1 - Сжигает меня

      …Когда Безночный Город пал, Цзян Чэн думал, что с битвами покончено.       О, как же он ошибался.       Когда Безночный Город пал, битвы перешли на новый уровень.       Каждый клан, даже самый захудалый, принявший участие и пославший на войну хоть пару своих воинов и одного крестьянина с вилами, агрессивно раздувался и требовал себе свою долю, чуть ли не с каждой минутой, буквально на ходу, дописывая «великий перечень» собственных деяний, маршей и удачно выполненных операций.       Так, украденная у солдата Вэней лошадь спустя несколько часов обсуждений превращалась уже в «дестабилизационные для врага действия и добычу для объединённой армии ресурсов, приведшие к победе».       (То, что эта самая лошадь была хромой и потому Вэнь её просто оставил в деревне, обменяв на пусть некрасивого, но вполне здорового осла — было резко забыто.)       …Конечно, вчерашнему ещё ребёнку, а ныне Главе почти уничтоженного Великого клана, по молчаливому соглашению других, успевших поглубже запустить когти и зубы в добро Вэней, полагалось три мешка риса, пять ослов и заткнуться, дабы не позорить предков.       Ни с одним из этих предложений Ваньинь согласен не был, и буквально срывал глотку, одновременно и напоминая о том, что Вэни сделали с Пристанью, и пересказывая все битвы, в которых успел принять участие лично или где был Усянь (если бы этот болван ещё присутствовал на этих советах и помогал!), при этом пытаясь выдрать назад семейные реликвии, которые были украдены и которым прямо на его глазах пытались приделать ноги то Цзини, то Лани.       (В принципе, где-то в этот момент Цзян Чэн растерял последние крохи уважения к более старшему возрасту тех же ланьских старейшин.)       Вэй Ин никак не помогал. Разве что соглашался, что да, явится на следующее заседание победителей, а потом или напивался до розовых гулей и дрых, или где-то пропадал в компании мёртвых проституток и пугал окружающих своим видом.       Кроме всего этого, нужно было добывать припасы для восстановления Пристани, которая сгорела до угольков. Еду для его солдат и выживших слуг, материалы для новой постройки…       А ещё охрану, чтобы никому не пришло в голову занять его выжженный дом.       Это всё ещё его дом и дом его клана!       Ваньинь кричит, орёт и едва не угрожает, отбивая собственные семейные реликвии, не давая им осесть в бездонных рукавах Цзиней, Ланей, Не и сотнях других поменьше.       …Правда, приходится смириться с оттяпанным куском земли — Цзинь, гуль его укуси, Гуаншань прозрачно намекнул, что сам Ваньинь в одиночку не управится с «такими огромными землями» и всё равно все посевы украдут, сожгут, помнут и растащат, а он, благородный Глава Клана Цзинь, «за всем внимательно проследит».       «А ежели Цзян Ваньинь так против, то, может, стоит пересмотреть брачный договор между Цзян Яньли и Цзысюанем?»       Рисковать благополучием своей сестры Цзян Чэн не желает, и потому молчит, сжимая зубы так сильно, что потом ещё сутки у него раскалывается голова.       Но вот кусок леса отжимает назад — пусть и под возмущённые взгляды жополизов Гуаншаня, что наперебой твердили об исконной принадлежности этих земель Цзиням и вообще «Ваш папенька их Гуаншаню подарил!»       Бумаг нет, а словами Ваньинь предлагает подтереться и предупреждает, что переломает ноги тем умникам, кто решит переставить земельные метки.       …В отличие от настоящей войны, эта — хуже.       Потому что каждый тянет одеяло трофеев на себя, пытаясь вырвать кусок чуть ли не изо рта другого.       — Мне чужого не надо. — Равнодушно сообщает Вэй Ин, в который раз отказываясь пойти на собрание.       (Пойти помочь.)       Цзян Чэн взрывается.       — Гуль тебя за задницу укуси, это не чужое! Это компенсация за то, что Вэни с нами сделали!       — Сундуки с золотом и шёлк не вернут мёртвых к жизни. — Отбривает Усянь, и отворачивается к столу с новыми, экспериментальными талисманами.       — Но мне нужно кормить живых! Мне нужно построить живым дома и дать одежду! — Орёт Ваньинь.       