Часть 18

Старый автосервис на окраине Токио давно перестал обслуживать обычных клиентов. Теперь здесь собирались только те, чьи имена шептали на подземных парковках и в прокуренных клубах. Пространство заливал холодный свет одного неонового фонаря. Воздух был тяжел от запаха масла, гари и дорогих сигар. У входа стояли трое — Камия Рейдзи, Судзуа Дайки и Танимото Харуму. Ждали. Медленно, будто растворяясь из воздуха, на площадку выехал чёрный Nissan GT-R R34, матовая чёрная краска сливалась с тьмой. Из машины вышел он — Учиха Саске. Чёрная рубашка навыпуск, руки в карманах. Его шаги глушились гравием, но вес этого присутствия ощущался каждым в радиусе пяти метров. — Опоздал, как обычно, — процедил Рейдзи, закуривая. Саске молча подошёл ближе. На его лице ни единой эмоции. — Хочешь — гонку? — продолжил Дайки. — Победитель забирает всё. Проигравший… ну, ты знаешь, мы милосердны редко. Саске прищурился. Его голос был ледяным, но не громким: — Вы двое — гниющие листья под ногами. Шумите красиво, а смысла — как у пустой бутылки. Но я не из тех, кто мимо проходит. Он делает пару шагов вперёд и добавляет, наклоняясь ближе к Харуму: — Тронешь ещё раз моё имя — и ты не успеешь понять, кто тебя похоронит. Улицы — мои. Не потому, что я так сказал. А потому что так будет. — Да ты просто гонщик, — усмехнулся Харуму. — Незаконный, к тому же. Разве не это делает тебя ничем? Саске отпил виски с капота машины, спокойно поставил стакан и тихо, почти Тишина. — Так ты в деле или нет? — прохрипел Рейдзи. Саске ухмыльнулся и, уже уходя, бросил через плечо: — Я — и есть дело. Он сел в машину и растворился в темноте. Узкий переулок между двумя старыми зданиями в районе, где даже воздух казался пропитанным дымом и тайнами, освещался лишь тусклым светом неоновой вывески над закусочной. Лужи отражали багрово-синие отблески, а за стенами слышался гул далёкого трафика и глупые крики подростков. Саске прижал Хинату к прохладной кирпичной стене. Его рука лежала на её талии, крепко, уверенно. Она — вся напряжённая, но не сопротивлялась. Их дыхание смешалось. Он посмотрел ей в глаза. — Ты знала, что сведёшь меня с ума, да? — прохрипел он, опускаясь к её губам. — В этом жакете, в этих чёртовых волосах… Хината чуть усмехнулась, но голос её был твёрдым: — А ты знал, что я ненавижу, когда на меня давят? Он не ответил. Вместо этого — поцеловал. Сначала мягко. Потом — глубже, почти жадно. Она отозвалась, цепляясь пальцами за ворот его рубашки, как будто пыталась или приблизить, или оттолкнуть. Они отстранились лишь на секунду, и Саске прошептал, тяжело дыша: — Когда ты вот так на меня смотришь… я забываю, кто мы вообще. Я — Учиха, ты — Хьюга, весь этот чёртов фарс, эти кланы, приёмы, правила… — А мы кто? — прошептала она. — Два человека, которым грешно быть рядом. Но плевать, — он снова поцеловал её, на этот раз на шею, чуть грубее. Она отстранилась, но не сразу. — Я не твоя, Саске. Не вздумай думать, что это твоя собственность, — сказала она резко, — даже если ты говоришь, что я твоя девушка. — Я не думаю. Я знаю. — Он провёл пальцами по её щеке. — Потому что, если бы ты не была моей — ты бы сейчас не была здесь. Не позволила бы мне прикасаться. Не смотрела бы на меня вот так. Хината молчала. Сердце билось в груди как бешеное. — Ты меня бесишь, — сказала она тихо. — И ты. До дрожи. Он снова потянулся, их губы встретились с силой, почти злостью. Поцелуй был как вызов. Они сливались и отталкивались, будто боролись за власть. Она прикусила его губу — он ухмыльнулся в поцелуе. — Завтра ты приедешь ко мне. Без «если». Я хочу тебя видеть. — Не приеду. — Придёшь. Иначе я тебя сам заберу, — голос был ровным, низким. — Попробуй. Он провёл рукой по её шее, задержавшись на ключице. — А