Глава XI. Чужая боль

      Знакомый голос заставил Звезду вернуться. Она разлепила веки, смахивая с ресниц застывшую дрёму, грозившуюся затянуть Гермиону в недружелюбную тишину. Перед глазами вновь оказались колючие ветки.       — Надеюсь, лопухи не завянут, — с беспокойством сообщил голос. — А вы? Кажется, это теперь ваше.       Она не успела встать, когда ей протянули пустую крынку. Глина уже остыла и испачкалась, и Гермиона с отвращением отряхнула её, но не выпустила из рук.       — А я... — рассеянно повторила она, разглядывая Чокнутую. — Благодарю?       — Всегда пожалуйста, — согласилась Чокнутая. — Вы не в настроении говорить про молоко, но я вас понимаю. Мало кому понравится рассказывать о чём-то потерянном, особенно, если это что-то потеряли так глупо.       Гермиона молча уставилась на безымянную леди. Теперь, когда Чокнутая обрела более чёткие черты и перестала просвечивать, её фигура сливалась с тусклым воздухом. Она сама напоминала молочную каплю.       Звезда хотела возразить или хотя бы оскорбиться на несправедливое обзывательство, пусть она и не была уверена, сказано ли оно в её адрес или всё-таки в адрес крынки. Но не могла. Звезда прищурилась.       Ангел. Десятки деревянных ангелочков в коробке. Все с кривыми крыльями, одинаково торчащими ушами и бесцветными глазами, постоянно направленными вдаль, будто мимо. Будто сквозь. Гермиона поняла, чьи лица были у кукол.       Только нарисованные глаза не блестели прозрачной влагой. Неужели не нашлось подходящих стеклянных бусин?       — Вас кто-то обидел? — осторожно спросила Гермиона, приподнявшись на локтях.       — Вовсе нет. Меня уже давно никто не обижал, — пожала плечами Чокнутая. — Всё дело в витражах. С тех пор, как я закрыла окно витражом, меня все полюбили. Правда, в окне остались дырки, так что мухи продолжали залетать.       — Неужели витражи такие полезные?       — Ещё какие полезные, если сделаны правильным мастером.       — Веснушчатым? — неуверенно предположила Гермиона, стараясь поддаться абсурду и разыграть диалог по странным правилам собеседницы.       — Причём здесь веснушки? — искренне не поняла Чокнутая. Она села рядом со Звездой и задумчиво крутила нитки с разноцветными бусинами, вплетённые в светлые пряди. — У правильного художника должен быть правильный характер. Например, если он может дать хорошего пинка, то никто не посмеет кидаться камнями в его витражи.       — Тогда дело не в витражах, а в художнике, — строго поправила Гермиона и спохватилась: — Вы ушли, потому что больше некому вас защищать?       — А вы?       — Меня не надо ни от кого защищать. Я сама, — обиженно нахмурилась Звезда. — Я сама ушла.       — И тоже потерялись, — подытожила Чокнутая. — Иначе как бы вы смогли со мной разговаривать? Я бы рада вернуться, только не могу.       — И поэтому вы плачете?       — А вы?       — Немедленно прекратите отвечать мне вопросом на вопрос!       Гермиона потянулась ладонями к глазам, чтобы проверить, не потому ли собеседница казалась размытой, что внезапная влага лишила её зрения. Нет, рыдать Звезда не собиралась. Звёзды не рыдают на опушках. Они обычно находят укромные уголки и опрятно сморкаются в платочек.       — По правилам этикета, вам следует ответить первой, — закончила она, склонившись над крынкой. Солёные капли бились о глиняное дно. — Будьте любезны.       — Мне ни разу в жизни ещё не пригождались такие правила. А что, разве слёзы — это не по этикету? Что же тогда делать, если они сами текут, без разрешения?       — Платок следует держать в левой руке, — всхлипнула в крынку Звезда.       — Я постараюсь вспомнить, когда у меня появится платок, — пообещала Чокнутая и придвинулась ближе. — Вам совсем не обязательно плакать в крынку, она же для молока... Хотите, поплачьте в рукав? — получив в ответ сдержанное мычание, Чокнутая подставила руку под нос Гермионе. — Если в ваш не по этикету, то поплачьте в мой, хотите? Ну же, смелее, у меня очень удобные рукава...       — Вы так и не ответили, — напомнила в рукав Чокнутой Звезда.       — А это не мои слёзы, — пояснила та, медленно хлопая мокрыми ресницами. — Мне вот никогда плакать не хочется. А если кому хочется — я рада помочь.       — Наверное, это ужасно, вы ведь чувствуете чужую боль.       — Как посмотреть. Если бы я могла забрать её полностью, то с радостью бы забрала. Но я могу только вытирать слёзы. Ах, как же жаль, что мне не так уж и больно, это просто невыносимо! — тихо сокрушалась Чокнутая. — Наверняка ему гораздо, гораздо хуже...       — Почему вы пришли ко мне? Неужели на свете не найдётся более потерянных сапожников?       Гермиона старалась говорить ровно, но продолжала цепляться за рукав, и слова выходили приглушёнными льняной тканью. Она была благодарна Чокнутой за способность внезапно появляться — в этот раз вышло как нельзя кстати. Но мысль о том, что Фред так грубо прогнал её и нисколько не жалеет, ни капли не мучится совестью, — мысль раздувала под третьим ребром горячий гнев и заставляла его неудержимо литься по щекам.       Наивно было думать, что Фред что-то потерял, прогнав чужую девчонку.       Чужую девчонку. Она — чужая девчонка. Для целого света.       — Мне показалось, что Фред сейчас ближе к Джорджу, чем к нам обеим, — задумчиво проговорила Чокнутая и протянула Гермионе правую руку. Вместо левой, насквозь вымокшей. — А до Джорджа идти бессмысленно.       — И вы ни разу не проведали вашего мастера? — от возмущения уши у Гермионы разукрасились в алый. Звезда отстранилась от гостеприимно подставленного сухого рукава и недовольно нахмурилась. — Разве вы не понимаете? Вы же для него настоящая муза! Бросить его потерянным между мирами — это в высшей степени жестоко.       Гермиона помнила, что второй брат упрятан в погребе Ведьмы, что совать туда нос — занятие рискованное и даже смертельное. Но неужели у людей не бывает такой связи, которая стояла бы выше страха? Которая всё-таки заставила бы сунуть нос куда угодно — хоть в жерло гейзера, хоть в логово самого дьявола.       Если бы Звезда знала раньше про человеческую трусость, давно отвернулась бы от Земли.       Она рухнула спиной обратно на траву и зажмурилась. Под кожей образовалась дыра, которую не могло заполнить ни небо, ни ярость. Оказывается, злиться на Фреда или тосковать по дому было куда приятнее, чем чувствовать, как ветер задувает между костями.       Она не глядела на Чокнутую, и та смиренно молчала.       — Вы правда считаете, что я для него муза? — спросила Чокнутая с наивной надеждой, и Гермиона могла поклясться, что уши горели у них обеих. Только по разным причинам.       — А вы заглядывали в его ящик? — выдавила Звезда, не разжимая век. — В тот, что с подписью «не для продажи»?       — Я не умею читать, — вздохнула Чокнутая. — А что в том ящике?       — Это совершенно не имеет значения.       — Вы слишком устали, чтобы сказать, что злитесь. Но я вас понимаю. Мне тоже было обидно. Иногда становится обидно, когда стираешь подошвы в кровь, а дойти всё равно не получается, — девушка вытянула ноги и продемонстрировала незаживающие шрамы на стопах.       — Куда у вас не получается дойти? — Гермиона приоткрыла правый глаз. — К Джорджу?       — Куда угодно. Но к Джорджу особенно не получается. И у него не получается.       — Совершенно логично. Он же спит, — строго констатировала Звезда.       — Это если рассуждать с одной стороны, — меланхолично заметила Чокнутая. — А со второй, потусторонней стороны, он тоже бежит. И никак не выбежит из этой потусторонней стороны. Я чувствую, что он пытается меня позвать, но никак не могу откликнуться.       Гермиона снова села и воткнула в переносицу собеседницы озадаченный взгляд. Уши у Чокнутой не были красными, лишь несколько маленьких пятнышек пестрели стеклянными бусинами в волосах. Наверняка на бусины Джордж пустил материал для витражей. И шёлковые нитки — из них бы получились безмерно дорогие игрушки. Пьяный придворный с вышитым поясом или хотя бы Норны, если бы близнецам понадобились приемлемые (с точки зрения общественности) товары. А Джордж отдал шёлковую пряжу девушке.       