Глава X. Слабость

Я нашёл настоящего грешника — это часы внутри, внутри наших голов.

Nemra ft. Serj Tankian — I'm afraid of stars

      Северус не верил в сказки. В сказках герои переплывали реки, разделяющие миры, побеждали Смерть и обязательно возвращались. А жизнь не спешила давать таких надежд.       Северус знал, что ни одному целителю не подвластны часы, тикающие в каждом из сердец. Он понял это давно, сжимая безвольную руку, когда-то нежную и любимую, целованную им, — руку, без которой он не хотел представлять своего существования. Но представить вскоре пришлось.       Лекарь сидел за дубовым столом и вчитывался в блеклые чернила. Смазанные настоем тысячелистника руки скользили по пергаменту — необходимая мера, если он не собирался покрыться чешуёй полностью. Грубая кожа сохла и шелушилась, с каждым превращением всё меньше напоминала человеческую, но Северус лишь обматывал костяшки марлей и прятал нарывы под тёмным рукавом: ни одному пациенту не стало бы спокойнее от их вида.       Он не верил юноше. В Охотнике он чувствовал нутро, скользкое, сравнимое с петляющей между скалами змеёй, загнанной палками и отчаянно пытающейся улизнуть, не выпустив мышь из ядовитых клыков. И разговор в таверне обнажил это нутро.       Лекарь прокручивал в памяти ощущение жара, исходившего от кулаков Мастера. Тогда оно обожгло глаза и кожу, вселило уверенность: этой ночью Звезда может скрыться. Своими ответами Мастер явно дал понять, что готов прогнать жертвенного ягнёнка ради спасения, — и это значительно затруднило бы задачу Лекарю.       Северус не верил в сказки. И был убеждён, что из охваченных чумой городских стен невозможно выйти каждому. Этой ночью кто-то умрёт, как умирали и днём, и утром, но если Лекарь сможет удержать хоть одну душу — вина на его плечах станет на соломинку легче.       Северус верил в рецепты. И тяжёлые, измятые страницы шептали ему о бессмертной звёздной силе, способной возвращать самое дорогое. Способной подарить прикосновение той слабой руки, тех горячих губ, подарить взгляд, с которым Северус поклялся не прощаться никогда.       Лекарь оторвался от витиеватых строчек и выглянул в узкое окно, где в вышине сгущались призрачные тучи. Раньше его бы взволновала застилающая небо пелена: за ней не видно звёзд. В пасмурном тумане трудно рассмотреть, исчезла ли с небосвода хоть одна, — и Северус с надеждой пересчитывал мерцающие огни каждую ясную ночь. За последние двадцать лет полки прогнулись от толстых стопок с тщетными вычислениями.       Наконец Северус медленно поднялся из-за стола. Пальцы привычно потянулись к поясной фляге, но Лекарь остановился. Если Охотник не пожелал честно выполнять договор, то следовало убедиться, что Звезду не утащат у Северуса из-под носа.