если я сорвусь… ты знаешь, как это закончится. Я слишком много сдерживал. Она смотрела прямо ему в глаза: — Тогда сорвись. Но будь готов к тому, что я тоже умею. И они снова слились в поцелуе. Страстно. Грязно. Со всеми накопившимися эмоциями. С тем, что невозможно назвать просто притяжением. Вдалеке где-то завыла сирена, но им было плевать. Хината резко оттолкнула его, ладонями уперевшись в его грудь. — Не думай, что можешь всё контролировать, Учиха! Он только ухмыльнулся. — Уже поздно, принцесса. Ты давно под контролем — просто не хочешь это признать. И тогда она резко шагнула вперёд, схватила его за ворот рубашки и впилась в его губы — яростно, напористо, с вызовом. Поцелуй был не про любовь — он был про власть, про то, кто кого сломает первым. Саске будто не ожидал, но не стал сопротивляться — развернул её и прижал спиной к кирпичной стене, сам нависая сверху. Она коротко выдохнула от удара о холодную поверхность, но не отстранилась. Наоборот — руки обвили его шею, ногти впились в затылок. — Ты хочешь войны? — выдохнул он, проводя губами по её щеке. — С тобой — только грязной, — прошептала она, прикусывая его нижнюю губу. Он прижал бедро к её ногам, её юбка задралась чуть выше. В переулке было прохладно, но их тела будто горели. Его ладони легли на её талию — сжали, будто проверяли, чья это собственность. Она подняла глаза и сказала низко: — И не вздумай думать, что после этого я стану тише. — А я и не хочу тише, — прошипел он. — Я хочу тебя настоящую. С диким характером, с этим огнём в глазах. Ту, что злит меня до дрожи… и заводит так, что я теряю контроль. Он целовал её шею, ключицы, спускаясь всё ниже — и каждый его поцелуй был как ожог. Она не остановила. Наоборот — задыхаясь, вцепилась в его плечи, выгнулась под ним. — Мы психи, — прошептала она. — Зато подходящие друг другу, — ответил он, глядя в глаза. Вокруг всё стихло. Был только их бешеный ритм дыхания, лёгкий гул в ушах от адреналина и улица, где они вдвоём — вне правил, вне приличий, вне мира. Хината тихо выдохнула, когда Саске снова наклонился к её шее. Она уже собиралась прошептать что-то ему в ухо — может, снова укусить за губу, — как вдруг… — Ну них*я себе. — грубый голос разрезал ночную тишину, будто ножом. Саске замер. Мгновенно. Хината почувствовала, как напряглись его мышцы, как руки с её талии немного отстранились. Он медленно опустил её на землю и выпрямился, шагнув чуть вперёд, будто закрывая собой. Из тени вышел высокий мужчина в тёмном пальто, с сигаретой в зубах. Уголёк горел ало, лицо скрывала полутень. Но Саске знал этот голос. Знал это мерзкое чувство между лопаток. — Саске Учиха, — проговорил он с ухмылкой. — Не думал, что ты теперь шляешься с девочками по переулкам, а не по ночным трассам. — Ренджи, — голос Саске был холодным. — Ты всё ещё жив, да? — Ну, ты ж не смог меня прибить, — ухмыльнулся тот, выпуская дым. — Хотя пытался, помнишь? Хината молча стояла сзади, не вмешиваясь, но всё слышала. Имя Ренджи прозвучало знакомо — из разговоров Кибы или Шикамару. Это был кто-то из тех, кого давно должны были убрать. Один из тех, кто перешёл черту. — Ты здесь просто так или решил снова повандосить? — спросил Саске, опуская руки в карманы, но взгляд у него стал ледяным. Рядом с ним можно было ощутить, как меняется воздух. — Увидел, как ты тут с девочкой… страдаешь, — голос Ренджи потянулся, как сигаретный дым. — И подумал — а вдруг ты стал мягким? Хината шагнула ближе, но Саске молча отодвинул её рукой за спину. — Смотри, чтоб не ошибся, — его голос стал ровным, спокойным, но внутри звенело напряжение. — Потому что мягких мы не храним. Мы их закапываем. Ренджи засмеялся, коротко, грубо, как собака. — Ха! Всё ещё зубастый, Учиха. Но помни — ты в этом городе