Vodka on the rocks

      Третье мая — день, богатый на события. Третьего мая родился Никколо Макиавелли. Третьего мая Эйзенхауэр предложил демилитаризацию Антарктики. Третьего мая песня Майкла Джексона «Blood on the Dancefloor» заняла первое место в британском хит-параде. Третьего мая весь мир отмечает день солнца.              Третьего мая Чоу-у покончил с собой.              Только об этом не знает ни один веб-браузер — лишь Маомао. Наверное, поэтому интернет продолжает работать как раньше. Ему не мешает информация о том, что неугомонный мальчишка с щербинкой между зубами и косматыми бровями выпил месячный запас лекарств за один час.              В тот день Маомао будто переломали на много-много частей, затем кое-как склеили и заставили жить дальше.              И она дожила. До следующего третьего мая.              Это мог бы быть замечательный день. До сезона дождей ещё далеко, воздух тёплый и терпкий, а на небе зависают кучерявые облака, совсем как в аниме Макото Синкая.              Знают ли эти прекрасные синкаевские облака, какие ужасы обитают под ними? Например, маленькое ухоженное кладбище, издалека напоминающее безумную клумбу. Или чёрный внедорожник, скользящий по узкой дороге к кладбищу-клумбе. С высоты птичьего полёта наверняка выглядит как тёмная точка — даже не муравей.              Интересно, так ли теперь видит этот мир Чоу-у, глядя на всё с лазурного неба? Сидит ли он на нарисованном облаке или дремлет на холодной звезде?              Идиотка. Для Чоу-у уже давно нет никаких облаков и звёзд. Хватит утешать себя мыслями, что он веселится где-то там, среди небожителей, пока его тело гниёт под землёй.              — Он тебе снова что-то отправил! Какую-то фотографию. — Шисуи возвращает её в реальность. — Блин, снова фотки кота. Я уже понадеялась, что на этот раз будет дикпик.              Маомао смотрит в сторону переднего сидения. Шисуи увлечённо пролистывает переписку на её телефоне — отобрала где-то в середине поездки под предлогом, что у Маомао камера лучше (наглый пиздёж). За рулём — её парень. Маомао не помнит, как его зовут. То ли Сяо, то ли Хао, но в целом не так уж и важно. Главное, что водит он настолько плавно, что невольно уходишь с головой в собственные мысли.              — Это не кот, а кошка. Джинши слишком хороший, чтобы отправлять дикпики. — Маомао снова переводит взгляд на окно. Кладбище стремительно приближается. — Да и зачем тебе фотки его члена, извращенка? Он же несовершеннолетний — это почти что детское порно.              — Значит, кружишь голову малолетке ты, а извращенка — я?! — Шисуи звонко смеётся. — Кажется, ты пропила остатки логики, солнышко.              Маомао прижимается лбом к холодному стеклу. Даже в такой ситуации Шисуи мастерски переводит тему в безобидное русло. Словно они едут не на кладбище, а в торговый центр.              — Зачем он вообще тебе нужен? Правда начало тянуть на мальчиков помладше? — Шисуи вновь выдёргивает её из рефлексии. — Тебе вроде бы далеко до милфы.              — Свежая кровь. И член всегда стоит.              Но Шисуи не смутить такими откровениями.              — Интригуешь! Ну всё, сейчас узнаем, от чего ты с ума сходишь. — Её длинные фиолетовые ногти начинают стучать по экрану. — «Милый»… Ты же называешь его милым, да? Я почему-то представляю это так. Ну, и что дальше? «Милый, скинь мне свой член, я так соскучилась по его…» Так, по чему ты могла соскучиться? Давай, накидывай идей, а то чего я одна отдуваюсь.              — Блять, Шисуи! — Маомао подскакивает с сидения и пытается отобрать свой телефон. Джинши может не пережить такого сообщения.              Шисуи легко отбивается и задирает руку. Продолжает печатать.              — Ладно, давай не так. «Я безумно соскучилась по твоему твёрдому стволу у меня между ног». Блин, или лучше «в моём лоне»?              — Это звучит как стрёмный бульварный романчик, написанный тёткой за сорок с жутким недотрахом.              — Ну практически себя описала! Ты только посмотри, как гениально я попала в персонажа. Тогда отправляем. — Шисуи последний раз ударяется ногтями об экран. Мессенджер урчит об успешной отправке сообщения.              — Это нихуя не смешно! — Маомао наконец-то выхватывает телефон из её рук.              Смотрит в переписку с Джинши.       

