Глава IX. В лисьей берлоге

Ты сам, Роденька, дров наломал. И спичку бросил. Теперь гори.

Ф.М. Достоевский

      С первого взгляда легко было подумать, что кривая табличка «Берлога» болталась исключительно на честном слове. Но внимательный наблюдатель мог заметить, что её крепко удерживали три ржавых гвоздя, спрятанные глубоко в древесине. Понять, каким именно цветом выкрасили дверь, у Звезды не получилось: гирлянда из пёстрых осколков, повисшая на черепице, превращала целую стену в яркую палитру.       — Мастерская... Здесь ангелы стонут, а ступня встречается с мечтой... — прочитала Гермиона мелкую подпись под табличкой. Какой ужас. — Довольно... оригинально. У вас в городе много читающих?       — К счастью, нет, — отозвался Фред, отпирая засов. — Иначе мы бы давно поменяли слоган на более вызывающий. Ангелы, кстати...       — А почему «Берлога»? — перебила Гермиона, желая поберечь себя от подробностей творческого озарения. В глубине души она порадовалась необразованности горожан, поскольку её воображение ни в какую не соглашалось нарисовать что-то «более вызывающее».       — Вообще-то раньше была «Нора», но мы решили, что стоит расширяться, — ответил Фред и галантно придержал дверь ногой: — Прошу вас, леди.       Воздух внутри мастерской тоже был разноцветным. В оконных рамах невпопад поселились витражи, совсем не по форме, так что между стеклянными узорами и ставнями зияли пустоты. С балок повсюду свисали пучки шнурков, лент и лоскутов, а прямо посреди стены светилась наспех заколоченная дыра.       — Это от чихающего пекаря, — предупредил вопрос Фред, бросая жилетку на перила.       — Что же он такого нанюхался, — сглотнула Гермиона, — чтобы прочихнуть такое огромное отверстие?       — Пороха, — донёсся из погреба беззаботный голос сапожника. — Экспериментальная разработка Джорджа. Повар деревянный был, совсем крошка, — выглянул он и развёл ладони, демонстрируя размеры игрушки с мелкого карпа. — А мы хотели, чтобы он чихал, знаешь, с огоньком, можно сказать. Кто ж знал, что порох под таким давлением...       Гермиона прошла дальше, разглядывая поделки Джорджа. Рыбы, выплёвывающие корабли, петухи в коронах, розы в глиняных горшках, которые начинали ужасающе каркать, если их потрясти. И много деревянных фигурок, выкрашенных в белый, изображающих девочек с крыльями — в ящике с подписью «Не для продажи». Лица у девочек были похожи, и, кажется, Гермиона смутно помнила эти черты.       Она остановилась перед шкафом, полным странной обуви, и растерянно оглядела свои израненные стопы. Ботинки она оставила у двери и постаралась поскорее забыть ощущение разношенных подошв.       — Выбирай любые, девчонка, ладно? — заголосил Фред из погреба, пытаясь перекричать грохот посуды.       — Но мне же совсем нечем платить! — громко возразила Звезда и поморщилась от страшного скрежета железных крышек, надеясь, что он не заглушил её слова полностью и сапожник смог расслышать хоть что-то.       — Тьфу ты, — отозвался он. — Cказано тебе: лю-бы-е! Я же вроде ни разу не упомянул про деньги, разве нет?       Гермиона осмотрела склад разносортной обуви. Большинство пар было подписано: башмаки-лопаты для удобного вкапывания огорода, с огромными подошвами, походившими на перепонки; «ещё не летающие» туфли-летуны с приколоченной к каблукам конструкцией из шпилек и натянутых на них кожаных лоскутов; скулящие сапоги, издающие жалостливый визг при каждом шаге... Рядом висела таблица с указанием длины подошв в дюймах и припиской, уточняющей соотношение с размером места для потенциального пинка, тоже в дюймах.       