не один. И старые долги не забываются. Он развернулся, бросил сигарету на землю и ушёл в темноту, не оборачиваясь. Саске проводил его взглядом, потом выдохнул, крепко сжал кулак и ударил им по стене. Глухо. Камень содрогнулся. Хината тихо спросила: — Кто это был? — Проблема, — ответил он коротко. — Из старой жизни. — Ты вернёшься в неё? Он посмотрел на неё. Долго. Глубоко. — Я никогда оттуда не выходил. И вдруг шаги. Саске резко отстраняется, голова всё ещё кружится. Из темноты выходит фигура. — Ого… Не думал, что ты теперь прямо вот так, на улице… — проговорил кто-то с усмешкой. Это был Ренджи. Парень с улиц, с которыми Учихи давно не пересекались. Он глянул на Хинату, потом на Саске, в глазах — ехидство, почти вызов. Саске молча смотрел на него, сжав челюсть. — Просто мимо шёл, — бросил Ренджи. — Не буду мешать… романтике. Он исчез так же, как и появился, растворился в переулке. Саске молча выдохнул, как будто сдерживал всё это время не злость, а смех. — Что это было? — Хината нахмурилась, поправляя куртку. — Вот так, — сухо сказал он. — Мир маленький. — Кто он? — Старое дерьмо. Проехали. Он повернулся к ней снова, глаза — темнее ночи. — Продолжим? Она не успела ничего сказать. Он снова накрыл её губы своими. На этот раз грубее. Глубже. С жадностью, в которой было слишком много всего — злости, страха, желания. Она захныкала в поцелуе, его руки уже скользнули под её жакет, сжали бёдра, притянули ближе. Спина ударилась о кирпичную стену — шершавую, холодную. Она задышала чаще. Он целовал её шею, подбородок, скулы. — Не делай так больше, — прошептал он. — Не исчезай. Не толкай. — А ты перестань быть таким, — выдохнула она, запуская руки под его рубашку. Он взял её за лицо. — Я тебе говорил, ты ломаешь мне голову? — Хорошо. Значит, я выиграла. Он засмеялся — низко, глухо, совсем не весело. И снова поцелуй. Громкий, дикий, с укусом, с ногтями в его спине. Он больше не сдерживался, держал её так, как будто хотел запомнить пальцами. Руки скользнули по ноге вверх. Она не оттолкнула. Она сама рванула пуговицу на его рубашке. Он её хотел. Прямо здесь. Прямо сейчас. И она хотела его. Всё к чёрту. Людей нет. Ветер, ночь, этот чёртов город — он гудел у них под кожей. Саске наклонился к её уху: — Скажи мне “стой”, если не хочешь. Хината ответила, сжимая его рубашку: — Я не скажу. Её голос дрожал, но не от страха. И он понял — всё, чёрт побери, поехало. — Ну вы и продолжили, — с ехидцей проговорил он, окидывая их взглядом. — Но я тут хотел сказать… Я знаю, куда пропала та машина Итачи, которая пропала два года назад. Саске и Хината мгновенно переглянулись — в их взглядах вспыхнул интерес, напряжение выросло, словно воздух вокруг стал плотнее. — Что ты знаешь? — спросил Саске, голос хладный и ровный, но с едва заметной искрой в глазах. Ренджи усмехнулся и шагнул ближе, словно приглашая к новой игре. — Это не просто улица и гонки, Учиха. Это намного глубже. Хотите, расскажу? Комната была затемнена. Тяжёлые шторы, полумрак, в воздухе — запах сигаретного дыма, дорогого японского виски и старых тайн. Это была не та квартира, где устраивают свидания. Это была квартира, куда приходят, когда больше не доверяешь никому. Хината сидела рядом на диване, её твидовый жакет висел на спинке кресла, волосы чуть растрёпаны, глаза — внимательные, молчаливые. Она уже знала: сейчас что-то скажется, что-то важное. А может, всё. Саске наливал себе в стакан, наливал медленно, будто бы думал не о выпивке, а о чём-то за пределами комнаты. Против него за столом сидел парень. Не просто “знакомый”, а тот, кто когда-то шарил с Итачи. Имя — Ренджи. В глазах — годы, прожитые на улицах, в огне и крови. — Так вот, — начал Ренджи, облокачиваясь на стол, — та самая тачка… Она не