ММ                        

какой милый кисулькин (^˵◕ω◕˵^)                        

      — Бред. Я бы никогда не написала ему такое. — Маомао тяжело вздыхает. — Что это за смайлик вообще?              — Сказала бы спасибо, что не отправила про член в лоне.              Джинши отвечает через несколько секунд.                                Джинши (сама Маомао не оригинальничает с именами в контактах)                         Я ей передам!              Маленький дурачок. Нельзя показывать девушке, что ты мониторишь переписку с ней 24/7.              Он сменил аватар. Раньше там был какой-то смешной кот, который с тоской смотрит на пиццу. На его место пришла свежая фотография Джинши на фоне заброшки. Он стоит в центре кадра, обрезанный по пояс (объяснил Маомао, что так похоже на обложку какой-то там панк-фонк-трах группы), и мрачно смотрит в камеру. На фоне — голая серая многоэтажка с пустыми серыми окнами. Серое на сером. Но, пожалуй, взгляд Джинши ещё более пустой, чем все окна вместе взятые. Оставляет очень криповое послевкусие, как постер к претенциозному хоррору или откровенной чернухе.              Маомао, делавшая этот снимок, попросила Джинши улыбнуться, но тогда он ушёл в дебри размышлений про неискренность таких фотографий и концепцию показушного счастья. Ладно, рано или поздно его подростковый максимализм атрофируется.              Машина мягко тормозит, и сердце у Маомао пропускает удар. Её прошибает пот, который кажется клеем — ляжки будто бы прилипают к кожаному сидению. Вот и носи после такого юбки.              На самом деле, Маомао просто не хочется вылезать из машины. Она готова умереть в этом новеньком стерильном салоне, лишь бы никогда не выходить в облезлый и заразный мир. В мир, где существуют кладбища и дети-самоубийцы.              — Маомао, пора. — Шисуи открывает ей дверь и протягивает руку.              Она из другого теста. Никогда не прилипает к сидениям и никогда не показывает, насколько ей паршиво. Когда умер Чоу-у, она пожала плечами и сказала: «Ну, значит, так ему будет лучше, да?». Кто-то мог бы решить, что Шисуи — ёбаная психопатка, но Маомао знала, что внутри её подруги-сестры (или сестры-подруги?) уже ничего толком не осталось. Одни лишь нелепые шутки и смешки невпопад — милый колокольчик, которому вырвали язычок.              И только Маомао известно, какая бездна откроется, если эти шутки и смешки прекратятся.              Поэтому Шисуи держится всегда. Когда её троюродного (или четвероюродного?) брата сбивает машина, когда он полгода прикован к постели, когда кончает жизнь самоубийством. Когда мать — нарциссичная сука — чморит её с самых пелёнок за несоответствие нереалистичным стандартам красоты. Когда мать приводит в семью молоденького отчима, страдающего от любви к азартным играм. Когда отчим пытается трахнуть спящую Шисуи. Когда её выгоняют из дома в шестнадцать лет.              Шисуи смеётся, Шисуи улыбается, Шисуи вечно весело.              И сейчас ей тоже весело: ноги энергично пружинят, пока шагают к могиле Чоу-у. Следом бесшумной тенью идёт парень Шисуи. Как его всё же зовут? Впрочем, это всё ещё неважно — он невзрачный и невнятный. Среднего роста, с зализанными чёрными волосами средней длины и усреднёнными чертами лица. С очками в узкой оправе на носу и тёмном костюме-двойке. Шисуи на его фоне выглядит как рок-звезда в широких джинсах, расшитых розовыми стразами, и кремовом корсете с бантом на спине. Их контраст воспринимается в лучшем случае как контраст между преподавателем и студенткой, в худшем — между отцом и дочерью.              Маомао морщится от собственных мыслей. Сегодня она, правда, сама на себя не похожа. Нехитрый трюк — нарядиться так, как никогда не одеваешься, и притвориться другим человеком. Когда ты — не ты, то и больно как будто бы не тебе, а кому-то ещё.              