Возможно, он сам и вплёл их ей в косы. И после этого она ещё спрашивает про музу? Действительно чокнутая.       — Что же вам мешает откликнуться?       — Как же можно позвать человека без имени? — Чокнутая уставилась на Гермиону в таком недоумении, словно Звезда спрашивала, чем отличается жаба от карася.       — Вы правы, вы правы, — растерялась Гермиона, мысленно отчитывая себя за неспособность сопоставить простейшие факты. — Не сочтите за бестактность... И давно у вас потерялось имя?       — Год назад.       Чокнутая задумчиво накручивала на палец тонкую прядь. Вокруг начинало темнеть. Вечер не счёл Землю достойной заката, и лес плавно терял цвет, пока стволы елей не слились с пустотой.       — Не думаю, что Фред со злости, — внезапно заговорила Чокнутая. — Скорее, от запутанности.       — Я хотела вернуться домой, — Звезда скрестила руки на груди и постаралась проглотить подступающую обиду, обещавшую захлестнуть её по самые пятки. — Он обещал меня вернуть!       — Люди редко дают крынки с молоком из ненависти...       — Только если оно не отравлено.       — И отравленное молоко иногда дают не со зла, — спокойно возразила Чокнутая и неспешно зачерпнула ладонью темноту. — А лопух даже не завял. Кажется, ваше молоко было вкусным.       — Может, он решил пойти к Ведьме один? — забеспокоилась Гермиона.       — Тогда Фред будет пахнуть землёй. Это на него похоже, но не настолько сильно, — от туманного предположения у Звезды почему-то похолодели пальцы. — И Джордж вряд ли проснётся.       — Если он ещё не наделал свойственной ему ерунды, — Гермиона, потянув за собой Чокнутую, — то мы можем успеть.       — Никогда бы не подумала, что Фреду свойственна ерунда, — озабоченно пробормотала девушка, поспевая за Звездой. — У него ведь светлая голова.       — Я же сказала ерунда, а не глупости.       На ходу Гермиона рассказала спутнице и про небо, и про косы, пожаловалась на стрелы, осудила Охотника, вспомнила монахов и пророчество. Сделала вывод, что некоторые глупости Фреду всё-таки присущи.       Чокнутая слушала внимательно. Настолько внимательно, насколько это возможно, когда задыхаешься от бега.       — А если бы вы смогли дойти до Джорджа, он бы вернулся? Теоретически. Иначе зачем вас так разлучать?       — Получается, он бы до меня докричался? А я бы откликнулась! — Чокнутая вдруг засмеялась, и её смех звучал чисто, весело и совсем не к месту.       Гермиона снова сжимала её руку, боясь, что девушка ускользнёт. Она рассуждала, что стоит попробовать вернуть Чокнутую золой — Фред убеждал, что метод исключительно рабочий и «доказан бабкой».       — Довольно рутинно для знахарки, — соглашалась Чокнутая.       — Так их бабушка была знахаркой?       — Не очень долго. Мне было семь, когда я впервые увидела их в сиротском приюте. Такие жуткие! Если бы они не сбежали, то я бы обязательно познакомилась.       — И вы с ними так и не заговорили тогда?       — Заговорила. Десять лет спустя...       Зола была почти собрана. Оставалось самое простое — очаг из собственного дома. Гермионе захотелось рассмеяться — так легко на душе ей не было давно. Стоило запутанной задачке прийти к банальному, бесхитростному решению, как пустота под кожей начала потихоньку затягиваться.       — У Фреда есть дом? — переспросила Чокнутая в неожиданном изумлении. — Мне казалось, последний год его точно не было.       — Вы же не виделись! — Гермиона кремче обхватила ладонь спутницы. — Боже мой, сквозь вас начинает проступать лес... Вы в порядке?       — Наверное, в вас появилась надежда. И вы перестаёте быть потерянной, — огорчилась Чокнутая.       — Это поправимо.       Звезда запрокинула голову и запретила себе моргать. Сверху на неё таращилась далёкая и родная бесконечность. Затянутая тучами — но Звезда знала, что за ними раскинулись тоскующие небеса, что за тучами не хватает её света.       К Чокнутой постепенно вернулась плотность.