просто исчезла. Она была наживкой, понял? Кто-то хотел его поймать. Не за гонки. Не за то, что он был “слишком дерзкий”. А за то, что он знал. Саске медленно откинулся назад, пальцы стучали по стеклу. Он ничего не говорил. — Твоего брата подставили. Жёстко. Сука, по-крыси. Он раскопал что-то на людей, с которыми вообще никто не хотел связываться. Никакие Учиха, никакие Сэнджу, никто. Он был слишком близко к правде — и эта правда, блядь, оказалась дороже его жизни. — Конкретнее, — рявкнул Саске. — Не тяни мне резину, Ренджи. Если ты пришёл просто поностальгировать — дверь вон там. Ренджи кивнул, будто ждал этого. — Его сдали копам. Прямо в Токио. Технично, без шума. Копы в доле, инфа прошла. Но до СИЗО его не довезли. Исчез. Не умер. Просто испарился. А тачка… Через сутки оказалась у какого-то хуйла из клана, о котором даже ты не слышал. Саске молчал. Глаза его были чёрные, как нефть. Он медленно отпил из стакана, будто гасил в себе огонь. — Ты мне сейчас говоришь, что моего брата забрали за что-то, что даже я не должен был знать? — Он нарывался, — сказал Ренджи. — Он один пошёл против системы. Слишком рано. Слишком без поддержки. А потом тачку угнали, будто бы “просто исчезла”. Но мы-то с тобой знаем, как пропадают машины. Она исчезла, как улика. Как проклятая улика, в которой было что-то, за что убивают без следа. — Кто? — выдохнул Саске. — Кто это сделал? Ренджи закурил. Секунда молчания. Потом: — Я не скажу тебе имя. Потому что если я скажу — у меня сорвут голову. Но ты сам дойдёшь. Потому что ты теперь не просто гонщик. Ты — блядь, Саске Учиха. И если ты решишь вернуть брата — ты перевернёшь всё к хуям. Я это знаю. Хината опустила взгляд. Она всё это слышала впервые. А Саске… Саске не дышал. — Ты не представляешь, Ренджи, насколько ты прав, — выдохнул он. — Я всех порву. Я этого гандона из под земли достану. Даже если для этого придётся сжечь пол-Токио. Он поставил стакан на стол. Резко, глухо. . Ренджи снова затянулся сигаретой, осмотрел Хинату с головы до ног, без хамства — с пониманием. Потом усмехнулся уголком рта: — Сестра Хьюги, да? — пробурчал он, выдыхая дым. — Я не знал, что ты теперь с ней, Саске. Твою мать… Ты же понимаешь, что это политически грязнее, чем всё, во что ты до этого вляпывался? Саске медленно повернул голову в сторону Ренджи, взгляд — как у хищника, который не любит, когда на его территорию наступают. — Я не “с ней”, — сказал он. — Это “она со мной”. Есть разница. И язык свой прикуси, если не хочешь его потерять. Хината ничего не сказала. Она только мельком глянула на часы на стене — почти четыре утра. Глаза слегка покраснели от усталости, волосы растрёпаны, пальцы всё ещё ощущали тепло его плеча. Ночь была адская, как и все их разговоры. Ренджи кивнул, будто не обиделся. Он знал, с кем говорит. — Не думал, что скажу это, но… Останьтесь на ночь. Комната есть, чистая, закрытая, без камер, без лишних ушей. Завтра продолжим разговор — когда мозги будут не залиты вискарём. Хината посмотрела на Саске — будто спрашивая молча. Он сидел, сцепив руки, смотрел в одну точку, и будто переваривал всё, что только что услышал. Пауза. Потом он встал, глядя на неё сверху вниз, серьёзный, без улыбки: — Давай останемся. Не хочу срывать тебе нервы дальше. Утром уедем. Она не возражала. Просто кивнула. И как только они встали с дивана, Ренджи уже подал ключ-карту: — Второй этаж. Третья дверь слева. Постель свежая. Тапки — в шкафу. Только не деритесь, а то стены тонкие. Саске молча забрал карточку и повернулся к Хинате. Она пошла за ним без слов, лишь бросив на Ренджи короткий, холодный взгляд. Тот усмехнулся им вслед и пробормотал себе под нос: — Учиха и Хьюга… Интересно, чем вы, блядь, закончите. Квартира была старая, как сама