатриса заговорила с ним. — Драко, дорогой, — пропела она, не оборачиваясь. — Ты ведь останешься? Ты поможешь тетушке узнать правду? Драко стоял, не в силах шевельнуться. Нарцисса сделала полшага вперед, закрывая собой Драко от любопытных взглядов егерей, её лицо оставалось маской, но пальцы судорожно сжимались и разжимались. В этот момент Гермиона медленно подняла взгляд. Она не смотрела на Беллатрису, которая уже кружила над ней. Сквозь спутанные волосы она нашла его глаза и смотрела прямо в них. В ее взгляде была титаническая, невозможная просьба. «Не смей выдавать себя ради меня. Если ты умрёшь, то зачем всё это?» Драко застыл, скованный рукой отца и этим взглядом. В ту секунду он понял, что его любовь это не только желание защитить, но и страшная необходимость стоять и смотреть, как её пытают, пока он не придумает как им из этого выбраться. Это было самое извращенное, самое горькое осознание в его жизни. Беллатриса толкнула Гермиону, наваливаясь сверху. — Рассказывай мне, грязнокровка… Что вы еще взяли из моего сейфа?! — Мы ничего не брали…, — голос Гермионы был хриплым, надломленным, но в нем всё ещё чувствовалось то самое упрямство, которое Драко когда-то ненавидел, а теперь боготворил. — Это копия… мы нашли её… — ЛОЖЬ! — Визг Беллатрисы ударил по барабанным перепонкам. — Ты лжешь мне! Гоблинское серебро не бывает копией! Беллатриса снова склонилась над Гермионой, её пальцы запутались в каштановых волосах, дергая голову девушки назад. — Ну что, грязная девчонка, — протянула Беллатриса, наклоняясь почти вплотную. Её голос, вязкий и ядовитый, обжег кожу Гермионы. — Посмотрим, что у тебя в голове. Гермиона попыталась отодвинуться, но связанные руки лишили её опоры. Она лишь сильнее вжалась в холодный камень, чувствуя, как пыль забивается в легкие. Дыхание стало рваным и прерывистым, ее губы дрожали. Это был не только страх, но и отчаянная попытка собрать остатки своей воли в один кулак. Белла растянуто и безумно улыбнулась. Она не собиралась искать информацию осторожно, она собиралась выжечь её мозг. — Legilimens! Беллатриса Лестрейндж ворвалась в разум Гермионы не как вор, а как варвар-завоеватель. Она крушила всё на своём пути, вырывая с корнем нежные нити памяти. Но Гермиона не была беззащитна, её окклюменция, выкованная в бесконечных бессонных ночах и ледяных лесах, стояла чёрной цитаделью. Это не имело ничего общего с теми хаотичными попытками, которым Гарри безуспешно пытался научиться у Снейпа. Ещё на шестом курсе, когда бледный и затравленный Драко,в один из редких моментов их встреч признался ей, что ментальные щиты это всё, что отделяет его от бездны, она подумала о том, что возможно ей тоже понадобится эта броня. Его едкие, бесценные пометки на полях её записей по менталистике стали прочным фундаментом. Остальное довершили месяцы практики в палатке, когда она, не в силах уснуть от страха и холода, а затем горя, раз за разом упорядочивала собственный разум. Её сознание не было просто нагромождением образов, оно стало Библиотекой. Огромные стеллажи из тёмного дерева уходили в бесконечную высь, где вместо потолка клубился густой туман. Она методично расставляла воспоминания по отделам, защищая самые ценные тома сложными шифрами и ложными секциями. Стены из обсидиана, окружавшие эту внутреннюю библиотеку, встречали каждый удар Лестрейндж ледяным сопротивлением. — Ах, а она… сопротивляется! — взвизгнула Белла в реальности. — Грязная мразь СМЕЕТ МНЕ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ!!! Беллатриса нанесла удар такой магической мощи, что обсидиановая стена не просто треснула, а взорвалась сотнями острых осколков. В сознание Гермионы ворвался ледяной ураган безумия, снося тяжелые дубовые двери библиотеки. Стеллажи задрожали, а книги, которые Гермиона хранила в «Отделе общей памяти»: Хогвартс, уроки, лица друзей, начали падать на пол, раскрываясь под напором чужой воли. Гермиона все еще пыталась подкидывать ей безобидные