Её чувства скрывает тёмно-синее платье с тонкими бретелями и струящейся юбкой ниже колен, купленное для вручения аттестата. Голые плечи прикрыты чёрным бомбером из кожзама, найденным в какой-то пафосной винтажке в период, когда она залипала на модных девочек в пинтересте. На ногах — серебристые лоферы Шисуи.              Маомао не любит платья, да и юбки тоже: ноги короткие и кривые, чтобы выставлять их на всеобщее обострение. Она терпеть не может кожзам, потому что от него всё моментально потеет. А лоферы Шисуи большемерят на полразмера (даже с учётом напиханных носков) и норовят слететь при каждом неосторожном шаге.              Вблизи кладбище напоминает мёртвое море из недвижимых серых плит. Абсолютно одинаковые каменные прямоугольники могил стоят ровными рядами и как бы говорят: «У смерти одно лицо». Маомао вдруг понимает, что ни за что не отыскала бы могилу Чоу-у самостоятельно: надписи на плитах кружатся перед глазами, как в калейдоскопе.              — Вот она! — Шисуи тыкает пальцем на один из безликих камней и бежит в его сторону.              Они приехали позже всех. Родители Чоу-у и другие родственники уже разъехались, оставив после себя поле цветов и магазин мягких игрушек.              Какая мерзость. Чоу-у ненавидит плюшевых медведей.              «Ненавидел», — поправляет себя Маомао.              — Приветик, Чоу-у. — Шисуи опускается на корточки напротив могильной плиты. — Как ты там? Лично у меня вот всё просто супер! Я уже полгода как встречаюсь с Хао — уверена, тебе бы он понравился. Знаю-знаю, ты бы сказал, типа, сестрёнка, но как же так? Ты же ненавидишь мужчин! Но он хороший, правда. Заботится обо мне.              Она переводит взгляд на Хао и улыбается. На глазах дребезжат слезинки: совсем крошечные, как роса. Или же это солнце так бликует, а не Шисуи мастерски сохраняет свою улыбчивую маску.              — А ещё! А ещё я наконец-то пойду учиться следующей осенью. Правда, пока не решила, на кого именно: журналиста или ветеринара. Что ещё тебе рассказать? Хм-м… Ой! У Маомао наконец-то началась линька — сбрасывает свои иголочки. Встречается с малолетним Аполлоном и…              — Шисуи, мы не встречаемся, — перебивает Маомао, а затем тяжело вздыхает. Сдерживается, чтобы не закатить глаза.              — Окей, она пока что сбросила не все иголки. Прости! — Шисуи достаёт из своей блестящей сумки альбом А4 и набор для каллиграфии. — Принесли тебе небольшой подарок. Нарисуешь нам что-нибудь красивое во снах, идёт?              Она кладёт «подарок» на землю: между белыми лилиями и плюшевым котом. Поднимается, отряхивает колени и снова широко улыбается.              — Думаю, нам пора.              Шисуи всё делает очень быстро. Если будет делать медленно — может что-то почувствовать. Она подбегает к Хао (всё-таки Хао!) и машет рукой.              — Маомао, ты чего там зависла?              Вялый надтреснутый голос откуда-то из груди отвечает за Маомао:              — Я ещё немного здесь побуду.              Шисуи не отличает этот голос от настоящего голоса Маомао. Даже не пытается. Расплывается в очередной глуповатой улыбке.              — Окей! Подождём в машине тогда. Ты тоже не засиживайся — хочу, чтобы мы все вместе заехали в кое-какой ресторанчик. Там очень вкусная паста с гребешками!              Так точно, Шисуи. Пожалуй, именно пасты с гребешками сейчас и не хватает.              Маомао остаётся наедине с серой могильной плитой. Смотрит на неё долго-долго, словно никогда до этого не видела. Изучает выгравированные иероглифы и цифры. Его имя, дата его рождения, дата его смерти.              