***

      От неожиданности Гермиона выронила миску с орехами. Шершавая глина с глухим стуком раскололась об пол, но Звезда даже не заметила этого. Она таращила глаза на дверной проём. Грязная тряпка свалилась на дощатый пол — неужели Фред всю дорогу прижимал её к носу? Но Гермиона была слишком потрясена, чтобы сморщить свой нос.       — Что? — тихо переспросила она.       — Уходи, — устало выдохнул Фред.       Она не двинулась с места, и он шагнул ближе — Гермиона тут же отпрянула, не сводя с него широко распахнутых глаз.       — Ты меня что же, боишься?.. — растерянно пробормотал Фред. Руки его и до того не были сжаты в кулаки, а теперь безвольно опустились, расплёскивая молоко из крынки.       — Вовсе нет. Я никого не боюсь, — в ужасе проговорила Звезда. — Я просто вас не понимаю.       — Я сказал, уходи. И это, — Фред сунул ей в руки крынку и поскорее отвернулся, — ещё тёплое. Сейчас же уходи. Слышала?       — Но…       — Слышала, Гермиона? — он стоял к ней спиной и говорил сквозь ладони, но слова долетали до ушей Звезды с пугающей чёткостью, в которую верить не хотелось ни на секунду. — Уходи. Пожалуйста.       —…мне некуда.       — Уходи!       Он повернулся, и в его глазах Гермиона увидела такую ярость, с которой никто ещё никогда не смотрел на неё — а за свою звёздную жизнь ей приходилось часто наблюдать, с каким гневом люди иногда взывают к небесам. Но в следующий миг она поняла, что во взгляде Фреда не было ни капли ненависти. Что было в этом взгляде — Гермиона разобрать не успела. Фред исчез в кладовке, и железные скобы на двери с силой ударились о деревянную раму.       Вокруг мелькали мёртвые дома, косые заборы; затем на их месте вырос лес, и деревья в тревоге расступались перед беглянкой. Ноги сами несли её по сырой земле. Звезда даже испугалась, что они уже никогда не смогут остановиться, и придётся бегать по свету целую вечность.       Наконец усталость обогнала её и поставила долгожданную подножку. Гермиона кувырком скатилась с пригорка, угодила в куст чертополоха и совершенно выдохлась. Перевернулась на спину. Крынка, которую она необъяснимо для себя прижимала к груди, словно драгоценнейшее из сокровищ, потерялась в зарослях, разлив по траве молоко. Колючие ветки заслоняли небо, и Звезда вся исцарапалась, пытаясь их раздвинуть.       Небеса над ней раскинулись бесцветной вуалью. Похоже, кто-то жалостливый спрятал их от Звезды, затянул неразличимой пеленой её дом. Чтобы не глядела, не вспоминала.       Сердце заполнило бесцветное ничего. Гермиона удивилась: неужели ничего может быть таким тяжёлым? Будто по венам полилось олово, притянуло навсегда к чужому миру.       Она старалась не думать о Фреде. В Звезде было слишком много гордости. Если он прогоняет её, то пусть будет готов к тому, что она уйдёт и не вернётся. Размышления о причинах казались бессмысленными, и Гермиона решительно не собиралась тратить на них время.       В Звезде было слишком много боли.       Падшие звёзды засыпают от тоски по небу. Они долго глядят в далёкую бесконечность, растрачивая свой свет впустую, и, не дождавшись родных лазурных рук, исколотых стрелами, медленно гаснут.       На миг ей почудилось, что так и должно произойти, что оловянный покой — не слишком печальный исход. Бедные люди вынуждены скитаться, если им некуда идти. А Звезда всего лишь потухнет.       К тому же, разве кто заметит? В темноте звёзд — сотни, даже тысячи. Миллионы, а может, и больше. Миллиарды. Тысячи миллионов миллиардов сотен. Перестанет светить одна — её легко заменят остальные. И ни один человек не догадается, что она была, что висела где-то там, невыносимо высоко, в приятной пустоте, что мерцала, а затем свалилась и угасла. Что никогда уже не будет светить.       Ничего проникло под закрытые веки, и Звезда погрузилась в никуда.       Она могла бы забыться, утонуть в нигде, если бы не мелодичный голос, который она сперва приняла за сестринское прощание. Он был отдалённо знакомым, и Гермиона помнила его ускользающим, слышала его, кажется, во сне — но теперь он звучал непривычно громко и чётко, хоть и не менее странно.       — Какое несчастье, — искренне посочувствовали из кустов. — А вы разве не любите молоко? Зачем же вы полили им лопух…