картинки, но Беллатриса уже неслась по центральному проходу, сметая всё на своем пути, стремясь добраться до Запретной секции. Драко, стоявший напротив, почувствовал этот момент почти физически. Он увидел, как напряжение в теле Гермионы сменилось ужасающей податливостью, а её взгляд наполнился таким животным страхом, что у него самого перехватило дыхание. Он понимал, что её щиты вскоре упадут под натиском сильного легилимента. Беллатриса, издав гортанный, торжествующий вопль, нанесла еще один удар чистым, концентрированным безумием своей магии. Она не просто ворвалась внутрь, она обрушила потолок её ментальной библиотеки. Двери Запретной секции дрогнули и сорвались с петель. Гермиона почувствовала, как её внутренний порядок превращается в кровавый хаос. Сокровенное хлынуло наружу: страницы воспоминаний вырывались с корнем, кружась в воздухе, словно раненые птицы. Но на этот раз ярость Беллы была настолько велика, что границы между разумом и реальностью истончились до предела. Воздух в центре зала Мэнора внезапно загустел, став холодным и липким. Прямо над распростертой Гермионой начал соткаться серебристый, светящийся туман, пропитанный её немым криком и пульсирующей болью. Беллатриса, издав торжествующий клич, вцепилась в первый попавшийся фолиант, который Гермиона пыталась защитить больше всего. Магия допроса, перегруженная тёмной силой Лестрейндж, вышла из-под контроля: воспоминание не осталось в голове мучительницы. Оно материализовалось в пространстве зала, становясь видимым для каждого. Из серебристого миража начали проступать отчетливые очертания зимнего леса. Все присутствующие: егеря, замершие в углу, Нарцисса, Люциус и Драко увидели его. Тяжелые, мокрые хлопья падали на плечи Гермионы. Она выглядела изможденной, прозрачной, как пергамент, но её глаза… в них горело то, чего в этом зале не видели уже много лет. Она подняла дрожащую руку к животу. — Diagnosticare… Серебристый луч неуверенно, неровно, будто сама магия чувствовала её страх прошёл по воздуху. И в ту же секунду перед её животом вспыхнула маленькая звёздочка света. Пульсация. Одна. Потом вторая. Тук. Тук. Тук. Тук. Ударилось сердце, но не её. Другое. Маленькое, частое, невероятно быстрое сердцебиение. Снежинки вокруг закружились быстрее, словно откликнувшись на новую магию, на новую жизнь. Драко почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Весь мир вокруг него перестал существовать. Остался только этот призрачный свет и это биение. Его кровь. Его продолжение. — Гарри… я… я беременна, — выдохнула Гермиона в воспоминании. Гарри Поттер, бледный и печальный, обнял её. — Мы справимся, — прошептал он. — Ты не одна. Гермиона закрыла глаза, и снежинки над её головой в воспоминании вспыхнули неземным серебром, словно сама магия праздновала этот момент. — Это… часть будущего. Часть… его. Воспоминание оборвалось внезапно. Серебристый туман не просто рассеялся, а опал на холодный мрамор грязными хлопьями, оставляя после себя удушливый запах гари и металлическое послевкусие крови во рту. В зале повисла мертвая тишина. Такая бывает только на пепелище, когда огонь уже всё сожрал, и остался лишь едкий, лишающий кислорода дым. Нарцисса Малфой стояла, прижав руку к губам, будто пытаясь затолкнуть обратно в горло крик, который мог их всех погубить. Её пальцы дрожали, впиваясь в собственное лицо. Глаза, всегда холодные и непроницаемые, сейчас были полны нечеловеческого ужаса и внезапного, ослепляющего осознания. Она была матерью. Она поняла всё в ту же секунду, когда увидела сияние магии в снегу. Эта девочка носила её внука. Последнего из рода Малфоев. Живое будущее, которое сейчас лежало сломленной куклой у ног безумной палачки. Люциус Малфой сжал кулаки так, что кожа на суставах лопнула, окрашиваясь багровым. Его лицо превратилось в маску из чистого, мертвого гранита. Он не смотрел на Гермиону, он видел только Драко. Он видел, как мир его единственного сына только что был стерт в