Здесь не написано о том, что он очень красиво рисовал, любил играть в футбол и боялся грозы. Нет информации об его любимом аниме (Моя геройская академия) и любимых сладостях (карамельный попкорн и клубничные моти). Не сказано даже о том, что он мечтал о большой пушистой собаке.              Полная чушь. Чоу-у попросту не может лежать здесь.              И всё же Маомао ложится на землю под этой убогой плитой. Закрывает глаза. Пытается представить, какого это — не существовать. У неё скудное воображение, так что, даже сильно зажмурившись, она продолжает чувствовать слишком много. Майское солнце печёт правую щёку, трава щекочет левую, а в уши заливаются птичьи трели.              — Ты ведь умер ещё тогда, — еле слышно шепчет Маомао, боясь открыть глаза, — когда тебя сбила машина. Сам виноват. Сколько раз говорили смотреть по сторонам. Ну ладно, ругаться теперь уже тупо, да?              В ответ тишина. Птицы поют как ни в чём не бывало.              — После аварии тебя уже не было с нами, так? Тебе ведь нужно постоянно бегать, орать и кого-нибудь бесить. А мы заперли тебя в теле, где даже встать лишний раз — испытание. Уроды.              Маомао переворачивается на спину. Смотрит в небо, разрезаемое пополам серебристым самолётом. «Ловит» самолёт в окошко из пальцев. Уже триста сорок восьмой.              — Я виновата перед тобой, Чоу-у. Если бы тогда я не сказала тебе… Не сказала, что твои лекарства могут убить тебя, если выпить их не так, как…              Какая же она жалкая.              — Нет никаких «если бы», Чоу-у. И тебя уже давно нет. Ни под землёй, ни на небе — нет нигде. Прощай.              Она резко встаёт и уходит прочь от могилы. Не оборачивается вслед, не пытается запомнить её расположение. Ей больше этого не нужно. Сейчас она встретится с Шисуи, сходит в этот её ресторанчик, поест там какой-нибудь низкокалорийной ерунды за счёт её парня, а затем опрокинет пару коктейлей.              Всё будет в порядке.              Перед глазами уже переливается чёрный внедорожник, будто бы выехавший из салона. Вокруг него кружит Хао, энергично разговаривающий по телефону. С его губ срываются взрослые слова вроде «дистрибуция», «рентабельность» и «семплинг». Интересно, с Шисуи он тоже разговаривает на этом импотентном языке?              Самой Шисуи, кажется, уже на всё плевать: она сидит на переднем сидении и со скучающим видом смотрит в телефон. Наверняка листает рилсы и не замечает ничего, кроме десятисекундных роликов.              Маомао не успевает подойти к машине, как офисный планктон, непонятно как выбравшийся на солнце, преграждает ей путь. Прощается с представителем своего вида по ту сторону и убирает телефон в карман пиджака.              — Нам надо поговорить. — Хао поправляет очки на переносице. Выглядит так, словно собирается провести внеплановое совещание.              — О чём?              — О Шисуи. Вам нужно поменьше контактировать.              Ого. Не в бровь, а в глаз. Он не из тех, кто будет играть словами.              — Это ещё почему?              — Послушай, Маомао. Я знаю, что она тебе очень дорога. Мне она дорога тоже. Нет, даже не так. Я действительно люблю её. И потому мне больно видеть, что после любого разговора с тобой, она становится такой поникшей. Нет, дело здесь не то чтобы в тебе… — Хао замолкает. Глаза бегают за толстым стеклом линз, как суетливые рыбки в аквариуме.              — Ну, давай, договаривай уже.              — Дело в вашем общем прошлом. Ты напоминаешь Шисуи о всём плохом, что было в её жизни. И ты в этом не виновата, нет. Просто так получается, что…              Маомао перебивает:              — Это она тебе такое сказала?              