история Японии. Тонкие сёдзи — бумажные перегородки — тускло пропускали жёлтый свет фонаря с улицы. Пол — татами, давно потемневшие от времени. Воздух пах пылью, каким-то ладаном и вискарём, разлитым по низким лакированным столикам. Комната была почти пустая: пара подушек, сложенные футоны, маленький шкаф и одинокий кандзи на стене: «静» — «тишина». Хината стояла в проходе, сжав руки в кулаки. — Ты серьёзно? — прошептала она. — Здесь? Саске кивнул и сбросил куртку. — Не хочу кататься ночью по городу. Здесь хоть стены не разговаривают. И нам хватит. Он бросил взгляд на аккуратно сложенный футон, потом подошёл, молча разложил его и сел, облокотившись на стену. — Это не худшее место, где я ночевал, поверь. Хината прошла внутрь. Пальцами провела по бумажной стенке — та зашуршала. Было холодно. Она села рядом, не глядя на него. — У тебя дома — миллион квартир, но ты тащишь меня в это… — Она не договорила. Саске достал из внутреннего кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. — Не доверяю тем квартирам. Там камеры, микрофоны, чьи-то глаза. Тут — тихо. Он выдохнул дым в сторону и замолчал. Комната наполнилась густым напряжением, которое не могли прорезать ни звуки ночного города, ни тиканье старых часов. — Спи, — сказал он глухо. — Завтра будет длинный день. Хината легла, не снимая твидового жакета. На татами было жёстко, но как-то правильно — без показухи, без блеска. Только они двое, в этой тишине, как два беглеца от мира, от фамилий, от чужих слов. Саске лег рядом, не касаясь. Некоторое время оба лежали в тишине. Потом она шепнула: — Саске. — Мм? — А если всё это зря? Саске не ответил сразу. Тишина в комнате стала гуще. Только где-то за перегородкой глухо проехала машина, потом опять всё стихло. Он лежал, глядя в потемневший потолок, и дышал ровно. Как будто спал. Но не спал. Ночь. В старой квартире. Хината спит, тихо, почти незаметно. Саске снова не спит. Он вышел на балкон, курил. Пламя зажигалки на миг осветило его лицо — усталое, зажатое, с той характерной тенью под глазами, которую ни один крем не сотрёт. Задумчиво, почти механически он втянул дым, глядя в темноту улицы. В голове — шум мотора. Не нынешнего, не знакомого. Того, давно забытого. Машина. Тот низкий звук двигателя, который он запомнил раз и навсегда. Машина, на которой разбился его старший брат. Та самая, которую сейчас упомянул Ренджи. Саске замер. — Не может быть, — выдохнул он. — Ты серьёзно притащил её?.. Он сжал перила балкона, хрустнуло дерево. Он вспомнил день — пасмурный, с запахом мокрого асфальта и гудками сирены. Тот самый день. Когда их брат — не Итачи, а другой, добрый, живой, смешной — не вернулся. Машина разлетелась на повороте. Всё списали на скорость. На лужу. Но тогда, в 10 лет, Саске уже чувствовал — что-то было не так. А Итачи знал. — Это был тот «GT-Falcon», — пробормотал он, сжав челюсть. — Ренджи, мать твою… В груди сжалось. Он вспомнил, как Итачи в ту ночь смотрел на их отца, как молчал. И потом сказал только одно: — «Некоторые машины не ломаются просто так. И не все аварии — случайность.» Саске погасил сигарету. Вернулся в комнату. Хината слегка шевельнулась, но не проснулась. Он лёг рядом, прижал её ближе, крепко, как будто боялся, что и она исчезнет. Уткнулся лицом в её волосы. — Прости, — прошептал он почти неслышно. — Прости, что втащил тебя в это дерьмо. Но внутри уже клокотало. Машина. Брат. Отец. Ренджи. Итачи. Что, если кто-то толкнул? Что, если это была подстава? Утро. Старый район. Тонкий свет просачивается сквозь бумажные стены. Тишина. Только где-то внизу — щёлканье замков, крики уличных торговцев и звук скрипящей тележки. Хината всё ещё спит. Спокойно, как будто весь вчерашний день — всего лишь дурной сон. Саске стоит у