порошок на его глазах. Если Драко сделает хоть один вдох в сторону Беллатрисы, Мэнор станет их общей могилой. Люциус кожей чувствовал, что сын на грани взрыва. Еще секунда и Драко кинется на тетку голыми руками, подписывая им всем смертный приговор. Драко не дышал. Его мир, который он так старательно защищал за стенами окклюменции, раскололся пополам и рухнул в бездну. Он видел её волосы в снежинках снега и как она гладила свой живот, защищая их общую тайну. То, как её глаза засияли в ту секунду, когда она впервые осознала себя матерью его ребёнка. В его ушах всё еще звенело это «Тук. Тук. Тук». Звук жизни, о которой он не смел даже мечтать. Он смотрел на Гермиону, на её грязные, спутанные волосы, на её связанные руки и видел в ней не пленницу или героиню. Он видел в ней женщину, которая в одиночку, в ледяных лесах, несла в себе его мир. Внутри него всё выло от желания рвануться к ней, закрыть собой, выжечь этот зал до основания. Люциус почувствовал, как пол под ногами начал вибрировать от сдерживаемого крика сына. — ДРАКО. ВОН. Немедленно! — рявкнул Люциус. Его голос ударил по залу, как хлыст, взрывая тишину. Беллатриса вскинула голову. Её лицо было искажено гримасой дикого экстаза и ярости, губы дрожали в безумном оскале. Она тяжело дышала, наслаждаясь запахом чужой агонии. — ЧТО?! Пусть он смотрит! — взвизгнула она, размахивая ножом. — Пусть видит, как мы вырезаем гниль! Пусть вдохновляется триумфом чистоты над этой… мерзостью! Беллатриса уже была за чертой. Она будто и забыла зачем вообще начала все это. Ничего не вызвало в ней жалости, только новую волну ядовитой, исступленной ярости. Она наклонилась к Гермионе, и с силой впилась ногтями в её плечи. — Рассказывай мне, маленькая дрянь! Что это за ублюдок?! — Беллатриса нависла над ней, её лицо было в дюймах от лица Гермионы. — От кого ты притащила этот плод?! От Поттера? Или от этого рыжего недоноска, который так выл в дверях? Кто из них осквернил тебя, прежде чем ты попала в мои руки?! Она резко вскинула голову, обводя безумным взглядом лестницу, ведущую в подвал, куда только что утащили мальчишек. — О, я представляю, какое дегенеративное отродие вы собираетесь явить на свет! Гермиона молчала, стискивая зубы так, что послышался хруст. Она знала, что если Беллатриса заподозрит хоть тень Малфоевской крови в этом ребенке, весь род будет вырезан до рассвета. — Драко! Я сказал тебе выйти вон! — Люциус шагнул вперед, загораживая Драко своим телом, становясь живым щитом между сыном и бездной. — Я не хочу, чтобы мой сын, чистокровный наследник Малфоев, слушал это. Омерзительные тайны жизни грязнокровки, подробности её случек с отребьем, не для ушей моего сына! Уведи его, Нарцисса! Это были слова лоялиста, слова фанатика, но в них пряталась отчаянная, почти смертельная попытка спасти Драко от него самого. Гермиона медленно подняла взгляд на Люциуса. Её глаза были застланы пеленой боли и горькими слезами, но в этом взгляде, который длился пару секунд, Люциус прочитал отчетливую, выжигающую душу благодарность. Она молчала о Драко. Даже когда её душу вывернули наизнанку перед всеми, она защищала его. Беллатриса хохотала упиваясь унижением жертвы, снова выкрикнула: — От кого ты притащила этого ублюдка, маленькая мразь?! Я спашиваю!! Гермиона медленно приподняла голову и на секунду её мутный, полный слез и боли взгляд нашел глаза Драко. Она едва заметно, качнула головой и горькие слезы потоком хлынули из её глаз. Это было признание и это было прощание. Потом повернула лицо и посмотрела прямо в безумные глаза Беллы и прошипела каждое слово, вонзая его в сердце Драко, как ржавый гвоздь: — ЕГО. БОЛЬШЕ. НЕТ. В комнате стало так холодно, что на окнах мгновенно проступил иней. Драко Малфой стоял, как будто его сделали из камня, но этот камень дрожал. Его губы были сжаты до крови. По спине пробежала судорога. Он боролся со всем: с тем, что она была беременна, с тем, что он не знал, с тем, что их ребенка, единственного