Правила «Светлого угла»

      Кэтрин не нравится кабинет Мэри. Пропитан фальшью до тошноты: запах старого ароматизатора леса и хвои, полумрак, почти всегда опущенные жалюзи и вечно мигающая лампочка прямо над головой. Морг с привкусом дешёвого "уюта".       Рай для съёмок ужастиков про какое-то проклятое дитя. А все семь чувств так и противоречат, то требуя замереть, то убежать.       Но она всё равно идёт. Потому что в «Светлом угле» плохие дети, что осмеливаются ослушаться миссис Броун, отправляются прямиком в ад. В огонь всеобщей ненависти щенков-приютников, в пламя неодобрения Мэри — а стоит это весьма дорого, — и в пепел новых болячек, что рассеивается красиво на ветру.       Мэри Броун не нужны непослушные дети. Она, как мать Тереза на максималках, даёт второй шанс. Только вот этот "шанс" — через розги, через недельное лишение скудной столовой еды, через подвал, где темно так, что страх дышит тебе прямо в рот. А черти обмывают праздник новоселья.       Кэтрин правила не нарушала. И потому Броун любила её — ту, что была смышлёна ещё с девяти лет.       Та, что дрожала от любого лишнего движения в её сторону и рано поняла: чтобы выжить — нужно быть послушной. Может, именно это и спасло ей жизнь последние пять лет. А может — это Фортуна к ней была небезразлична.       Скрипят под потёртой подошвой ступени. Деревянные, старые, ненадёжные. Но она идёт вниз спокойно. Догадывается уже, чего от неё хочет старая маразматичка, которую, кажется, мало в Аркхэм отправить, чтобы перевоспитать.       Возможно ли в целом перевоспитание зла? Кэтрин не знает.       Поворачивает направо, игнорируя комнату досуга. Там тихо — сонный час. В это время из комнаты не выйти без веской причины.       Коридор встречает знакомым ароматом — тем самым, что впитался в стены намертво, как зловоние в гниющее мясо. Только пожар, пожалуй, избавит этот приют от этой вони.       Может, найти канистру и коробок спичек?       Дышать становится неприятно. Приходится делать короткие вдохи. Не хватало ещё задохнуться.       Половицы под ногами измученно скрипят, будто тоже устали. Будто мечтают о свободе благодаря поцелую смерти.       Вот она — знакомая белая дверь. Деревянная, резная, единственная в этом месте, что выглядит «презентабельно». Самая надёжная. Самая лживая. Самая ненавистная.       Вздох.       Костяшки пальцев коротко стучат по дереву.       Она не ждёт разрешения войти. Не её стиль. И вообще, это место не про вежливость.       Дверь поддаётся легко. Скрип — как всегда — приветственный. А за ним — вязко-вежливая улыбка старушенции, что как будто ждала её целую вечность.       Кэтрин замечает: они здесь не одни. На другом конце кабинета сидит мальчишка.       Растрепанная чёрная копна на голове, кожа чуть смуглее её собственной — хотя в этом мертвенном свете и шатенка выглядит как призрак. Потёртые синие штаны, что явно велики. Кофта — красная, будто кровь, слишком яркая. Жилет — выцветший, брошен небрежно на ноги.       Но всё дело — в глазах. Голубых. Острых, как сталь. Взгляд напряжённый, готовый, будто за пистолет схватился и ждёт, когда можно будет нажать на курок.       Знакомый взгляд. Такой у всех, кто ещё хочет жить, у кого внутри ещё остались зубы и когти.       «С тем мужиком он явно не родня. Аура не та», — выносит приговор Кэтрин и перестаёт думать о незнакомце.       Пазл сложился. Все прошлые вопросы как наваждение смыло.       — Вы звали меня, миссис Броун? — руки за спиной, на лице — копия директрисиной улыбки.       — Ох, моя милая Кэтрин. Надеюсь, я тебя не отвлекла?       — Нет, конечно. Я не спала, — честно отвечает девчонка. Хотя, даже если бы и спала — солгала бы так же.       Миссис Броун не любят, когда ей перечат. Не любят, когда идут вразрез с системой. А те, кто перечит, — долго не живут. Табу.       — Вот и хорошо, — кивает Мэри и отставляет в сторону чашку кофе. Запах его бьёт по носу сильнее, чем духи. На краю стола — документы. Они пахнут бумажной старостью и чем-то тревожным, скапливающим электрический разряд на подушечках пальцев.       — Кэтти, — от прозвища девчонка с трудом сдерживается, чтоб не поморщиться, — ты у меня умница. Наблюдательная. Именно поэтому ты — моя любимая воспитанница.       Глазки у старой суки — как у свиньи, мелкие, но смотрят пристально, будто насквозь. Кэтрин хочется уйти. Развернуться. Хлопнуть дверью. Но она продолжает улыбаться. Слушает.       — Покажешь нашему Джейсону приют. Расскажешь правила. Он теперь — мой подопечный. Наш член семьи.       Кэтрин едва замечает, как мальчишка дёрнулся от этого намеренно смакуемого «нашему».       Не в первый раз её делают «куратором». По счёту — уже четвёртый. Нечему удивляться, правила игры давно поставлены. Не ново, одним словом.       — Конечно, — кивок. Спокойный. Без лишней резкости, чтобы не провоцировать психичку.       Мэри улыбается шире. Морщины будто расходятся веером. Она ещё больше становится похожа на местную страшилку.       — Ну вот и отлично. Вы свободны.       Кэтрин и не ждала других слов. Уходит, не оборачиваясь. За ней пошёл он или нет — не важно.       «Не мои проблемы», — пожимает она плечами мысленно.       Чувствует, что мальчишка всё же идёт. Не говоря ни слова, она начинает монотонно — как диктор насчёт погоды или прогноза гороскопа для людей, что верят в знаки зодиака.       — Ну что, Джейсон. Моё дело — показать, рассказать. Я тут вроде как куратор. А дальше — сам решай: слушаться или сдохнуть.       Разворачивается к нему резко, на всякий случай держит дистанцию. Мало ли. В штанах у неё — железная заострённая пилочка для ногтей. Если что — она не промахнётся.       Выставляет указательный палец:       — Первое правило: забудь, что у тебя есть хотелки. Здесь ты — не человек. Ты должен подчиняться миссис Броун. Какая бы она добродушная ни казалась... Ты ведь почувствовал, да? Что от неё мороз по коже? — Пацан не отвечает. Смотрит ледяным взглядом. Словно она всей его родословной угрожает. — Не слушаешься — подписываешь себе смертный приговор. Дожить до восемнадцати? Удачи тебе, конечно. — Она оглядывает его: пониже её, сантиметров на пятнадцать. — Тебе сколько?       Он молчит. Колеблется. Потом:       — Одиннадцать.       — Ну, если протянешь все семь — будешь легендой, — буднично бросает она. Поднимается второй палец, демонстрирует знак мира, которого никогда не будет. Не в этих стенах. — Второе: во время тихого часа — не выходить. Без веской причины. Никогда. — Третий. — Третье: держи язык за зубами. Что тут творится — никому. Даже если сбежишь или тебя заберут — миссис Броун всё узнает. — Четвёртый. — Приют при церкви, да. Но мы грешим воровством. Два раза в неделю ходим "на дело". Всё — ей. Не отдашь — ну, дальше сам догадаешься. — Выступает пятый палец, невольно Джейсон замечает каждую линию на ладони. — И службы. Обязательные. Три раза в месяц, по воскресеньям. Не придёшь — твоя проблема.       Он даже вставить ничего не успевает. Глаза лихорадочно бегают — возможно, от возмущения, возможно, от осознания, что это не самое лучшее место в мире. Зато как пластинкой — одни слова в голове:       «Пиздец, куда он меня отдал?»       И, наконец, он взрывается:       — Я не буду ни под чью дудку плясать!       Он делает шаг вперёд. Выпрямляется. Пытается быть грозным. Но с его ростом — это смешно. Как-никак, пятнадцать сантиметров — слишком заметны по тому, как он вздёргивает подбородок, чтобы встретиться с нею глазами.       — Твои проблемы, Джейси, — ухмыляется Кэтрин. Шёпотом, заговорчески, наклоняется ближе. — Только вот плоды этих решений — со вкусом крови и, возможно, искажика.       — Не называй меня так, — скалится он.       Кэтрин только фыркает, разворачивается и идёт прочь. Ни слова больше.       Показывает ему оставшуюся часть приюта. А после оставляет его на пороге мужской комнаты. «Посмотрим, Джейси, посмотрим, насколько быстро тебе зубки обломают».