двери, уже полностью одет. Куртка накинута, капюшон сполз на затылок. Он смотрит на неё долго — молча, почти по-своему нежно. Потом наклоняется и говорит: — Вставай. Пора. Хината морщится, сонно поворачивается на бок и бурчит: — Ты спал вообще? — Нет, — коротко. — Не до этого. — Что опять? — голос её хриплый, севший от сна. — Опять этот Итачи… и твои машины? Или уже новый приступ “я всё сам разрулю”? Саске не отвечает. Только натягивает капюшон на голову. — Надо двигаться. Пока город не проснулся окончательно. Хината села, поправила волосы. Всё ещё мятая, с чуть смазанным макияжем и тенью на щеке от подушки. — Тебе реально настолько в кайф просыпаться с зажатым ебалом? — устало спросила она. — Даже после всего… Он повернулся. — Это не из-за тебя. — А из-за кого? — она резко поднялась, накинула жакет. — Из-за этого твоего мёртвого брата? Или из-за Итачи? Или может, ты просто сдохнуть хочешь красиво, как он? Он молчал. Глаза остались пустыми. Хината тяжело выдохнула и, опираясь на стену, обулась. — Саске… — тише. — Я не хочу в это всё снова. Ни в погони, ни в стрельбу, ни в твоих братьев, мёртвых или нет. Мне, бл*, просто нормально пожить хочется. Хоть чуть-чуть. Он подошёл ближе. Протянул ей руку. — Я знаю. Просто… — взгляд опустился. — Просто потерпи ещё немного. Обещаю, я вытяну это дерьмо. Но мне нужно, чтобы ты поехала со мной. Сейчас. — Куда? — Туда, где он разбился. Саске открыл дверь, и они вышли из тускло освещённой квартиры Ренджи. В прихожей пахло перегаром и старым дымом. На диване пьяный Ренджи всё ещё спал, тяжело дыша. Хината шла рядом, глаза блуждали по стенам и улице, всё ещё пытаясь понять, что произошло. — Кто разбился? — спросила она, глядя на Саске, но в голосе слышалась неуверенность. Он коротко взглянул на неё, не сразу отвечая. — Старший брат. На той машине, что Ренджи называл… — сказал он, голос был сдержан и холоден. Хината нахмурилась. — Но кто именно? Я не понимаю. Саске вздохнул, отвёл взгляд и быстро добавил: — Это долго объяснять. Просто знай — это был он. Хината молчала, в голове роились вопросы, а на губах стоял ком. — Мы должны идти, — сказал Саске, немного подтягивая её за руку. — Пора. Она кивнула, но всё ещё не могла отделаться от чувства, что сейчас они только начали распутывать тяжёлую историю. Хината не понимала, куда их везёт Саске. Она молчала, не задавая вопросов — иногда лучше не лезть в такие темы. В машине было тихо, только гул мотора и редкие взгляды Саске в сторону дороги. Ночь опускалась тяжёлым пледом, а город за окнами казался чужим и недружелюбным. — Куда мы едем? — наконец выдала Хината, но Саске лишь молча покачал головой, как будто предупреждая: «Не сейчас». Через двадцать минут машина остановилась у заброшенного гаража, который казался давно забытым и покрытым слоем пыли и ржавчины. Свет фонарика едва пробивался сквозь трещины в стенах, и воздух пах сыростью и бензином. Саске вышел первым, тяжело выдохнул и подошёл к старой машине, ту, что когда-то принадлежала их старшему брату. Его пальцы сжались в кулак, и с силой он ударил ладонью по капоту, раздаваясь громким стуком по металлу. — Это было дерьмо, — сказал он тихо, почти себе под нос. — Но это — всё, что осталось от него. Хината подошла ближе, чувствуя, как в её груди нарастает тяжесть. — Кто он? — спросила она, тихо, чтобы не нарушить тишину. Саске повернулся к ней, глаза горели холодом и болью одновременно. — Старший брат. У нас был один. Мы с ним — разные матери, разные жизни. Его никогда не показывали миру, он жил в тени. Его смерть — не просто авария. Это было предупреждение. Кто-то хотел сделать больно нам всем. Он резко повернулся и начал идти обратно к машине, не дожидаясь ответа. Хината тихо последовала за