чистого существа в его жизни, больше нет. И с тем, что его собственная кровь сейчас будет осмеяна его тёткой. Нарцисса, до этого пытавшаяся разглядеть Гермиону, почувствовала, как внутри неё что-то с грохотом рухнуло. Гордость Блэков, всегда такая холодная и надменная, вдруг отозвалась в ней жгучей, болезненной солидарностью. В её глазах стоял смертельный ужас: она только что услышала о смерти своего внука. Своего продолжения. Стоявщий рядом Люциус не шевелился, но его мир превратился в пепел. Его тошнило от самого себя, от этого дома. Он понимал, что все его желание чистоты крови, не стоит и капли той серебристой магии, что он только что видел. Сын сломлен, пронеслось в его голове. Плечи Драко затряслись в страшной, тихой судороге. Магия начала искрить на кончиках пальцев, угрожая снести стены Мэнора. — Значит, его больше нет? — безумно прошипела Беллатриса, не замечая ничего вокруг . — Как жаль… Я бы с удовольствием посмотрела, какого цвета у него кровь. Но раз он сдох… значит, ты просто бесполезная, грязная подстилка! CRUCIO! — ХВАТИТ! — Нарцисса внезапно сорвалась с места. Она вцепилась в плечо Драко с такой силой, что её ногти вошли в его плоть. — Мы проверим пленников в подвале! Люциус, займись егерями! Драко, со мной! Она буквально потащила сына прочь. Люциус шагнул вперед, закрывая их собой от безумного взгляда сестры, принимая на себя роль холодного исполнителя, пока внутри него всё кричало от ненависти к Беллатрисе. Нарцисса чувствовала, что тело сына каменеет, будто она тащит глыбу за собой. Его глаза были пустыми и лишенными жизни. Он находился в шоковом состоянии и позволил матери тащить себя к дверям, но его душа осталась там, на полу, рядом с женщиной, которая только что объявила миру о смерти их ребенка. Они исчезли за дверью. И в ту же секунду первый, настоящий, разрывающий легкие крик Гермионы Грейнджер заполнил Мэнор. Но Драко его не слышал, в его голове звучало только одно, бесконечное и страшное биение сердца, которое больше никогда не повторится. В подвалах было холоднее, чем наверху. Этот холод исходил не просто от камня, он был от впитавшейся в него памяти того, что когда-то здесь уже кричали сотни других, и эти стены впитывали их ужас, как губка. Драко не дошёл до решёток, он сорвался раньше. Он буквально споткнулся о собственные ноги, у него словно разом вырезали все кости. Он бросился вперёд, наощупь нашёл стену и будто у него выдрали позвоночник, сполз по сырому камню вниз. Колени с глухим костяным стуком ударились о пол. Горло сжал спазм такой силы, что в глазах потемнело. Его мгновенно вывернуло резкой, сухой, обжигающей внутренности судорогой тошноты. Он стоял на четвереньках в грязи, в этой вонючей пыли подземелья, и его рвало желчью и собственной невыносимой болью. Горло раздирал хрип, похожий на предсмертный стон раненого зверя. Он захлебывался, не в силах даже вдохнуть, пока желудок снова и снова скручивался в тугой узел, пытаясь исторгнуть из себя всё то горе, которое не помещалось внутри. Это было предельное, омерзительное унижение. Наследник Малфоев, всегда безупречный, всегда застегнутый на все пуговицы, сейчас содрогался в конвульсиях в собственной рвоте под взглядом Поттера и Уизли. Его пальцы, испачканные в слизи и каменной крошке, судорожно скребли по полу, оставляя кровавые следы. Ногти с хрустом ломались о гранит, но он не чувствовал. В голове, перекрывая звук рвотных позывов, набатом всплывало одно и то же. «Её руки на животе. Искра. Тук. Тук. Тук. Его.Больше.