Закономерно, они срутся.       И закономерно, что брат не желает осознать долга Главы Клана перед теми, кто ходит под его мечом, и вальяжно уплывает в направлении очередной чайной, взяв под ручку одну из мёртвых девок.       У Ваньиня не хватает рук, денег и времени.       Он не может позволить себе сосредоточиться только на восстановлении Пристани — мир изменился, начался новый передел власти, и чтобы остаться в списке Великих Кланов, нельзя пропускать ни мероприятия, ни советы.       Нужно держать нос по ветру и прекрасно ориентироваться в политическом болоте.       (Ваньинь безбожно в нём тонет, и выползает лишь за счёт громкого голоса и упёртости.)       Он не может безвылазно торчать у Цзиней, обсуждая близящуюся свадьбу Яньли и все связанные с этим приготовления — то и дело дома находился какой-то придурок, желающий нагреть его с поставкой то дерева, то камня, то провизии.       Цзян Чэн желает для сестры самого большого счастья, но не может отдать ей в приданое все добытые у Вэней сокровища.       Просто потому, что Пристань едва не голодает. За столь долгое время войны его родной дом остался без защиты и очень сильно пострадал от дезертиров и обнаглевших крестьян, решивших «собрать» чужие урожаи риса и лотосов.       Усянь не помогает.       …А ночью накатывает ледяной, ужасный холод, не позволяя набраться сил перед новым днём.       Усянь не помогает.       …А когда Ваньинь находит в кабинете бумагу, где знакомым подчерком переписан размер приданого для сестры, он находит названного брата и орёт на него до хрипоты.       Хорошо ещё, что заметил сразу, и эта бумажка не оказалась в лапах Гуаншаня.       Ещё и собственная пара.       Точнее, её отсутствие.       Незадолго до войны матушка приглашала специалиста, чтобы тот помог найти родственную душу Ваньиня.       Правда, почти сразу случилось всё это с Вэнями, так что до поиска родной души попросту не дошло, а во время войны казалось — и не нужно.       Ему было нужно выполнить так много всего, что времени не хватало даже об этом вспомнить.       Один из специалистов, нашедших пару для Яньли, как раз работает на Цзиней, и заманить его в Пристань удаётся лишь через луну после свадьбы сестры.       …Но едва он прибывает, всё рушится.       Потому что А-Сянь, придурок, гуль его покусай за жопу, так и не избавился от своих мёртвых девок, и даже на Пристани Лотосов болтался с ними в обнимку, отказываясь их упокаивать.       — Подумай о том, какую репутацию нам всем ты создаёшь! — Орал незадолго до ужасного дня Ваньинь.       — Красивые девочки, а ты просто слишком истеричный! — Будто бы насмехаясь, отзывался Усянь, и хотелось схватить его за шею, поднять так, чтобы ноги от земли оторвались, и хорошенько потрясти.       …Кто вообще мог предположить, что одна из мёртвых проституток была племянницей того специалиста?       И старик деву узнал, и едва не умер на месте от горя.       — Никогда! Ни я, ни мои сыновья не подскажут, где твоя родная душа! — Орал он из повозки, что спешно покидала Пристань.       — Ой, можно подумать, твоя душа вообще согласится быть с тобой. — Бросил Усянь, когда Ваньинь всё же дал ему в глаз. — Ты же сожрёшь её за большой размер ноги или высокий рост.       Своих проституток он упокаивать отказывался до тех пор, пока Цзян Чэн не пригрозил, что выгонит его из Пристани навсегда.       Обычно родственную душу находили в детстве, когда только золотое ядро было на стадии формирования. Или юношестве.       Правда, чаще всего именно родители девушек занимались поисками, так как считалось, что мальчишки «сами разберутся и поймут, в какой стороне искать».       Имелись мастера, что помогали определить её местоположение, и нужно было лишь прикосновение, чтобы убедиться.       …В своём детстве Ваньинь разобраться не смог.       А без специалиста, во взрослом возрасте, шансов уже почти не было.       …Но вот отстраивать Пристань было нужно.       И охранять её.       И её, и лотосовые пруды.       Цзян Чэн прыгает ночью в воду, повторяя ритуал, показанный отцом ещё в детстве.       И пусть его дом был разграблен и уничтожен, а теперь мучительно медленно отстраивался, место осталось тем же.       …И место, и твари.       …Отец говорил, что Пристань построена на воде не просто так. И что под центральным залом, прямо под троном с лотосами, живёт хранитель этих вод.       Тот, кто поможет за плату.       Ваньинь отсчитывает мгновения под водой, и видит в тёмной воде длинный хвост с огромными боковыми плавниками.       …Инюшка приближается совсем близко к его лицу, и волосы её под водой похожи на пушистые водоросли.       «Говори, Цзян», — звучит в голове Ваньиня.       Точно так же, как и когда-то в детстве.       «Мне нужна защита для дома.»       «Поцелуй. Один поцелуй — один год», — Голос у иньской твари бестелесный, не разобрать, женщина это или мужчина.       Цзян Чэн согласно кивает, и инюшка хватает его за руки и тянет наверх, к границе воды и воздуха.       — А я красивая? — Голос у иньской твари девичий, весёлый и смутно знакомый.       Наверное, днём она притворяется кем-то из служанок.       Но Ваньиню всё равно.       — Красивая. — Соглашается он послушно, и инюшка подплывает к нему ближе. Прикасается холодными руками к лицу.       — Но я только с воды могу дать защиту. — Признаётся она честно.       Цзян Чэн знает. Отец рассказывал.       — Мне будет достаточно и с воды. Лотосы с берега не своруешь.       Инюшка тоненько хихикает, притирается чешуйчатым хвостом к его бедру.       — А хочешь, я тебе наследников подарю? Целую стаю мальков?       — Обойдусь. — Ворчит Ваньинь.       Отец учил, что к инюшкам нужно относиться с уважением, но не потакать их капризам и не давать лживых обещаний.       Дева с хвостом расстроенно вздыхает, но отплывает подальше, а когда Цзян Чэн выбирается на мостки — возвращается.       — Поцелуй не забудь. — Капризно напоминает она и, сложив ладони на краю мостика, запрокидывает лицо и закрывает глаза.       …Ваньинь не так себе представляет свой первый поцелуй, но хотя бы частичная защита дома важнее собственных ожиданий и чаяний.       …К кабинету (где расположилась кровать, так как личные павильоны ещё не отстроили) Цзян Чэн возвращается на заплетающихся ногах — наглая килька не стала стесняться и взяла плату за весь год, опустошив его золотое ядро.       И надорвав связь с родственной душой, если та ещё где-то была живой.       …Инюшки, пусть зачастую и причислялись к тёмным тварям, были ими с очень большими условностями.       (Отец разругался с Главой Лань, когда те провели обряд изгнания и зарубили мечами молодую инюшку, что по глупости своей решила, что водоёмы Облачных Глубин — так же безопасны, как и рядом с Пристанью.)       Они были разумными, зачастую прятались среди людей днём и даже жили рядом с ними, но они не жрали человечину, не строили козни (разве что сети из-за баловства запутывали, да старику Лю Яню на шляпу навешали вуаль из водорослей, когда он на лодке заснул) и терпеть не могли гулей и прочую водную нечисть, отгоняя их от своих обиталищ.       Но они могли разрушить связь между родственными душами. Не за один поцелуй, конечно.       …Они словно что-то подправляли в мироздании, и встреча, начертанная на небесах, не случалась, двое не встречались, не находили друг друга в толпе или по незнанию отворачивались друг от друга.       Потому и сделки с ними заключать было опасно.       Но у Ваньиня не было иного выбора.       …В бездну его возможную пару, важнее сберечь урожай.       …Несколько дней спустя Цзян Чэн находит на своей подушке десяток разноцветных, разного размера жемчужин. Несколько были ещё тёплыми.       …Днём он замечает, что слуг стало чуть больше, но не вглядывается в новые лица, делая вид, что так и должно быть — инюшки не любили, когда их распознавали в человечьем облике, и могли обидеться и уплыть.       Даже десять водяных охранников — больше, чем Ваньинь ожидал.       …А потом Усянь дурит и разыгрывает представление, дабы защитить горстку Вэней, и в итоге Ваньинь, чтобы уберечь своих людей, вынужден показательно выгнать его из клана.