Хао молчит, и тут Маомао понимает, что не хочет знать ответ на свой же вопрос.              У неё резко появляются неотложные дела. Она извиняется перед заскучавшей Шисуи. Дело в том, что у Сяолань снова сломался капучинатор. Нет-нет, она боится сообщить об этом кому-то из менеджеров, поэтому нужна именно Маомао. О нет, если бы не это, Маомао конечно поехала бы вместе с ними и попробовала вкуснейшую пасту с мидиями — ой, то есть гребешками. Быть может, она потом присоединится, но пока не уверена в этом на сто процентов. Нет, не нужно подбрасывать её до кофейни, она не хочет доставлять ещё больше неудобств. Да, вызовет себе такси. Да, они ещё сегодня созвонятся. Да, всё правда в порядке, просто небольшая заминка на работе.              Ещё раз извини, Шисуи.       

***

      Слова Хао не добили окончательно, поэтому Маомао приходится уничтожать себя самостоятельно.              Она сидит за барной стойкой и посасывает второй лонг-айленд: коктейль для девочек, любящих всего и побольше. Каждый раз, когда её губы обхватывают пластиковую трубочку, лимонная долька на краю бокала врезается в щёку. Как бы целует её своей невинной жёлтой коркой.              Очень похоже на другой невинный поцелуй.              Бар, в котором она просаживает свой аванс, — не просто бар. Здесь широкие окна, много зелени и декоративный камин из белого кирпича. Тут не встретишь перебравшего мужика неопределённого возраста — секьюрити на входе отсеивает таких как пьяный хлам. Модные девочки приходят сюда взять один экспериментальный коктейль и делать фотки для инстаграма весь вечер.              Маомао не любит такие места. Хотя бы оттого, что цена любого, даже самого банального напитка, удваивается, а то и утраивается благодаря фотогеничному камину.              Но сейчас всё иначе. Этот бар — самый настоящий стратегический объект. На карте с сокровищами он был бы отмечен жирным красным крестом. Потому что здесь не избежать встречи с отработавшими трудягами из офисного здания напротив. И рано или поздно воздух заполнится ароматом кориандра, ландыша, сандала и ещё множеством слияний запахов, объединённых в один унисекс парфюм.              Vodka on the rocks.              Маомао знает, что, по-хорошему, ей нельзя тут находиться, но внутри всё слишком плохо, чтобы пытаться сделать хорошо. Она хочет выжечь свой мозг лонг-айлендом, а тело — гарантированным сексом по пьяни, о котором она, возможно, не вспомнит утром четвёртого мая. Устроит себе небольшой спидран жизни.              Возможно, так ей станет лучше. Если она вообще заслуживает того, чтобы стало лучше.              — У тебя травинка в волосах застряла, — шепчут ей на ухо знакомые альдегиды.              Маомао съедает лимонную дольку.              Оборачивается и смотрит в глаза своего первого увлечения. Своего неприятного прошлого и неопределённого будущего.              Он многослойный, как его любимые духи.              Верхние ноты — спокойные и уверенные, как бы заявляющие о себе.              — Меня зовут Рикусон, — сказал он однажды, когда Маомао прохлаждалась в офисе отца.              У него был лёгкий оливковый загар, мягкая полуулыбка и небрежная укладка, на которую он наверняка убил много времени. Главный герой из ромкомов нулевых. Бисёнэн в усреднённом сёдзе, по которому сходит с ума вся школа. Преуспевающий юрист в компании её отца.              Маомао тогда была совсем глупой. Ей было что-то около восемнадцати, и голова казалась переполненной ответами на предстоящие экзамены. Но даже так, среди органической и неорганической химии нашлось место для крепких загорелых рук, выглядывающих из-под белоснежной рубашки.              Средние ноты — конфетно-букетные, сладкие и манящие.              