Нет». Воздуха не было. Грудь ходила ходуном, рёбра гнулись и трещали, словно кто-то невидимый сжимал их снаружи огромными железными тисками. Каждый вдох был как будто он глотал куски битого стекла. Гермиона кричала наверху. Звук пробивался сквозь потолок, тонкий и острый, как тупая игла, прошивающая его мозг насквозь. Потом она замолчала. И эта внезапная, вакуумная тишина была в тысячу раз хуже самого страшного крика. Она означала либо обморок, либо небытие. Тишина означала, что Беллатриса нашла способ заставить её замолчать. За решёткой подвала кто-то резко шевельнулся. — Малфой?.. — голос Поттера прозвучал хрипло, надтреснуто. Он и сам не сразу понял, спросил ли он это вслух, или это его собственный страх обрел голос. Прижимаясь лицом к прутьям, пытался разглядеть в полумраке того, кто только что рухнул на колени по ту сторону. Драко поднял голову, и это было зрелище, от которого можно было сойти с ума. Лицо было мертвенно-серое, залитое потом и слезами, по подбородку текла вязкая нить желчи, смешанная с кровью из прокушенной губы. Взгляд был нечеловеческим: зрачки расширились так, что радужки почти не осталось, в них плескалось чистое, неразбавленное безумие. Он попытался сделать вдох, но из груди вырвался только свистящий, булькающий звук. Воздух Мэнора стал ядом. Каждый глоток выжигал легкие, потому что в этом воздухе всё еще висел крик Гермионы. Он задыхался. Его воротник был расстёгнут, пальцы впились в горло, раздирая кожу в кровь. Ему казалось, что на шее затянута невидимая удавка, которая с каждым молчанием наверху становится всё туже. Пальцы дрожали так сильно, что он не мог ими управлять. Он вцепился в каменный пол, раздирая кожу в кровь, словно этот холодный камень был единственным, что еще удерживало его в реальности, не давая распасться на куски прямо здесь, во мраке. Он сорвался на тихий, захлебывающийся вой, ударив кулаком в стену. Звук удара был жалким по сравнению с тишиной, которая теперь царила наверху. Нарцисса спустилась вслед за ним почти сразу. Она шла медленно, пугающе ровным шагом, будто под её ногами был не грязный пол подземелья, а шелка светских раутов. На полдороги она коротко, хирургически точно взмахнула палочкой. Воздух вокруг стал вязким, звук словно обрел вес и осел на камни. — Заглушка, — ровно сказала она. — Наверх не дойдёт. Её не волновало, что услышат те, кто заперт в клетках. Ей было плевать на плеников и Поттера. Сейчас в её мире существовал только один человек, тот кто умирал прямо перед её глазами. Она подошла ближе и посмотрела на сына. Драко Малфой, наследник великой фамилии, тот самый мальчик, которого она чуть ли не с колыбели учила стоять идеально прямо, сейчас был похож на выброшенное на берег раненое животное. Он стоял на коленях в пыли, вперемешку с собственной рвотой и грязью, судорожно вцепившись руками в холодный камень, словно пытался вырвать его из основания Мэнора. Его плечи тряслись в страшном, рваном ритме. Он пытался вдохнуть и не мог. Его легкие будто отказывались принимать воздух этого дома, пропитанный криками и смертью. — Драко, — сказала она тихо. В этой тишине было больше ужаса, чем в любом крике. — Соберись. Он дернулся, попытался открыть рот, но вместо слов из груди вырвался лишь клокочущий, захлебывающийся хрип. Гарри, прижавшись лицом к холодным прутьям решётки, видел его профиль. Лицо Драко стало белым до синевы, глаза были зажмурены с такой силой, что на веках проступили лопнувшие капилляры. Рядом в вязкой полутьме сидели Рон и Луна, Оливандер с выгоревшим, мертвым взглядом и гоблин, угрюмо вжавшийся в угол. Весь подвал превратился в одну огромную, пульсирующую рану. Все молчали, боясь спугнуть этот запредельный момент чужого краха. Драко повел плечом, как будто его ударили хлыстом по обнаженной плоти. — Я не могу…, — выдавил он наконец. Голос был сорван, вместо него из горла выходил лишь хриплый шепот, полный чистой, неразбавленной боли. — Чёрт… как же больно… Мама, как же больно…внутри всё горит… Он ловил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, едва не захлебываясь собственным дыханием и захрипел снова. Нарцисса резко присела рядом, не боясь испачкать подол дорогого платья в этой грязи. Она стальными пальцами схватила его за подбородок, заставляя развернуть лицо к себе. В её глазах, обычно бесстрастных, как зеркала, сейчас горело что-то первобытное. Паника, почти звериная, скрытая за