Глава VII. Исповедь

      Сколько бы Гермиона ни пыталась расспрашивать девушку, ласково названную Фредом Чокнутой, ни одного внятного ответа добиться не удалось. Чокнутая спокойно кивала головой и несла невообразимую, по мнению Звезды, чепуху. Про безнадёжные шаги, про солнце и про своё имя — которое у неё когда-то было, но потерялось. Как, впрочем, и сама Чокнутая.              Гермиона крепко сжимала её руку: Чокнутая предупредила, что отпускать её нельзя, если они хотят надёжно заблудиться. Ладонь незнакомки без имени оказалась ледяной и на удивление слабой, ускользающей, хотя на первый взгляд девушка не выглядела болезненно. Если не считать лёгкого просвечивания леса через её кожу.       Зато болезненно выглядел Фред. Он плёлся на полусогнутых коленях, опираясь на плечо Гермионы — и всё равно умудрялся вести странные беседы с Чокнутой. На его объяснения Гермиона тоже перестала надеяться. Через пару часов тяжёлого пути она была уверена, что Фред и сам толком не знает ничего про девушку, просто мастерски подыгрывает.       — С тех пор как я тебя видела, у тебя выросли новые веснушки.       — Как же они за одну весну успели вырасти? Я их ничем не удобрял.       — Такое бывает, когда слишком часто ходишь босиком. А у Джорджа веснушек столько же?       — Я не заглядываю ему в лицо, Чокнутая, — сочувственно отвечал Фред, спотыкаясь об очередную кочку.       — Смотрите под ноги, прошу вас, — покачивалась вслед за Фредом Гермиона.       Она не могла отпустить ни Фреда, ни Чокнутую. Шла между ними, окружённая бессмыслицей со всех сторон.       — Должно быть, за последнее время случилось много потрясений, — учтиво заметила Чокнутая, обращаясь к Гермионе.       — Полный упадок, я бы сказала. А вы… — Звезда не решалась произнести такое оскорбительное, как ей казалось, прозвище.       — Я привыкла, — предугадала вопрос девушка. — Довольно поэтично.       Гермиона оставила попытки поучаствовать в разговоре. Плечо ныло, а рука незнакомки становилась всё более неуловимой, ещё немного — и выскользнет из крепкой хватки. Когда на горизонте показались каменные стены монастыря — его Гермиона могла увидеть сквозь голову Чокнутой — Фред облегчённо выдохнул. Безымянная девушка стала совсем тусклой и просвечивающей, растворяясь в воздухе упорнее с каждой минутой.       — Вы в порядке? — Гермиона пыталась сильнее сжать её руку.       — Проблема не в том, что я в порядке. Просто вы перестали быть такими потерянными, — девушка обернулась к Фреду. — С тобой мы, наверное, ещё долго не увидимся.       — Уж надеюсь, — усмехнулся он. — Бывай, Чокнутая. Берегись.       Гермиона не поняла, каким образом незнакомка испарилась и когда именно это произошло. Она моргала в пустоту, где только что находилась прозрачная голова, пока Фред совсем не завалился на бок. Гермиона со вздохом обхватила его второй рукой, и путники поплелись в сторону церковных скал.       — Не засыпайте на мне, нам осталось совсем немного, — строго уговаривала она. — Разве можно наглотаться какой-то дряни и не заметить… Просто чудо.       — Спасибо, девчонка, — бормотал Фред. — Знал, что рано или поздно ты мной проникнешься…       — Не тратьте силы на глупости.

