Я люблю все свои шрамы

      Прискорбные подобия лучей солнца начали распарывать ночную тьму. За окном всё ещё отдавалось эхом — фантомные выстрелы, крики психов, скрежет шин полицейских машин. Кажется, скорая проехала уже в пятый раз.       «Светлый угол» обосновался в серой зоне, и даже через плотные стены было слышно, как мир скребётся когтями по асфальту.       Но только между пятью и шестью утра Готэм будто замирал. Те редкие минуты, когда он прекращал свою мерзкую, до игривости отвратительную пьесу на выживание. Тишина, такая чуждая, что Кэтрин порой ловила себя на мысли — точно ли она проснулась в том же месте?       Ответ был всегда один — стоило только глянуть на потолок.       Меланхолично родные трещины — обжитые, перечитанные, будто строки старой молитвы. Её личный ритуал. Перед тем как снова встать, снова идти, снова выживать.       В это время почти все ещё спали.       Жаворонки вроде неё — редкий вид. В душ шли молча. Кто-то бурчал нелепое «доброе», кто-то просто кивал. Некоторые вообще игнорировали — будто если не замечать действительность, её не существует.       Коридор был холодным, насквозь промороженным сквозняками и вечной, никуда не уходящей влажностью. Сырость впиталась в стены, в пол, в кожу — и теперь, назло, сочилась обратно.       Запах — тяжёлый, вязкий: ржавая труба, плесень в углу, мокрая штукатурка.       К этому она привыкла. Как и ко всему остальному. Одно из самых прелестных свойств людей — то, что они быстро адаптируются ко всему.       Одна из двух душевых оказалась свободна.       Защёлкнулась щеколда.       Ткань скользнула с плеч.       И вот они — всё ещё с ней, её верные соратники и клеймо до самых объятий смерти.       Шрамы.       Следы хлыста. Свидетельство того, что побег не остаётся безнаказанным.       Наказание, выжженное в память кожей. За то, что посмела попытаться сбежать, оставив кошмар, что стал пугающей рутиной, играя героиню дешёвых телеканальных драм.       Около десятка, может больше, может меньше — шатенка никогда их не считала, некоторые попросту сливались между собой, покрываясь неровными слоями белесой кожи, называемыми рубцами.       Некоторые — продолжительно длинные, некоторые — короткие, некоторые — такие глубокие, что, кажется, до сих пор отдают болью.       Кран неприятно скрипит, еле как поддаваясь нажатию, вода тут же льётся узкими струйками прямо на макушку и дальше ведёт путь исследования тела.       Холодная, даже для начала осени. Кэтрин этого даже не замечает — лишь тело, покрывшееся гусиной кожей с едва заметной дрожью, намекает на дискомфорт.       Первое время просто стоит, позволяя воде стекать вниз — между лопатками и дальше по ровному позвоночнику.       Дальше руки, скорее на автомате, тянутся назад. Касаются осторожно подушечками пальцев кожи спины. Скользят, изучают, будто проверяя — а её ли это шкура?       Идут вдоль привычных линий — осознанно, как по рельсам. Одна — тонкая, с бугристым краем. Другая — выпуклая, будто натянутая дуга под тканью, — плотная, задубелая, родная.       Кожа на спине почти не чувствует прикосновений — только едва уловимое тепло пальцев своей хозяйки, но через призму стеклянной пелены.       Раньше она даже не могла не то что нормально лежать на спине — дышать слишком глубоко. Каждый раз приходилось подавлять позорный порыв заплакать из-за боли, а от зловонного запаха чёртова уксуса, которым Мэри самолично ей обрабатывала глубокие раны на спине, запечатлелось где-то в ноздрях — до сих пор воротит.       Губы едва шевелятся, даже не помышляя повысить тон, утопая в шуме воды, что врезался в кафельный пол душа:       – Господи, я согрешила перед Тобой. Ты знаешь моё сердце, знаешь всё, что я сделала. Я раскаиваюсь. Прости меня. Я верю, что через кровь Иисуса Христа я могу быть очищена. Я отдаю Тебе свою боль, свой стыд, своё прошлое. Научи меня ходить Твоими путями. Спасибо Тебе за Твою любовь и милость. Во имя Иисуса, аминь.       Губы кривятся в подобие ухмылки, руки меняют положение и ощупывают поясницу — очередные шрамы.       За её неверность перед новой «семьёй» и Богом она получила двадцать ударов плетью, и при этом ещё заставили читать молитву — она теперь отдаётся неприятными воспоминаниями прямо на кончике языка.       Ровно двадцать раз, преодолевая собственные всхлипы и позор, что подступал румянцем к щекам и ушам. Ведь верх оголили для эффективности, так ещё и перед публикой — в лице детей — как пример того, как нельзя себя вести.       Не самый худший из методов «перевоспитания во благо ребёнка» от Броун. Есть и более виртуозные идеи. Но для десятилетнего спиногрыза — неплохая травма. Психологическая, да и физическая.       Грэй до сих пор задаётся вопросом — как при тех ударах её позвоночник не высыпался прямо в трусы.       Прелесть, одним словом. Метод кнута и пряника всегда ценился в таких местах.       Руки идут вверх к голове, пальцы вцепляются в корни волос, хорошенько их промывая. Кэтрин прикрывает глаза, давая себе минутку перед очередным тяжёлым днём.