Рыжая макушка Фреда мелькнула сначала в люке, а затем рядом с рабочим столом. Окрашенная светом витражей, она казалась ненастоящей, написанной безумным художником с обострённым чувством цвета. Сапожник сгрёб в сторону инструменты и вывалил на полотенце тряпичный свёрток, пахнущий сыром, который до этого зажимал под подбородком, соломенную корзинку с горстью орехов и шипящую крынку. Гермиона принюхалась к газированному яблочному аромату и уже хотела осведомиться, не из позаимствованных ли плодов выдержан сидр — но взгляд её упал на руки Фреда.       На веснушчатых костяшках засохла кровь.       Гермиона потянулась проверить — не чужая ли? Но содрав корочку, она увидела, как на длинном пальце выступила свежая сукровица. Она в гневе дёрнула сапожника за запястье, заставляя его недоумённо выдохнуть. Руки её заскользили от внезапной влаги, и Звезда удивилась — где это видано, чтобы у небесных существ потели ладони от страха и злости?       Она злилась, что руки у неё мокрые и противные. Что алая капля портила россыпь веснушек, так некрасиво выделяясь на бледной коже. И что Фред смотрел невозмутимо, и что на груди у него до сих пор блестел красный узелок.       — Ах, это? — сапожник быстро вытер кровь большим пальцем. — Да веткой полоснуло, не заметил. Пустяки...       — Пустяки? — задохнулась Гермиона. — Вы в своём уме?! Это даже не глупо, это... Я даже не знаю, как это! Вы ни разу не подумали, что это опасно? Признайтесь, ведь не подумали?       — Подумал, — серьёзно ответил Фред. — Только я не уверен, что оно работает. На меня ни одна порча не лезет, мы проверяли. И вообще, вспомни, сколько мы сюда тащились, ну? Если меня за это время не хватил... что там мне грозит, удар? Грудная жаба? Сердечная слабость? Так вот, если я не свалился замертво сегодня, значит, ещё пару дней точно продержусь, — отмахнулся он, и от его кривой улыбки Звезда захотела хлопнуть пару раз по колючим щекам, чтобы вернуть сапожнику здравый смысл. — И домой тебя успею вернуть, не переживай. Мы с Джорджем успеем.       — Великолепный план. Рискуете не дотянуть до воплощения, — холодно заметила Гермиона и сорвала узелок с его рубахи.       Нить растворилась в её руке горячей кровью, тонкой струёй пробежала по изгибам ладони и рассеялась в разноцветном воздухе мастерской. Звезда застыла, глотая злость.       — Вот, пожалуйста! — Фред протянул запястье ей под нос. — Возьми и убедись, что я ещё тёплый и никуда не делся.       — Не хочу я считать ваш пульс, — тихо ответила она.       Ужинали молча. Гермиона долго ковыряла краюшку ржаного хлеба, постоянно обнаруживая рядом сыр и сушёную бруснику, которую каждый раз упорно отодвигала. Фред делал вид, что не имеет никакого отношения к перемещению продуктов на столе, и жадно вгрызался в яблоко.       — Ты, может, не ешь такое? — наконец не выдержал он. — Есть ещё вяленые помидоры в кадке, но это результат нашего с Джорджем кулинарного мастерства, поэтому я боюсь предлагать. Не хватало мне тут отравленных девчонок.       Гермиона поджала губы. Аппетита у неё не было.       — Или звёздам не полагается питание? — как ни в чём не бывало продолжал Фред, отламывая сыр. — Поэтому вы и висите где-то там. Потяжелеете и свалитесь, что ли?       — Нет, — вздохнула Гермиона. — Просто так не свалимся.       — А к молоку ты как относишься?       — Положительно, — прилежно кивнула она, поразмыслив. — А у вас есть молоко?       — Пока нет, — бросил сапожник, хватая жилетку и мчась к двери. — Но скоро будет.       — Постойте!       На все уверения, что молочник живёт на соседней улице, что дойти до него можно за пару минут и что Фред будет аккуратным, — Гермиона качала головой. Тогда он напомнил: рано или поздно им придётся выйти наружу. Звезда сдалась, но заставила сапожника искать уксус, вымочила в нём лоскут и наказала всю дорогу закрывать тканью нос и рот. А лучше — не дышать.       С язвительным замечанием про чуму, которая и так прекрасно справляется с захватыванием духа, Фред скрылся за дверью, предварительно стукнув каблуком о порог. На удачу.