***

      В гостевой келье стоял тюк. Мягче, чем матрас в таверне, но назвать его уютным не поворачивался язык. Солому в тюки набивали донельзя экономно. На такой кровати вряд ли получится расслабиться — скорее отобьёшь все позвонки.       Звезда села, разгладила засохшие складки юбки. Остатки болота на одежде затвердели и обваливались тухлой пылью и комьями грязи, образуя дорожку от самых монастырских ворот, через все кочки и ямы, тщательно собранные Фредом. Развилка случалась только в коридоре церковной пристройки: одна ветка вела в келью с тюком и лавкой, другая — в комнатку, где и лавки-то не было. Звезда не успела разглядеть, куда положили Фреда. Но она была уверена, что Фреду, должно быть, крайне неудобно.              С другой стороны, Фреду, должно быть, плевать на удобство.              Пару часов Звезда бессмысленно бродила по келье. Провела рукой по холодным стенам, постучала по доскам, смяла в кулаке разогретый воск. Злость не проходила. Странные существа эти люди, постоянно норовят спрятаться в какой-нибудь тесноте. Небось некоторые и в ящики себя засовывают.              Сидя посреди новообретённой темницы, Звезда погрузилась в монастырскую тишину.              Вдруг ей показалось, что в соседней комнате скрипнула дверь. Прошаркали шаги — их обладатель явно привык двигаться бесшумно, но, наверное, разучился со временем. А может, не любил обувь…       — Вы по мою душу, отец?       Она закатила глаза. Перепутать эту интонацию было невозможно, как и манеру перечить даже священнику. Голос звучал хрипло и сонно, но Гермиона могла поклясться, что Фред сейчас язвительно улыбается и хлопает глазами. Невыносимый балда.              Сгорая от любопытства, она подкралась к стене. Осмотрела камни. Кажется, чуть выше зияла небольшая дыра — осталось только придвинуть тюк и вскарабкаться. Люди наверняка считают подслушивание грехом, но ведь звёздам разрешается смотреть с небес сколько угодно.              — Только Бог тебе судья, — мягко произнёс старческий голос. — Я пришёл, дабы возложить с тебя бремя скорбей, сын мой.              — Не думаю, что у меня найдётся для вас подходящий материал…              — Всякому живому сердцу своя тяжесть дана, — ласково продолжал незнакомец. — Ты хочешь поведать о своих тревогах, сын мой? Не бойся, Господь милостив и дарует сокрушённым прощение.              Звезда затаила дыхание. Уши у неё мгновенно вспыхнули, да так горячо, что пришлось накрыть их ладонями. А то весь монастырь рисковал превратиться в горстку пепла.              Многие её сёстры подглядывали за людьми и не видели в этом ничего зазорного. Посудите сами: станет ли человек совестливо отводить взгляд, заметив у себя под окном случайного прохожего? Он скорее распахнёт пошире ставни — вдруг с прохожим произойдёт интересная странность. Или споткнётся, на худой конец.              А если прохожему вздумается всю жизнь провести под этим окном? Родиться, посидеть подольше на завалинке и там же счастливо умереть.              Небесные окна всеобъемлющие. Зоркие и бескрайние — в них видно каждого земного прохожего. Нужно только прищуриться посильнее и не отворачиваться.              Но, замерев, прислушиваясь, Звезда думала об исповеди Фреда и пылала ушами. Он расскажет крошечную, смехотворную часть его жизни — и она услышит тяжесть его сердца. А это серьёзная ответственность.              — В таком случае, Господь не слишком придирчив, — послышался еле живой смешок.              — Милостив, сын мой.              — Вы правы, отче, беседы о терминах нас вряд ли куда-то приведут…              — Лёгкая душа уходит без стенаний. Скажи, чадо, готова ли твоя предстать пред Господом?              Гермиона недоверчиво нахмурилась. Монахи, похоже, приняли Фреда за умирающего. Хотя выглядел он правдоподобно: белоснежный, как полотно, и под глазами пролегла синяя тень. Но Гермиона оставалась невозмутимой. Перед самыми воротами она потребовала остановки; завернула рукава рубахи, осмотрела его руки, проверила стопы и щиколотки — ни царапины. Значит, красный узелок всё-таки защищал сапожника.              К тому же, было бы ужасно глупо, окажись желудок самым слабым местом Фреда.              — Ну ладно. С чего мне начинать, отец?              — Начни с того, сын мой, как часто ты взываешь к Нему, — вздохнул незнакомец.              — О, ежедневно!.. — бодро откликнулся умирающий.              Гермиона изо всех сил постаралась не втянуть воздух слишком шумно. За всё время, которое она знала Фреда, он ни разу не падал ниц. Более того, Гермиона припоминала «забавный случай» про ругательство на ботинке дьякона.              Другие «забавные случаи», упомянутые Фредом, также не отличались благочестивостью и богоугодием.              — Каюсь, отче. Записывайте… Крал. Каюсь, крал… Яблоки крал, каждый день, отче, крал… Каюсь, Господи…              — Бог простит, чадо.              — Простит? Ну, слава ему. — Выдохнул Фред. Хотя у Гермионы закрадывались сомнения насчёт серьёзности его признания.              Когда старческие шаги исчезли вдали, унося с собой ласковый голос, она подтянулась на руках и попыталась вскарабкаться повыше. Упёрлась ногами в удобно выступающий булыжник, но заглянуть в соседнюю келью не вышло. Получалось только держаться пальцами за край дыры.              Решив довольствоваться этим, Гермиона зашипела:              — Вы снова врали. Скажите на милость, почему вы постоянно врёте? У вас же не язык, а сущее наказание!..              — Опа. Девчонка? — было слышно, что Фред улыбается. — Погоди-ка.              — Я бы попросила… Боже, вы с ума сошли!              Она не успела возразить — за стеной раздался адский скрип лавки о гладкий пол. Всё ещё сонный, Фред умудрился взобраться на неё и повиснуть на той же каменной проплешине, что и Гермиона. Она схватила его за ладони, не дав рухнуть.              — Что вы творите? У вас же слабость!              — Ага, слабость характера, ты хочешь сказать, наверное? Не бойся, Господь милостив, не развалюсь, — усмехнулся Фред. — И я, к твоему сведению, отвечал честно.              — Неужели? — она прищурилась. — А ну-ка вспомните хоть одну строчку из молитвы?              — В основном честно, — поправился он. — Про яблоки я искренне.              — Вы не только лжец, но и вор. Это просто замечательно. У вас есть хоть одно отрицательное качество? — съязвила Гермиона.              — Да что ж ты меня в ангелы записываешь, а?              — Я бы хотела записать вас в люди.              — Не переживай, в этом списке я уже есть. Не понимаю, почему тебя так волнуют мои пороки, Гермиона-дочь-Назидая?              — Менелая. Просто это неправильно. Если бы все вели себя как полагается людям, то в мире не было бы ни войн, ни ненависти, ни болезней. Вы знакомы с трудами Ройхлина?              — Ни болезней? Не думал, что ты сказочница, девчонка, — слабо поддразнил он. — И если бы люди вели себя как люди, то это были бы не люди. Я б не поверил, по крайней мере.              — Ужасно. Неужели вам настолько всё равно? — Гермиона задохнулась от нахлынувшего чувства несправедливости.              — Мне? Не всё равно. Я вообще очень переживательный, если ты не заметила.              — Опять врёте.              — Мне не на всё плевать, девчонка, — невозмутимо продолжил он. — Только это ничего не меняет.              — Да вам даже на Бога, простите, плевать. Я слышала.              — Мне? Скорее ему на меня, — хмыкнул он и потряс Гермиону за пальцы. — А я, понимаешь, не поклонник невзаимных чувств. Но я не жалуюсь, а? Наверное, трудно быть неравнодушным, если расселся так далеко.              — А вы не полагаете, что, выражаясь вашим языком, чем дальше сидишь, тем больше видишь?              — Вот есть у нас Король. Думаешь, ему не… Ох, девчонка, как же тяжело с тобой… Ему не с высокой колокольни на разваленные деревни и голодные рты? Конечно, ему с высокой колокольни. А ведь Король обыкновенный человек. Хотя многие сомневаются, даже имя никто не помнит. Что ж тогда с Богом? Ему вообще надо хорошенько постараться, чтобы рассмотреть с неба, чего там творится у людей.              Звезда слушала в растерянном возмущении. Никогда ещё она не чувствовала свою небесную натуру такой оскорблённой, и самое обидное — не могла возразить. Она сама, бывало, отворачивалась от Земли, чтобы не подглядеть ненароком.              — Но я до сих пор не понимаю, почему вы не скажете правду. Как вынужденная идти за вами, я имею право знать. — Тихо отчеканила она. — Вы считаете это справедливым? Вы же… Да что же вы, ради всего святого!              Фред чуть не соскользнул, и Гермиона крепче сжала его влажные руки, требуя немедленно перестать падать.              — Считаю, — согласился Фред. — Хорошо, Гермиона-дочь. Давай по порядку.              Он рассказал ей всё. Или почти всё.              Заявление о том, что на свете есть точная копия Фреда, заставило Гермиону нервно сглотнуть. Уму непостижимо, какая страшная катастрофа может случиться, если два Фреда решат поработать над этим миром вместе.              — Вы уверены, что Джордж так на вас похож?              — Как две капли воды, — засиял Фред, озаряя стену лучезарнейшей улыбкой.              Близнецов воспитывала бабка. Старалась воспитывать, изо всех сил старалась. После очередной оправдательной беседы с соседями, восстанавливать отношения с которыми приходилось пирогами и десятком яиц сверху, бабка тащила нерадивых хулиганов в церковь. Изгонять бесовской дух.              Но если в братьях и сидели бесы, то крайне несговорчивые и изрядно напуганные хозяевами. Поэтому изгоняться не желали ни в какую. И почётное звание главных чертей в округе продолжали нести двое рыжих мальчишек вполне человеческого происхождения.              Джордж был счастливым обладателем художественного таланта, Фред — не менее счастливым обладателем предпринимательской жилки. Фантазия искрилась идеями у обоих. Поэтому природные дары близнецы использовали весьма смело, вызывая у горожан табуны мурашек своими кощунственными выходками. То распродадут на ярмарке целый мешок шариков из бараньего навоза приличным дамам, убеждая, что «амулет» помогает от страшнейшего сглаза. То заберутся ночью на колокольню и от души посмеются. Прямо в колокол посмеются. А то и вовсе заставят городского старосту подать в отставку.              В последнем случае художественный талант Джорджа проявился впервые и обезоруживающе. Он мастерски расписал табличку с названием вымышленной прачечной, а Фред проследил за ратушей — через пару дней близнецы безошибочно вычислили дом старосты и место над дверью, куда он не имел привычки поднимать глаза. Уже в следующий полдень табличка красовалась ровно на этом месте, а две недели спустя чиновник покинул пост, уверенный, что служба довела его до безумия. Других причин для появления ежедневно растущего валуна из чужого белья городской староста не увидел.              — Какой кошмар…              — Спокойно, девчонка. Честно говоря, ему давно было пора принять это решение. Мы даже огорчились, что не сделали так раньше.              Соседские дети пылали к близнецам яростным обожанием, и Фреду с Джорджем ничего не стоило подбить товарищей на участие в каком-нибудь леденящем кровь мероприятии.              Например, проучить надменную вдову. Поговаривали, что она собственноручно сжила мужа со свету, получив богатое наследство. Характер у вдовы был скверным, особенно невыносимой близнецы считали её привычку следить за детьми и жаловаться их отцам при малейшем проступке.              — Она, наверное, хотела вас воспитать.              — Воспитательная порка была не самым приятным методом. И, как видишь, не самым рабочим… Не то чтобы мы прям перевоспитались.              Три недели детвора от мала до велика искала в лесу мёртвых летучих мышей. В решающий день Фред с Джорджем забрались в окно к вдове и разложили собранный материал замысловатым узором на полу. Визг вдовы, само собой, зазвенел на весь город.              — И в чём же заключался ваш «урок»?              — В том, что нужно быть добрее.              Близнецы сразу развернули операцию по спасению женщины. Заявились к ней и с сочувствующими лицами объяснили, что летучая мышь — известный символ мёртвых мужей, желающих напомнить живым о сострадании. И согласились лично окурить дом вдовы, с ритуальными песнопениями и плясками.              