***

      — Боюсь, вы не сдержали обещание, Ваша Честь.       Драко сглотнул. Невозможно было не уловить ледяной иронии в почтительном обращении Лекаря. И эта почтительность не сулила Драко ничего хорошего.       Охотник не мог отрицать, что в упрёке была правда. Но и Лекарь вряд ли умел заглядывать в чужие головы, чтобы знать наверняка.       Драко собирался не сдержать обещание. Рассматривал такую возможность, если говорить честнее. Если говорить ещё честнее — собирался понаблюдать, как развернутся дела. И, может быть, не сдержать обещание.       — Не знал, что докторишки умеют в пророчества, — плюнул он ядом, чувствуя, как шея покрывается горячими пятнами. — Уговор был: в первую очередь Звезду получит Король, потом ты. Если ты решил внезапно поменять правила, то могу только пожелать удачи в поцелуе. С плахой.       — И как успехи в исполнении приказа Его Величества? — невозмутимо осведомился Северус. — Вам известно, что своими необдуманными вывертами вы спугнули Звезду? Удручающая недальновидность. Я разочарован, сэр Малфой.       — Не спугнул. Не спугнул! Она вернётся к рыжему подонку, и мы её перехватим, ясно? — засуетился Драко, но быстро откашлялся и задрал пылающий нос. — Что, не хватило твоей мудрости на такой ход? Я разочарован, Северус.       Лекарь молча вскинул брови.       — Прошу за мной, Ваша Честь.       По пустым улицам Северус плыл грациозно и на удивление стремительно, так что Драко никак не мог угнаться за ним. Они остановились перед косым домишкой, обвитым гирляндами из пёстрых стекляшек и дерзко выделяющимся на фоне более скромных соседних домов, с внушительной дверью непонятного цвета и гордой табличкой «Берлога», болтавшейся на честном слове.       — Вы, разумеется, догадываетесь, что это означает. — Лекарь плавно повёл рукой, указывая на забитые оконные рамы.       Конечно, Драко догадывался. Он уже видел заколоченные окна — в городе их было полным-полно. От них пахло болезнью и смирением, и, глядя на выцарапанные на досках молитвы, Охотник презрительно кривил нос. Насколько жалким должен быть человек, чтобы обычная смерть заставила его ногтями вымаливать у Господа прощение? Унизительно.       Во дворце всё было по-другому. Его никогда не касалась ни чума, ни холера — наверное, тонули в глубоком рву или терялись в непролазных милях леса, отделявших Короля от самого Королевства. И сквозь тяжёлый бархат в окна всегда проникал хвойный сквозняк.       — Зачем же ей возвращаться к мертвецу? Поразмыслите хорошенько, сэр Малфой. Очевидно, ваша импульсивность стоила нам Звезды. Весьма прискорбно.       Драко рванул к шатру, стараясь не оглядываться на Северуса. Он ещё долго ощущал пугающий, режущий лопатки взгляд Лекаря, даже когда городские ворота остались позади.       Нужно было приказать Гойлу тщательнее будить хозяина. Тогда Охотник точно не упустил бы девицу. Он невольно потянулся к поясу — густые косы до сих пор болтались на атласной тесьме. Мысли о том, что ему, во всяком случае, будет чем выкупать милость Принцессы, не приносила облегчения.       И что, если это сапожник протянул ноги после их разговора? Что, если он протянул ноги из-за их разговора? Пошёл да хлебнул мышьяка, кто ж его знает. Такого гада, как Мастер, вряд ли взяла бы зараза. Но если он сам — получается, Драко и не виноват вовсе.       Как не виноват Король в смерти казнённого. Рубит голову ведь не корона и не золотой скипетр, а палач. Значит, палач и виноват.       Пытаясь успокоиться и перевести дух, Охотник одёрнул полы единственного уцелевшего после пожара шатра.       — Коней, Крэбб. Ночью выдвигаемся к дворцу, ясно? Не заставляй меня повторять всё для ваших безмозглых ушей.

***

      Он долго глядел юноше вслед. Убедившись, что Охотник скрылся в лабиринте улиц, Лекаь позволил себе мимолётную улыбку. Пару часов назад он наблюдал, как сапожник самостоятельно заколотил все окна.       Спустя мгновение от Северуса не осталось и следа. Ящерица прошмыгнула между стеклянных бликов и юркнула за тёплые камни.