*****

      В столовой было относительно шумно. Кэтрин даже сначала не поняла, в чём дело — как оказалось, самой директрисы всё ещё не было, и дети, осмелев, устроили небольшой гам, чесали языками.       Не сказать, что старуха прямо не даёт болтать своим подопечным, но в основном следует правилу: «Когда набит рот — я глух и нем».       Неудивительно, что дети следовали этому правилу.       Едва только шатенка появилась в столовой, как её, взяв под шкирку, утащили за столик к своей группке. Сара с геометрической скоростью о чём-то болтала, едва пыталась её младшая коллега понять — о чём она.       Кивнув лишь одной девчонке в этом ядовитом клубке — а именно бедной Лили, что даже поднять взор от своей тарелки боялась и лишний раз не говорила, пока её не спросят, — ковырялась в тарелке манной каши.       Её примеру последовала и сама любимица Мэри. Каша была до отвратительности жидкой, как и всегда. По привычке сначала пару раз зачерпнула это кулинарное искусство, и только после отправила в рот.       Шоколадное печенье та протянула Лили, на что та помедлила и, как всегда робко уточнила:       – А ты?       – Не люблю сладкое, — пожала плечами девчонка.       Каждый раз ответ не менялся, и Кэтрин вправду не любила сладкое. А печенье, выдаваемое за хорошее поведение, было настолько приторно сладким, что зубы сводит.       Но и выкидывать было жалко — да и кощунством.       Жест доброй воли во благо утешения, под кару вещи под названием совесть. Тем более в этом гадюшнике маленькая и робкая Лили слишком чужеродно выглядела. Так и не скажешь, что мать у той была проституткой. Напоминала даже самой Кэтрин чью-то эмпу, котёнка, которого приласкать просто невозможно — ведь до сих пор стоит под вопросом, как это место ту исказит.       Только после этого русоволосая приняла сладость. Уголки губ поползли вверх, очаровательные ямочки стали красоваться ещё на детском личике. Непроизвольно сама шатенка улыбнулась.       Коротко, призрачно — та, что растаяла в то же мгновение, как только её на лице заметили.       В идиллию вмешалась Сара, что по-свойски закинула руку на спинку стула Кэтрин, придвигая ту осознанно к себе ближе. Стул неприятно скрипнул по дощечкам старого пола, и блондинка понизила голос до заговорщического:       – Ну, рассказывай, Кэтти, — зачатки положительного настроения тут же пропали. Произнесено было намеренно нелюбимым уменьшительно-ласкательным тоном, специально — зная девчушку постарше. — Что можно ожидать от новенького? Не зря же его богатей привёз и бросил.       – Мне откуда знать? — напутствующим ровным тоном вопросила «Кэтти». — Мальчишка как мальчишка, ничего особенного не увидела.       – Какая ты скучная, — надула губы блондинка, притянув ту за плечи поближе к себе и положила острый подбородок на плечо так называемой «подружки». Грэй захотелось ей сломать пальцы. Сколько раз она просила к ней так не прикасаться? Раз тридцать. Хотя нет — с самого прибытия шатенки сюда. Наверное, сдерживала себя от минутного порыва эмоций лишь понимание, что старшая специально играет на чужих чувствах — иными словами, энергетический вампир. — Прям совсем нечего рассказать?       – Нечего, — повторила вновь и, скинув чужие руки без особого усилия, продолжила трапезу.       — Да ладно тебе, Кэт, — выдохнула Рене, одна из подруг Сары, закручивая угольную длинную прядь волос меж пальцев. — Не каждый день к нам с таким фурором приезжают, а это ходячая сенсация ещё и не хотела выходить на завтрак, по словам мальчишек. Вполне оправдан наш интерес, не думаешь?       — Не вариант подойти к нему и самим в лицо задать вопросы? — парировала Грэй, пока на лице играли всё те же тона.       Кэтрин и вправду глубоко наплевать, кто и откуда — новый или старый ребёнок. Факт в том, что они оказались все в этой дыре — вот что её гложет.       А прошлое, настоящее или будущее — тут давно понятие размытое.       — Ты скучная, — наклонилась к ней вновь Сара, чужое дыхание чуть обожгло ухо. — Раньше, когда мы ближе общались, ты не была та...       Треск.       Будто кость лопнула из-за перенапряжения. Чужой мальчишеский крик, наполненный звериной злобой, что, кажется, по облупившимся стенам пробежался, как разряд тока:       — Ты чё творишь, урод?!       Стул с грохотом опрокинулся, ударившись спинкой о ногу соседнего — тот завизжал, протянуто скрипя по дощатому полу.       Тарелка взвыла, соскользнув с края стола, и разлетелась на куски — звонко, резко, будто кто-то рассыпал колотое стекло.       Металл ложек зазвенел, как сигнал к началу боя.       Кто-то вскочил, и воздух наполнился топотом, кашей, разлетающейся по полу, и криками — вразнобой, как царапанье ногтями по железу.       Кэтрин медленно моргнула, стараясь понять, что произошло — как за одно жалкое мгновение спокойствия всё могло превратиться в эту неразбираемую какофонию звуков, что только отзывалась недоумением в девчонке?       Лили вся сжалась, как испуганная лань, таращась в эпицентр всего происходящего, где уже собралась толпа детишек вкруг, наблюдая за "петушиным" боем — вот-вот и полезут глаза из орбит.       Воспитатели — в лице юноши и девушки семнадцати лет — спохватились и с гулким кличем: «Прекратить!» помчались в самую сердцевину потасовки, еле как протискиваясь меж кучки разношёрстных детей — кто выше, а кто ниже.       И Грэй бы предпочла бы сидеть тут, возможно, успокоить Лили — ведь без слёз на неё и взглянуть невозможно — но, вопреки её желанию остаться, Сара взяла ту за руку и вместе с компанией Рене умудрилась с удивительной ловкостью оказаться прямо в первых рядах.       Очи чуть расширились, и тут же змеиная усмешка — сухая, лишённая какой-либо красоты — отразилась на лице шатенки.       Какое изумление: дерущимися оказались никто иной, как Джейсон Тодд с мальчишкой, что его старше всего на год — Эндрю Смитом.       Первый явно держал лидерство, усевшись прямо на брюнета и окаймляя ладонями его шею, но и второй не отставал — тянулся к лицу того, оставляя на всех доступных местах кровавые полосы, которые сведутся на нет через месяц минимум.       Рене тронула её за плечо, отвлекая от созерцания, и шепнула:       — Миссис Броун пришла.       И как по команде — только после этого горе-воспитателям удалось пробиться через сфору, всё же разнимая двух щенков. Один до сих пор стремился вцепиться в шею второму, грозно что-то шипя и «воспитателю», и самому Эндрю, пока второй судорожно вдыхал воздух.       «Пизда рулям» — это последняя мысль, которая посещает Кэтрин, когда она видит пугающе озабоченную Мэри, что и правда видела как Божий свет в этом аду.       Да вот только, свет — как от лампочки, и она уже предполагала, что Эндрю и Джейси ждёт.