Повзрослев, братья научились направлять свои таланты в менее разрушительное русло. Джордж строгал игрушки из дерева и склеивал маленькие витражи, а Фред занялся починкой и усовершенствованием обуви. На праздничных ярмарках вокруг их лавки собиралась целая толпа желающих посмотреть на жуткие фигурки с клацающими зубами и на прыгающие сапоги с пружинками в каблуках.              Джордж пел колыбельные каждый раз, когда Фред лежал с лихорадкой, и обязательно вставлял в песню бранные слова. Когда болел Джордж, Фред тоже пел, только совсем неумело — получалось замечательно и без ругательств. По их завываниям все соседи понимали: одному из братьев нездоровится. И приносили близнецам миски куриного бульона, травяные настойки и обжигающие отвары, попутно пичкая советами по компрессам и примочкам.              — Хотели, чтобы мы заткнулись наконец.              — Вы, Фред, невыносимы…              У Джорджа была чокнутая девчонка, тоже сирота. От скуки она всегда считала коз, много рассказывала о лошадях и напоминала настоящую снежную волшебницу. Фред сперва её так и прозвал — снеговик. Джордж собирал ей ландыши и прятал в букеты стихи. Правда, кроме рифмы «конь-вонь» ему в голову ничего не приходило. Но девчонка всё равно была довольна. Фред дразнил их голубками, бурундучками и даже сапогом и стременем. Потом набрал корзину земли для выращивания ландышей, чтобы Джордж мог прятать туда зубодробительную поэзию в любое время года.              Близнецы научились гнать медовуху из мяты и кизила, смешивать невидимые чернила из уксуса и прикручивать дверные петли так, что никогда не угадаешь, с какой стороны прилетит в лоб.              А сейчас Джорджа нет. И девчонка исчезла вслед за ним. Потеряла имя и сама потерялась.              Джордж бесконечно и мучительно спит, и его кровь капает в стаканы Ведьме, пожелавшей сохранить молодость и красоту. У неё получилось. Теперь от Ведьмы невозможно оторвать взгляд, она прекрасна до тошноты. Но кровь когда-нибудь закончится, поэтому Фред для Ведьмы — мальчик на побегушках. Он бы мигом ей показал, со свету бы сжил, если бы не брат. А Ведьму, кажется, ни заколоть, ни отравить невозможно. Пробовал. Повторять не стал — подумал, что с ней погибнет и Джордж.              Ведьма приказала достать Звезду — Фред бросился на поиски, не раздумывая.              — Я вообще не знал, что Звезда окажется такой…              — Какой такой?              — Девчонкой. Живой девчонкой.              — Вы каждый раз поражаете меня своей необразованностью.              Зачем Звезда Ведьме — он тоже не знал. Но раз Лекарь сказал про волосы, то Фред спокоен. Обидно, конечно, и сердцу немного больно от мысли, что придётся ждать, пока косы отрастут. Капельку больно, как будто ребром на топор наткнулся. Просто ждать не хочется.              Ладони Гермионы вспотели, но она не отпускала Фреда. Так они и висели, неразрывно сцепившись пальцами: отравленный Сапожник и грустная Звезда.              — Знаете, мне кажется, я понимаю Бога, — пробормотала Гермиона, потупившись.              — Вот это заявление! А я-то думал, звёзды высокомерные. Спасибо, что так лихо рушишь мои заблуждения.              Тем не менее, он сильнее сжал её руки и легонько потряс. Чтобы не обижалась сразу.              — Я тоже боялась смотреть за людьми. Знаете, может так случиться… Заинтересуешься человеком, начнёшь за ним присматривать. И светить ему начнёшь. Всю его жизнь… А он не успеет это разглядеть. Знаете, так случается.              Она бы не призналась никогда в жизни. Но сейчас ей казалось, что в признании нет ничего страшного.              Она видела человеческое счастье. Но глупые люди постоянно норовят кого-нибудь возненавидеть, развязать войну и всячески пострадать. Нет ничего хуже знания, что у человека счастье было, а теперь его нет. Спряталось, ушло, сожгли, отобрали, повесили, усыпили, закопали… Осталось где-то далеко. И человек остался вместе с ним.              Любой захочет зажмуриться, увидев такое. Лучше уж книжки почитать.              — Девчонка, раз уж я подлец, вор и лгун, можно я тебе ещё совру разочек?              Гермиона слышала, что Фред обыкновенно улыбается.              — Говорите.              — Я всё себе прощаю.