ним, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. В машине Саске сел, и, не оборачиваясь, положил голову на её колени. Хината не могла сдержать дрожь — она осторожно провела пальцами по его волосам. — Ты в порядке? — спросила она, голос мягкий, почти шёпот. — Нет, — ответил он. — Но я не могу сломаться. Не сейчас. Она обняла его крепче, чувствуя, как его тело напрягается, но потом расслабляется в её руках. В этот момент казалось, что весь криминальный мир, со всеми его грязными делами и предательствами, мог сжаться до размеров этой комнаты, где были только они вдвоём — два разбитых человека, пытающихся найти друг в друге хоть каплю покоя. — Слушай, — начала Хината, — я не уйду. Ты не один, понял? Не важно, что там с братом, с этими ублюдками… Мы вместе. Саске посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула редкая искра тепла. — Спасибо, — сказал он, слабо улыбаясь. — Ты — единственное, что у меня осталось. В этой тишине, пропитанной запахом бензина и воспоминаний, они нашли друг в друге опору. Несмотря ни на что. Хината крепко держала руки на коленях, глядя на Саске, который всё ещё лежал с головой у неё на руках. Тишина между ними была тяжёлой, но необходимой. Она решилась, стараясь звучать спокойно, хотя внутри кипела буря. — Никто не знал… — начала она тихо, — разве тот мальчик, который был вашей прислугой… он ваш брат? Саске приподнял голову, взглянул на неё глазами, в которых светилась одновременно усталость и что-то неуловимое, почти болезненное. — Да, — выдохнул он, — тот самый. Никто не должен был знать о нём. Это была наша тайна. Мать моя и его мать — разные женщины. Его никто не признавал, как настоящего члена семьи. Он сжал зубы, и в голосе зазвучала горечь. — Он был слишком близок ко всему, что мы пытались скрыть. Его смерть — не случайность. Это был удар по нам, по всему, что мы строили. Ренджи… — он посмотрел в сторону, — он тоже знал, но молчал. Хината сжала ладони в кулаки, ощущая, как в груди поднимается жар. — Он был втянут в более грязные дела — перевозил наркотики. Через несколько стран, через Бразилию. Весь этот бизнес был кровавым, опасным и предательским. Я знаю — ты слышала про эти темы только понаслышке, но для нас это была реальность. Хината молчала, пытаясь понять всю тяжесть его слов. — Отец никогда не одобрял Кая. Он хотел, чтобы тот ушёл из этого мира, чтобы забыл о гонках и грязных делах. Но Кай был слишком упрям. Конфликт между ними вырос до предела. Саске опустил голову, словно тяжесть истории давила на него. — В день, когда он разбился, — продолжил он, — у нас с отцом была самая жёсткая ссора. Кай вырвался из дома на той самой машине — той, что сейчас перед нами. Его груз был больше, чем просто наркотики. Это была месть. Он хотел сломать систему, доказать, что никто не властен над ним. — Машина врезалась в бетонный столб на полном ходу. Никто не мог ему помочь. Хината сжала руку Саске, понимая, что сейчас она видит не просто человека, а того, кто несёт на плечах груз многих жизней и судеб. — Это твои дела… — Хината снова заговорила, и голос дрогнул. — Эти бесконечные схемы, машины, грязь, в которой ты увяз… Тебе самому не заебало, а? Он моргнул. Медленно повернул голову к ней. — Не тебе решать, что мне заебало, — тихо, почти устало. — Это всё про Итачи. Всегда было. Хината села, натягивая одеяло до подбородка. — Вот именно. Всё у тебя про него. Ты живёшь, будто тебя кто-то толкает сзади, понимаешь? Не ради себя. Не ради… нас. Саске сел. Сигарета в пальцах давно потухла. Он провёл ладонью по лицу и вздохнул. — Ты думаешь, я бы сюда тебя притащил, если бы мне было похуй? — Он посмотрел на неё, глаза тусклые. — Я просто не хочу, чтобы ты в это влезала. Не как Хьюга. Не как девушка. Как ты. Просто