тонкой вуалью малфоевской выдержки. Но голос её оставался по-прежнему ровным, ледяным, ввинчивающимся в его сознание. — Ты должен. Прямо сейчас. Немедленно. Она знала, что если он не встанет сейчас, он не встанет уже никогда. Он качнул головой, и это движение было похоже на предсмертную агонию. — Она была беременна, — выдохнул он. Звук этого признания был таким тяжелым, будто слова вырывали из него вместе с мясом и жилами. — Ты понимаешь, мам? Ты понимаешь?.. Она была беременна…Она носила моего ребёнка… Его голос окончательно сорвался, превращаясь в сухой хрип. — Из-за меня. Из-за меня… из-за того, что я трус она его потеряла… ребёнка… Я убил его. Я убиваю её прямо сейчас… каждую секунду… я… Это я… Я её убиваю… Я сам… Драко снова согнулся пополам, упираясь лбом прямо в грязный камень, и тихо завыл на одной ноте. Это не был человеческий плач. Это был звук распадающейся души. Мысли о том, что она была одна в холодном лесу, плакала, оплакивая то, что они потеряли, пока он пил коллекционное вино в теплом Мэноре и строил из себя идеального слугу, уничтожали его. Его сжигала адская агония от того, что его будущее умерло в одиночестве, под звуки падающего снега, в то время как он даже не знал о его существовании. Гарри прижался к холодным прутьям решётки так сильно, что железо впилось в лоб. Рон бросил на него короткий, ошарашенный взгляд. В его глазах застыло неверие, смешанное с ужасом. Луна замерла, её огромные глаза округлились, став похожими на два пустых зеркала, в которых отражался этот крах. Оливандер в тени закрыл глаза и шевелил губами, будто молился за душу, которая прямо сейчас горела заживо. — О ком он?.. — прошептал Рон, и его голос дрогнул от осознания невозможного. Гарри лишь сильнее сжал зубы. Он и так уже знал больше, чем хотел. Он видел ту вспышку в снегу, он слышал то биение сердца, которое теперь стало их общим проклятием. Драко продолжал, не слыша никого, не видя ничего, кроме кровавого тумана перед глазами. — Я убью её, — сказал он, и в этом голосе не осталось ничего человеческого, только мертвый, арктический холод. — Я клянусь… я убью её, эту… эту сумасшедшую тварь. Она будет… я вырежу ей сердце. Она тронула моё… она уничтожила… Слова захлебнулись в горле, превратившись в горький спазм. Он снова опустился лбом на холодный, грязный камень, и звук этого удара отозвался в пустоте подвала. Его пальцы сжались в кулаки до отчетливого жуткого хруста. Внутри него всё, что держало его годы, все стены окклюменции, все уроки Люциуса и Снейпа, всё ледяное железо выдержки, треснуло одновременно, рассыпаясь в острый прах. Его выжигало изнутри чёрным, невидимым пламенем. Это была не просто боль. Это была экзекуция, когда с живых нервов медленно, слой за слоем, обдирают кожу. В его груди, прямо под рёбрами, всё ещё билась чья-то чужая, фантомная, уже не существующая жизнь, которую он только что увидел в воспоминании. Это разрывало его сердце на тысячи мелких, безнадежных осколков. Этот удар стал единственным звуком, который смог пробиться сквозь гул крови в его ушах. Резкий, сухой щелчок кожи о кожу эхом отразился от влажных стен, заставив тишину в подвале вздрогнуть. Нарцисса ударила его по щеке. Не так как это, в редких случаях, делал Люциус с провинившимися, без желания подчинить или наказать. Это была хирургическая мера, попытка вернуть его к жизни, когда сердце уже остановилось. Мир Драко чуть-чуть сфокусировался. Кровавая пелена перед глазами на мгновение истончилась. — Смотри на меня, — приказала она. Он поднял на неё глаза. В них было столько голой, выпотрошенной боли, столько дикого, нечеловеческого отчаяния, что Гарри, видевший смерть в лицо десятки раз, машинально отпрянул от решётки. Этот взгляд был несовместим с жизнью. Нарцисса выдержала его, не моргнув, хотя внутри неё всё кричало от желания прижать его голову к своей груди и завыть вместе с ним. — Ты имеешь право ломаться, — сказала она тихо, и в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. — Но