В жизни Маомао бывали парни. В основном случайные, достававшиеся со студенческих вечеринок или украденные с двойных свиданий. Она не обижалась, когда на утро очередной гордый обладатель члена между ног не мог вспомнить, как её зовут. Маомао в какой-то момент привыкла, что для всех этих ветреных членоносцев она — девушка второго сорта.              Рикусон был другим. Он был старше её на восемь лет и запомнил имя Маомао с первого смущённого «привет».              Он был очень умным и начитанным. Когда-то мечтал стать художником и оттого мог рассказать про любую картину на любой выставке. О да, он водил Маомао на выставки. А потом обязательно в ресторан с хитровыебаным названием. Объяснял ей, что определённое вино подходит к определённой рыбе. И хотя Маомао не чувствовала никаких различий на вкус, ей было достаточно следить за тем, с каким удовольствием Рикусон рассказывает ей очередной занимательный факт об очередном алкогольном напитке.              Она воспринимала примерно сорок процентов всей информации, что он пытался ей донести. Кажется, в разговорах с Рикусоном Маомао только и делала, что задумчиво кивала и мило улыбалась.              Но ей этого хватало. Ведь рядом с ним она чувствовала себя по-настоящему взрослой, выслушивая многочисленные истории про проблемы на работе и ипотечные ставки. Рядом с ним она чувствовал себя по-настоящему женственной, получая в подарок духи Byredo на новый год и колье Bvlgari на день рождения. Рядом с ним она чувствовала себя по-настоящему желанной, глотая всю сперму после десятиминутного минета.              Базовые ноты — тяжёлые и грубые, подавляющие всё, что было раньше.              После третьего мая Маомао перестала слушать Рикусона. Все его разговоры о высоком превратились в белый шум. Нет, она всё ещё вроде бы любила заниматься с ним сексом, но от вида ресторанной еды мутило, а от выставок с изображением страдающих детей в странах третьего мира пробирало на смех.              Поначалу Рикусон очень старался. Возил её всё лето по экотропам, покупал книжки по саморазвитию и однажды уговорил сходить на сеанс с психологом.              — Ещё раз приведёшь меня к этому долбоёбу, и я откушу твой член, — сказала Маомао после.              Она стала его передразнивать. Забывать о договорённостях созвониться или встретиться. Могла пропасть на несколько дней со всех радаров из-за плохого настроения.              В октябре Рикусон купил билеты на Хайнань. Остров с жемчужными пляжами, раскидистыми пальмами и лазурным морем. Больше картинка со старомодных открыток, чем реальное место на карте.              Но Маомао не фанатка отфотошопленных пнгшек с засахаренными подписями вроде «Желаю любви и счастья», поэтому шесть дней из десяти она просидела в номере, играя в нинтендо.              И тогда, в день отлёта, стоя в очереди на регистрацию, Рикусон тихо прошептал:              — Извини. Я так больше не могу.              На этом всё закончилось.              Теперь они периодически потрахиваются по старой памяти. Маомао всегда знает, где его найти, а он никогда не может ей отказать.              Она уже давно не испытывает к нему глубоких чувств. Маомао в принципе считает, что она не способна испытывать глубокие чувства — это всё так, лёгкая ямка в нервной системе. Её пизда гораздо глубже любых привязанностей.              Она прекрасно знает, что у Рикусона есть ещё несколько девушек из дэйтинг-приложений. Видела их интимки на его телефоне (пароль — всё ещё её дата рождения). Такие же наивные дурочки, какой когда-то была сама Маомао. Рикусон в принципе очень любит кого-то чему-то учить и перед кем-то чем-то выёбываться. Это получается само по себе, когда твой партнёр младше лет на десять. