Глава IV. Колыбель

      По горизонту уже давно растянулся закат, а они всё шли. Дорога, несмотря на все обещания Фреда, и не думала заканчиваться. Наоборот: она становилась упрямее, горячее, ровнее. Хоть бы из вежливости попетляла — ведь по прямой дороге идти скучно. Повороты — совсем другое дело: если за одним ничего нет, путник будет с нетерпением бежать к следующему. А прямая дорога всю бескрайнюю пустошь разворачивает сразу, не даёт никаких надежд.              Фред бодро мял пыль босыми ногами, не замечая исколотых пяток. Он жевал стебелёк и без умолку рассказывал небылицы. Про городские часы с перепутанными стрелками, про сорванную с петель дверь в мастерскую и про бранное слово, вырезанное на ботинке дьякона — потому что «негоже священнику бесом называть кого попало». Через пару часов Гермиона слушала болтовню Фреда с неподдельным интересом, но на всякий случай продолжала закатывать глаза на грубости.       Раненое плечо ныло, ступни скользили в огромных сапогах. Гермиона едва успевала за Фредом, но упрямо стискивала зубы, старалась не хромать и держать спину ровно. Лишь когда боль от стрелы поглотила последние силы, а пальцы ног онемели окончательно, она потребовала остановки. Опустилась на придорожный валун, расправила складки платья и с облегчением вытащила из жарких сапог ноги. Ощупала плечо. Любое движение откликалось где-то в костях — хотелось взвыть и выдернуть проклятый стержень.       — Миледи решила полюбоваться вечерними мухами? Или ты ждёшь, когда я предложу донести тебя на руках? — хмыкнул Фред и уселся рядом. — Что, совсем больно?       — Не самое приятное чувство, — она старалась не шевелиться.       Фред почесал затылок, вытащил из-за пазухи кожаную флягу и пару раз встряхнул её у уха. Фляга зловеще булькнула.       — Что это? — безразлично спросила Гермиона, не поднимая головы.       — Настойка. То ещё пойло. Её можно от боли, — Фред неуверенно пригладил волосы и затараторил: — Старик уверял, мол, от неё даже зубы новые вырастают. Но я бы сто раз подумал. Хотя тебе, может, даже полезно будет. Всю гордость выбьет, как пробку. Старик мастер, от его рецепта и здоровые мужики слепнут. Одним словом, пей и кайся. Так что я на твоём месте лучше дотерпел бы, — снисходительно заключил он. — Тем более, такая девчонка…       — Дайте-ка сюда.       Гермиона взяла флягу, аккуратно отвязала от горла ремешок. Поднесла ко рту, сделала большой глоток — и невозмутимо вернула Фреду.       — Благодарю, — она промокнула губы чистым платочком.       Фред молча уставился на Гермиону, понюхал открытую флягу. Глаза тут же защипало — он наконец вспомнил, что нужно моргать. Утирая ладонью обожжённый нос, он снова бросил взгляд на Гермиону. Та как ни в чём не бывало отряхивала запылившийся подол. Чтобы не чувствовать себя глупо, Фред осторожно отпил немного настойки — и закашлялся.       — Это ж надо… — пробормотал он, убирая флягу. — Где ты так научилась, Гермиона-дочь-Наливая?       — Менелая, — отчеканила она. — Вам разве не говорили, что рассказывать шутку дважды — это глупость? Особенно глупую шутку.       Гермиона сунула ноги в сапоги и поднялась с валуна:       — И задавать девушкам такие вопросы совершенно недопустимо.       До деревни они дошли под привычную болтовню, только теперь Фред время от времени посматривал на Звезду. Настороженно, с нескрываемым уважением. Заносчивая девчонка умудрялась глотать как заправский моряк и читать нотации с одним и тем же выражением лица. Не этого Фред ожидал от небесного существа.       К утру по краям дороги выросли дырявые заборы. Серое рассветное небо давило на крыши, и крыши сгибались под его тяжестью, упирались в дома соломенным пузом и норовили раскрошиться на глазах у путников.       Долгое время стук в ворота ни к чему не приводил. Люди захлопывали ставни. Одни ругались, другие сочувственно пожимали плечами — самим есть нечего, а лечиться лучше на том свете. Гермиона хотела возразить, но Фред легонько наступил ей на ногу и потащил к следующему забору.       — Они же видят рану, — она дёрнула Фреда за рукав, — просто не хотят пускать. Разве люди не должны быть милосердными?       — Они голодные, — он освободил рубаху из хватки Гермионы. — Тяжеловато быть милосердным, когда у собственных детей рты синие. Идём, благодетельная.       Фред указал за поворот. Вдали виднелось ещё с десяток дворов.