***

      По дороге до молочной лавки он прислушивался к шуму в висках. Ведьма давно звала его — это стало ясно, как только девчонка сдёрнула узелок с его рубахи. Видно, оберег спасал не от одних увечий, но и от колдовского голоса. И голос этот теперь грозился проесть приличную дыру в темени Фреда.       Он упрямо отгонял все мысли о Беллатрисе, о глупой примете и о том, хватит ли волос Звезды для спасения брата — или придётся ждать дольше. Потому что терпение сапожника начало позвякивать, потрескивать и надламываться.       Отвлекаться на обстановку на улицах не получалось. Сапожник мысленно спрашивал, что делает для города Король — и тут же обрывал себя: ничего. В городе ни одного целителя, сплошные священники. Наверняка всех лекарей выставили за ворота или дали сбежать самостоятельно. Пустые перекрёстки, ядовитый смрад, красные кресты на ставнях, ещё и ещё, бесконечный звон колокола, оставленные телеги, оставленные кошельки, оставленные дома.       Помилуй нас, Господи, помилуй нас, Господи, помилуй нас...       Фред старательно думал о Джордже. Он рисовал в голове брата, ехидно улыбающегося и продающего вельможе витраж, за работой над которым он всю ночь слушал шутки и издевательства в адрес богачей. И сам поддакивал.       А что чума? Выветрится как-нибудь. Ничто не вечно, в конце концов. С Джорджем они вместе заколотят ставни, запасутся сушёной брусникой, элем и мятной настойкой от простуды, окурят дом можжевельником и переждут. Вместе они всё могут переждать, главное — не заглядывать в кадку с вялеными помидорами. И эль поберечь.       Вдруг Фред остановился. Интересно, сколько крови Ведьма успела выпить у брата? А что, если Джордж никогда больше не встанет? Не смастерит витраж, не подорвёт порохом ещё какую-нибудь стену, не будет громко хлебать бульон прямо из плошки. Что, если Джордж оставит его насовсем?       Колени выгнулись в обратную сторону. Тогда Фред убьёт Ведьму. Будь она хоть тысячу раз бессмертна, он состарит её самостоятельно. Хотя в глубине души он надеялся, что, забрав волосы, Беллатриса выполнит уговор и отпустит Джорджа, ведь тогда он ей будет ни к чему.       Люди поговаривали, что самое страшное в колдовстве — обещания. Ведьмы всегда их выполняют. Пусть хоть в этот раз всё сработает так, как должно.       Выскочив из лавки, Фред наткнулся лбом на единственного прохожего. Тот нерешительно замер, сглотнул и на всякий случай потянулся к носу.       — Мало тебе было, а? — сплюнул Фред через уксусную тряпку. — Да чего ты закрываешься? Я второй раз прицелюсь, сразу в челюсть выйдет.       — Весьма смело, — выдохнул Охотник, отступая. — Думаю, Король оценит ваше бесстрашие. Во дворце как раз плахи...       — Да хоть медведи. По барабану мне на твоего Короля.       Фред напоминал себе, что шёл за молоком для замёрзшей девчонки и что растрачивать кулаки на жалких придворных, краснеющих перед ним пятнами, нелепо и глупо. Гермиона-дочь-Кого-Угодно-Кроме-Менелая ждёт его с крынкой.       — Но я бы на вашем месте, Мастер, прислушался, — презрительно продолжал Охотник. — Впрочем, конечно, если вы желаете понаблюдать, как ваш драгоценный брат сгорает вместе с мастерской, то кто я такой, чтобы вас останавливать?       — У меня, может, нет братьев, — Фред шагнул ближе, разминая свободную руку. — Мало тебе было?       — Мне змейка на хвостике кое-что принесла, — попятился Охотник, не теряя ни капли высокомерия в голосе. — Так что, Мастер, заглянем в трактир?       «Верно говорят, что пьяницу зараза не берёт,» — пронеслось в голове, но мысль мигом сменилась болезненным зовом, заставившим Фреда тихо простонать в тряпочку от жара в висках.       В ближайшей таверне нашлись посетители — это и показалось сапожнику удивительным. Людей было немного: всего несколько человек с багровыми носами и щеками кучковались в углу и не обращали внимания на новых гостей. Фред нахмурился: в дешёвый кабак заходит Охотник в вылизанном дублете — и никто бровью не ведёт.       Но рассудить как следует о невозмутимости бражников Фред не успел.       — Для вас наверняка важно освободить братца, не так ли? — начал Охотник, прикрывая накрахмаленным воротником алую шею.       — Сэр, — сапожник скрестил руки на груди и окинул насмешливым взглядом собеседника, внезапно сменившего тактику переговоров. — Знаешь, как скучно иметь дело с людьми, к которым в рот только чужие слова лезут? Но я не буду тебя учить, у меня педагогических наклонностей нет.       — И мы можем договориться, — не отступал Охотник. — Его Величество крайне рассердится, если узнает, как вам на него «по барабану». И вашему братцу тоже.       — Он-то тут причём? — усмехнулся Фред. — Он, может, самый главный его поклонник, молится за его здоровье каждое утро и гобелен с гербом в кармашке носит, а?       — Вы сами не понимаете, что значит отказ, — шикнул Охотник, сверкая пятнами на щеках. — Если вы позволите Его Величеству сперва проколоть сердце Звезды, потом можете делать с ним что пожелаете...       — С дуба рухнул?! — Фред перескочил через весь стол, едва не задев полную крынку. — Ещё раз, с кем я чего могу?       — С сердцем Звезды, — прохрипел Охотник, даже не пытаясь вырвать воротник из хватки. — А что ты думал, ей ногти остригут? Бесподобная наивность.       Фред давно забыл, где и в какой момент потерял лоскут. Не отпуская мерзкого придворного, он потянулся к поясу, нашарил медную рукоять, перебинтованную простынёй...       — Что Ведьма сделает?!       ...направил поцелованное зеркальце Охотнику в лицо.       — Сожрёт, — промямлил тот. — Сожрёт сердце... И будет вечной.       Задрожало мутное отражение — и прояснилось, не исказив образа говорящего. Фред в ужасе отшатнулся, рукоять обожгла веснушчатые пальцы, но он только крепче сжал её, слепя глаза Охотника яркими бликами.       — Да убери ты эту чёртову железку, гад! — взвизгнул он, отчаянно щурясь. — Думаешь, я в восторге?..       Зеркало треснуло, осыпая осколками раздражённое лицо Охотника. Пьяницы с раскрашенными носами тут же выскочили из угла и бросились к хозяину.       Фред замахнулся кулаком — и остановился. Долго смотрел на дрожащие руки, которыми всё это время вёл девчонку с смерти. Он ненавидел ясное зеркало, и Звезду, упорно следующую за ним, и вечную молодость — и больше всего ненавидел свои худые ладони.       — Проваливай, — еле слышно прорычал он Охотнику. — Проваливай, пока я тебе сам ничего не проткнул.       Он плыл по пустым улицам, прижимая ко рту грязную тряпку: она валялась на заплёванном полу таверны, отброшенная в сторону натёртым сапогом. Молоко в крынке нагрелось, и тёплая глина обжигала пальцы до волдырей, но Фред не чувствовал этого. Он считал взрывы в висках и свежие кресты на ставнях.       Помилуй нас, Господи, помилуй нас, Господи, помилуй нас...