не сейчас. Понял? Не сейчас. Драко попытался что-то возразить, его израненные губы судорожно дёрнулись, но мать не дала ему уйти обратно в спасительную тьму безумия. Она встряхнула его, удерживая на самом краю. — Ты хочешь её спасти? — её голос стал острым, как скальпель. — Ты хочешь когда-нибудь иметь хотя бы призрачный шанс всё исправить? Ты хочешь, чтобы у вас вообще было будущее? С ней или без неё, но живое? Она сжала его подбородок ещё сильнее, почти до боли, заставляя его смотреть прямо в её ледяные, ясные глаза. — Тогда ты встанешь. Вдохнёшь. И закроешься. — Я не могу…, — повторил он. Этот голос принадлежал не мужчине и не магу, а маленькому, потерянному ребенку, который только что увидел, как умирает весь его мир. — Я не могу, мама...,— повторил он, срываясь на детский плач. — Можешь, — жёстко, как удар гильотины, отрезала Нарцисса. — Потому что ты Малфой. Потому что ты Блэк. Потому что когда люди нашего рода падают, они не имеют права при этом шуметь. Мы падаем молча. В её голосе мелькнуло что-то сухое, почти жестокое, та самая наследственная беспощадность, которая веками помогала их семьям выживать в аду. — Ты будешь страдать потом. Всю оставшуюся жизнь. Ты вырвешь себе сердце, ты сойдёшь с ума, ты умоешь от этой боли, но потом. А сейчас ты будешь работать. Драко замер. Её слова ввинчивались в него, вытесняя агонию железным холодом долга. Нарцисса выпрямилась, не отпуская его взгляда, и в этом подземелье, среди пленников и грязи, она выглядела как королева на эшафоте. Он выдохнул резко. Словно слова матери попали в какую-то старую, с детства вбитую в нервы кнопку. Генетический код Блэков и Малфоев сработал как предохранитель в перегретом механизме. Гарри видел сквозь прутья, как это происходит. Видел, как по лицу Драко проходит волна: ярость, парализующая боль, дикая, чёрная ненависть. Всё это никуда не исчезло, не испарилось, а просто… ушло глубже. Вросло в позвоночник, в костный мозг. Гарри почти физически услышал, как внутри Малфоя со скрежетом щёлкнули стальные задвижки. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, оторвался от грязного пола. Нарцисса помогла ему едва уловимо, кончиками пальцев поддерживая его под локоть, чтобы это не выглядело как милосердие, а лишь как необходимая опора. Мимолётный жест, в котором была вся её любовь и весь её ужас. Драко поднялся. Нарцисса наложила на него очищающие и маскирующие чары. Его лицо было мертвенно-бледным, почти фосфоресцирующим в полумраке подземелья. Пальцы всё ещё мелко, предательски дрожали, но он с силой сжал кулаки, заставляя их замереть, заставляя подчиниться воле. Он сделал первый шаг к решёткам. Тяжёлый, механический шаг. Тени под его глазами теперь казались не просто следами усталости. Они выглядели как две бездонные пропасти. Гарри встретил его взгляд и почувствовал, как по спине пробежал холод. В этих серых глазах больше не было агонии. Там была ледяная, плоская пустота. Смерть, затянутая тонким слоем прозрачного льда, под которым бушевал невидимый шторм. — Проверка пленников, — ровно произнёс Драко. Голос был чужим, вымороженным, словно он зачитывал текст с надгробия. — Приказ. Интонации вернулись, то самое тягучее высокомерие, тот самый яд, который Драко годами оттачивал в Хогвартсе. Только на самом последнем слоге голос едва заметно, надломился, как если услышать звук ломающейся сухой ветки. Он приблизился к самой решётке, обжигая пленников своим мёртвым холодом. Его взгляд медленно, по-хозяйски скользнул по лицам: Рон, Луна, Оливандер, сжавшийся гоблин. Он задержался на Гарри на полсекунды дольше, чем позволял протокол. В этой паузе было всё об их общем знании, о той вспышке в снегу, общая ненависть, и безмолвный вопрос. Затем, будто вспомнив о чём-то второстепенном, он медленно залез во внутренний карман мантии. Рука вышла оттуда, сжимая несколько волшебных палочек. Те, что были отобраны у них егерями. Драко сжал их в кулаке так