***

      Он не знал точно, сколько времени прошло, прежде чем руки потянулись к замку на двери кладовки. Ключ Фред пробовал проглотить, но тот только встал поперёк горла и вылетел вместе с кашлем и горячими слезами. С досады сапожник бросил его в темноту в надежде никогда не найти.       Ноющая мысль сковывала виски, требуя воздуха. Ругаясь себе под нос, он дрожащими пальцами нащупал шило и принялся ковырять замок. Он чувствовал зов Ведьмы, но усталость не давала сосредоточиться даже на нём. Фред хотел выбраться наружу и утонуть в чумном городе, или лечь на доски и никогда больше не встать — или напихать в рот земли, зарыться в землю и стать землёй.       Наконец замок поддался. Фред вывалился из кладовки, глотая пыль, и рухнул, вбивая в пол лопатки и позвонки. Он долго лежал, освещённый разноцветными лучами кривых витражей, и их переливы казались ему адовым пламенем, словно сам Дьявол протягивал к нему яркие руки. Желание наглотаться земли никуда не исчезло.       Фред подал Дьяволу ладони и тяжело поднялся, хватаясь за пёстрый свет. Его всегда радовали витражи, они превращали мастерскую в сплошную прозрачную палитру. Но сейчас цветные стёкла только усиливали жжение в глазах. Щурясь, он добрался до двери и шагнул на улицу.       Без прижатой к носу тряпки пробираться сквозь переулки было невыносимо. Сладкий смрад щипал ноздри. Траурный перезвон колоколов проникал под кожу конским волосом, мешая ступить, мешая как следует прислушаться к звукам города и мешая — Фред не понимал, почему, — взглянуть вверх, в серое небо.       Солнце скрылось в туманной мгле, но его бледный свет распылялся по городу ровной дымкой. Пятна извести на стенах вспыхивали лихорадочным румянцем, Фред отворачивался и натыкался на брошенные телеги, на стайки крыс и свежую краску.       Кресты и молитвы, кресты и молитвы, кресты и молитвы…       Голова закружилась, он попытался вдохнуть — и удушающая сладость наполнила лёгкие. Фреду пришлось ухватиться за каменный откос, чтобы не рухнуть коленями в заразную грязь, упереться лбом в забитое досками окно. Вдруг изнутри слабо стукнули, послышался хриплый кашель — Фред отшатнулся, скользя сапогами по мостовой. В доме наверняка находились живые. Но каждому горожанину было известно: если дом заколочен — значит, люди в нём больше не хозяева. На их место пришла Смерть.       Пустой переулок, знакомые ставни. Никто не сбросил верёвку из пёстрых лоскутов, никто не услышал его шаги. Фред потопал громче, позвенел шпорами. Не дождавшись ответа, вскарабкался по стене, хватаясь влажными пальцами за выступы, подтянулся на раме.       И упёрся носом в такое же заколоченное окно, как и десятки окон по пути.       — Мэгги?..       Господи, помилуй нас.       Мгновения до удара о землю показались Фреду вечностью.       Он думал о Джордже. Ему были противны любые мысли, которые только могли проникнуть в его разум, и даже всплывшая перед глазами улыбка брата заставила горло сжаться. Наверняка во сне Джордж снова стоптал все подошвы до крови.       Вот я сейчас умру, и он останется.       Он думал о своей бабке. Бабушке. Будь она жива, точно отвесила бы внуку по рыжей макушке. И за яблоки, и за прогулки по чумным улицам, и за ночные похождения, и за исповедь. И за брата. По правде говоря, за брата он сам себе с радостью отвесил бы по макушке.       Вот я сейчас умру, и мы встретимся. Впрочем, вряд ли она в аду, так что нет…       Он думал о девчонке. По-дурацки её всё-таки зовут. Наверное, такое мог придумать только человек с ещё более странным именем. Менелай, например. А девчонка — куда она пошла? Ему ни за что не хотелось бы встретиться с ней снова. Но пока Фред плыл по пустым улицам, его глаза невольно выискивали знакомую копну непослушных завитков, и этот образ наполнял душу болезненной надеждой.       Вот я сейчас умру, и мы…       Он услышал всплеск слякоти, воздух из лёгких выбил твёрдый толчок в лопатки. Фред попробовал пошевелить пальцами. Руки слушались, ноги слушались, шея запросто вертелась и влево, и вправо. С досадой он потёр глаза, проклиная окно, что не удосужилось расположиться повыше.       …мы и так никогда бы не увиделись. Ты чуть не угробил девчонку, болван.       Грудь сдавило жестоким кашлем — грязь попала в рот. Фред отполз, растирая немеющую руку и челюсть. Поначалу каждый вздох был похож на драку с уже знакомым ему Дьяволом, теперь хватающим за горло и пускающим под веки разноцветные пятна.       Фред не помнил, как ему удалось дойти до дома. Рухнул лицом в доски, перевернулся на спину. Позвонки хором заныли, но Фреду было плевать. Он рассеянно ощупал впивающиеся в пол гвозди — и пальцы не почувствовали ничего.       Спасти одну душу, погубив другую. Фред смеялся над нескладной притчей Лекаря, а теперь сам едва не положил на жертвенный алтарь живое существо. Нет, Звезде решительно нельзя было оставаться с ним. Ей следовало бы убежать раньше, засверкать возмущёнными пятками и не оглядываться. Несносная, упрямая девчонка. Зачем так упорно шла рядом, так искренне залечивала губящую руку?       За рёбрами, под ключицей — там, где раньше висел красный узелок, — колотилась раненая птица. Ей не хватало места, не хватало воздуха, и она билась и дёргалась в давящей груди. Фред сглотнул, закрывая глаза.       Наверное, это и есть смертельная слабость.       Он не верил в предсказание, но почему-то вздрагивал при каждом ударе — а вдруг последний? Сердце как назло выстукивало неровный ритм, нарочно замирало и грозилось остановиться при одной мысли о спящем брате или о небесной девушке; ещё немного, ещё совсем чуть-чуть — и замрёт, глупое. Джордж скоро сотрёт пятки до костей и навсегда зависнет между мирами, а Гермиона будет стучаться в заколоченные окна.       Обоих Фред подвёл, обоих оставляет.