ты. — А я уже влезла. Давно, — прошептала она. Он посмотрел на футон. Потом на неё. Секунда, две. — Ложись, Хината. — Голос был хриплым, мягче, почти заботливым. — Завтра всё станет только хуже. Она не двинулась. — Ты хоть немного обо мне думаешь, когда исчезаешь на три дня? Он чуть усмехнулся, криво, почти безжизненно. — Думаю. Каждую ночь. Особенно, когда не могу уснуть. — Он потянулся и лёг обратно, закрыв глаза. — Иди сюда. Она не двигалась. — Я сказала, что мне страшно, а ты… — голос сорвался, — …а ты молчишь. Всегда молчишь. Он приоткрыл один глаз, посмотрел в её сторону. — Я молчу, потому что если начну говорить, ты не заснёшь. — А если я хочу не спать? — Тогда ложись ближе. Пока я сам не передумал. Она тихо выдохнула, убрала волосы с лица и медленно легла рядом. Саске подтянул одеяло, дотронулся до её руки. — Прости, — сказал почти неслышно. Она не ответила. Только положила голову ему на плечо. И они снова остались в тишине. Снаружи ветер трепал бумагу сёдзи, а внутри всё было просто: двое людей, слишком уставших, чтобы спорить, и слишком близких, чтобы уйти. Утро. Старый район. Тонкий свет просачивается сквозь бумажные стены. Тишина. Только где-то внизу — щёлканье замков, крики уличных торговцев и звук скрипящей тележки. Хината всё ещё спит. Спокойно, как будто весь вчерашний день — всего лишь дурной сон. Саске стоит у двери, уже полностью одет. Куртка накинута, капюшон сполз на затылок. Он смотрит на неё долго — молча, почти по-своему нежно. Потом наклоняется и говорит: — Вставай. Пора. Хината морщится, сонно поворачивается на бок и бурчит: — Ты спал вообще? — Нет, — коротко. — Не до этого. — Что опять? — голос её хриплый, севший от сна. — Опять этот Итачи… и твои машины? Или уже новый приступ “я всё сам разрулю”? Саске не отвечает. Только натягивает капюшон на голову. — Надо двигаться. Пока город не проснулся окончательно. Хината села, поправила волосы. Всё ещё мятая, с чуть смазанным макияжем и тенью на щеке от подушки. — Тебе реально настолько в кайф просыпаться с зажатым ебалом? — устало спросила она. — Даже после всего… Он повернулся. — Это не из-за тебя. — А из-за кого? — она резко поднялась, накинула жакет. — Из-за этого твоего мёртвого брата? Или из-за Итачи? Или может, ты просто сдохнуть хочешь красиво, как он? Он молчал. Глаза остались пустыми. Хината тяжело выдохнула и, опираясь на стену, обулась. — Саске… — тише. — Я не хочу в это всё снова. Ни в погони, ни в стрельбу, ни в твоих братьев, мёртвых или нет. Мне, бл*, просто нормально пожить хочется. Хоть чуть-чуть. Он подошёл ближе. Протянул ей руку. — Я знаю. Просто… — взгляд опустился. — Просто потерпи ещё немного. Обещаю, я вытяну это дерьмо. Но мне нужно, чтобы ты поехала со мной. Сейчас. — Куда? — Туда, где он разбился. Скрип двери был еле слышным, но Хината всё равно задержала дыхание. Саске первым вышел из комнаты — рубашка снова небрежно застёгнута, волосы чуть растрепаны, на лице — его обычная холодная маска. Только руки всё ещё помнили прикосновения, и это раздражало. В зале на старом диване валялся Ренджи. Без ботинок, в одной футболке, с бутылкой вискаря в обнимку. Храпел, как проклятый. Из-под его куртки выглядывал раскрытый глок. Саске лишь усмехнулся, кивнув в сторону: — По крайней мере, не сдох. Хината шла за ним босиком. Куртка висела на ней как-то по-домашнему, волосы растрёпаны, лицо сонное. Но спокойное. — Он даже не проснулся, — шепнула она. — Да ему хоть танк рядом поставь, — буркнул Саске и осторожно открыл входную дверь. — Пошли, пока не начал бредить во сне про бразильцев с «товаром». Они вышли в утреннюю прохладу. Воздух был прохладный, пах улицей, дымом, бензином. Небо ещё серое, город не проснулся. Только их шаги по асфальту и далёкие сирены.