сильно, что костяшки пальцев снова побелели, а дерево палочек жалобно скрипнуло. Это был момент высшего, изощрённого абсурда: он стоял здесь, в шаге от тех, кого должен был ненавидеть, сжимая их единственное спасение, пока наверху его тётка медленно резала на куски ту, которую он любил больше жизни. В подвале повисла тишина, в которой явственно слышался запах рвоты, сырости и чего-то страшного, как запах свежевырытой могилы. — Бесполезный хлам, — бросил он, глядя куда-то в серую пустоту стены, намеренно избегая их лиц. Голос был сухим — Отец думает, они ценны. Я же считаю, их место…, — он сделал полшага назад и небрежно сунул их в задний карман брюк, прямо на уровне протянутой руки из клетки. — …вот тут. Его движение выглядело ленивым, почти высокомерным, но Гарри видел, как напряжена каждая жила на шее Малфоя. Гарри понял мгновенно. Его сердце пропустило удар, в груди стало горячо от внезапного, болезненного осознания. Рон лишь нахмурился, в его взгляде всё еще плескалась чистая ненависть, мешающая видеть нюансы этого смертельного танца. Драко чуть отвёл голову, демонстрируя пленникам свой идеальный, мертвенно-бледный профиль. Он заговорил лениво, словно рассуждая вслух, с той самой интонацией породистого мерзавца, которую он носил как вторую кожу. — Забавно. В этом доме жил один мерзкий домовик. Предатель рода. Он до сих пор вписан в систему защиты. Какие бы купола ни поставила тётя Белла, он пройдёт сквозь них. Домовиков слишком редко переписывают из системы безопасности... они ведь просто мусор. Он чуть скривил губы в брезгливой усмешке и говорил это так, будто делился скучным историческим фактом. Нарцисса стояла рядом, неподвижная, как статуя, не поправляя его и не перебивая. Она была его соучастницей в этом акте отчаяния. — Счастье, что его давно прогнали, — добавил Драко, и его голос на мгновение стал ниже, словно замерзая. — Было бы крайне неприятно увидеть его здесь снова. В самый неподходящий момент. Гарри почувствовал, как у него сжалось всё внутри. Это было безумие. Это был шанс. — Мерзкий маленький предатель, — повторил Малфой, глядя куда-то поверх их голов, в темноту сводов. — Звали его…кажется Добби. Он произнёс это имя так, будто выплевывал яд, будто само слово пачкало его губы. Но Гарри, прижатый к прутьям, слышал второй слой. Тот, что был пропитан кровью и слезами в подвале. Тот, что молил о спасении. Рон наконец догадался, его лицо вытянулось, он ошарашенно уставился на Гарри, боясь даже вздохнуть. Нарцисса перевела взгляд с сына на Поттера. Её холодные глаза, на одну единственную секунду стали прозрачными. В этом взгляде было и безмолвное извинение за каждую каплю крови Грейнджер, и просьба, которую она никогда не облечет в слова, и отчаянная, звериная надежда матери. «Уведи её. Спаси то, что осталось от моего сына». Она чуть заметно кивнула или Гарри это просто померещилось в пляшущих тенях факелов? Решительно шагнула к лестнице. — Пора, — сказала она. — Беллатрисса не любит, когда её долго оставляют без аудитории. Она становится… нетерпеливой. Драко резким, нервным жестом вытер губы тыльной стороной ладони, сжал кулаки, разжал их, заставляя себя вернуться в состояние ледяного оцепенения. Лицо снова превратилось в каменную маску. Он развернулся и его походка стала точной и отмеренной, как у человека, идущего на собственный эшафот, у которого есть план и нет права на малейшии эмоции. Нарцисса поднималась вслед за ним. На последней ступеньке она чуть повернула голову, чтобы в последний раз окинуть взглядом решётку. Она едва заметно дрожала. Это отражалось в самых кончиках пальцев, которыми она сжимала рукоять своей палочки. И в этот момент сверху снова донёсся крик Гермионы. Пронзительный, захлебывающийся звук живой плоти, которую пытают магией и сталью. Драко на долю секунды споткнулся и дернулся всем телом, но он не остановился и не обернулся. Он включил внутренний щит до конца, замуровывая себя в темноте. И пошёл обратно в ад.