***

      В правом нижнем углу пергамента появилась подпись. Буквы в ней были вытянуты в длину, крючки — острые иголочки, прижатые к строке. Затем появилась вторая, точно такая же — на следующем пергаменте.       Король склонился над стопкой указов и быстро чиркал пером, не тратя время на чтение имён. Да и что там читать? Он и так знал все распоряжения: кого повесить к утру, кому отрубить руку, у кого изъять имущество и жену, кого сослать на болота без права возвращения. Чирк — и всё, делов-то. У писца на коленях ждала следующая партия приговоров, нужно было поторопиться.              Принцесса бродила по залу кругами. Длинный шлейф застилал всю мозаику на полу прозрачным ковром, раскиданным беспорядочно, в несколько слоёв. У гобелена на стене Принцесса остановилась ровно девять раз, заглянула за бархатную штору шестнадцать раз, пересчитала стражников четыре раза и всего два раза — бросила взгляд на скучные пергаменты.       — Папа, — она легко покрутилась на каблуках. — А что, если я прикажу выкорчевать все розы в саду?       Король потянулся к чернильнице, вывел подпись и убрал указ в другую стопку. Затем поднял голову и рассеянно поглядел на Принцессу.       — Что, дочка?       — Ты меня совсем не слушаешь, — она нахмурилась и сложила руки на груди. — Я говорю, можно ли выкорчевать все розы в саду... — Принцесса снова заглянула за бархатную штору. — Хочу, чтобы вместо роз росли анютины глазки.       Король улыбнулся. Улыбка вышла похожей на змеиную, но в его глазах была та же нежность, с какой он смотрел на дочь всегда. С тех пор, как впервые взял на руки новорождённую и приказал позолотить колыбель.       — А что тебе сделали розы?       — Ни-че-го, — Принцесса повертелась перед стеклянной дверцей шкафа, любуясь отражением. — Но я думаю, они мне совершенно не подходят. Анютины глазки были бы гораздо очаровательнее, — она поправила замысловатый узел чёрных волос. — К тому же, у них нет шипов. А розы постоянно царапаются.       Король отложил перо, задумчиво повертел кольцо на мизинце и кивнул писцу:       — Запиши. Указ об Анютиных Глазках. Королевским садовникам полагается выкорчевать все розы до единой. На их месте немедленно взрастить анютины глазки. В случае неисполнения указа — казнить.

***

      Дверь распахнулась не сразу. На пороге показалась женщина с измученными глазами и растрёпанной косой, увитой вокруг головы блеклым венцом. Мало кто смог бы догадаться о её молодости — щёки иссохли, а рот был сжат так сильно, что лицом женщина походила на печальную старуху. За её спиной бесконечно гремел детский плач.              Фред шагнул вперёд, быстро поклонился и заговорил, стараясь перекричать ребёнка:       — Здоровья, хозяйка. Мы ищем лекаря, да и обувка бы не помешала. Сойдёт и старая, вот на такие костлявые пятки, — он бесцеремонно вынул ногу Гермионы из сапога. Девчонка взвизгнула и пошатнулась, но Фред ловко удержал её за локоть. — А я вам что угодно подлатаю. Замки, петли, засовы… И прялку починю, если есть.       Женщина обеспокоенно оглядела рваное платье Гермионы, торчащий из тёмного пятна обломок стрелы, убитые ноги Фреда.       — Сломанного у нас ничего нет, — она покачала головой и отступила, пуская в дом уставших гостей. — Взгляните сами. А лекарь…       Новая волна крика не дала женщине договорить. Ребёнок задыхался в плаче, надрывался, не успевал хватать ртом воздух. Фред еле заметно поморщился от пронзительного звука.       — У вас малыш больной? — тихо спросила Гермиона.       — Не ест, не спит. Как третьего дня закричал, так и не умолкнет, — голос её звучал монотонно, как церковный хор.       Женщина повернулась к свету — в глазах у неё блестели тусклые слёзы:       — Уж хоть на речку неси.       Гермиона решительно прошла к колыбели. Женщина побледнела и бросилась за ней, безумно хватая руками пустоту. Но Гермиона уже склонилась над младенцем.       Ребёнок выглядел таким же иссохшим и серым, как и мать. Лицом он был старше неё — казалось, в пелёнки завернут древний покойник, вдруг разбуженный, но так и не оживший.       Звезда спокойно заглянула в его старые глаза.       Младенец поперхнулся слезами и замер, словно зачарованный зверь. Он протянул свои крохотные руки к её волосам — на миг Фреду показалось, что комната наполнилась медным сиянием — и рассеянно дёрнул прядь. Звезда наклонилась ближе. Младенец ухватился за другой каштановый локон, выдохнул и... тихо рассмеялся.       Стоящий в дверях Фред смог лишь удивлённо присвистнуть.       Женщина порозовела, рухнула прямо на пол. И заплакала. Плакала бесшумно, боясь спугнуть хрупкую тишину. Плакала и улыбалась.       Хозяйка разрешила Фреду растопить баню, а Гермионе взять поношенные ботинки и сменить оборванное платье на старую одежду из сундука. Юбка оказалась большой. Пришлось подвязать, чтобы не болталась; Фред успел выдернуть с какого-то забора обрывок верёвки и теперь, довольный собой, быстро обмотал им пояс Гермионы. Приговаривал, что с ним ни одна чудна́я девчонка не пропадёт.       На прощание женщина сунула Гермионе в руки кусок хлеба. Затем она оглядела Фреда с ног до головы — и изменилась в лице. С её губ сошла тёплая улыбка, а глаза заблестели тревогой. Женщина бросилась к колыбели, выдернула из шерстяного одеяла нить.       — Уведи дурной глаз... Красной ленты перевяз... — зашептала она как в бреду.       Гермиона поджала губы. Фред поднял плечи и почесал затылок, наблюдая, как женщина возвращается к нему с шерстяным узелочком.       — Первую слабость спрячь... До первой крови сторожи...       Её взгляд долго изучал веснушки, вспухшие вены на его руках, ссадины на шее.       Вдруг женщина приколола нить к его рубахе, прямо под ключицу. Туда, где у Фреда что-то застыло на миг — и больно стукнуло. Он заморгал и уже открыл рот, но женщина не дала ему заговорить.       — До первой крови. Успей развязать. — Она замолчала и покачала головой.       Гермиона поблагодарила женщину и незаметно ткнула в бок Фреда, шикнув, чтобы он хотя бы закрыл рот. Неприлично же стоять с отвисшей челюстью перед дамой.       — А что с лекарем-то, хозяйка? — встрепенулся он и указал на плечо Гермионы. Рубаха на ней не завязалась: мешал стержень.       — Остановился в трактире. Он здесь ненадолго, — сверкнула глазами хозяйка и захлопнула дверь перед их носами.       До трактира оставалось ещё несколько дворов. Усталость толкала в спину, но с чистыми, обутыми ногами шагалось гораздо легче.       — А она это… — Фред покрутил пальцем у виска. — Прикумаренная.       — Разве вы не заметили? — строго посмотрела на него Гермиона. — Она же видит больше, чем может вынести. Поэтому ей так тяжело. Со звёздами такое случается постоянно.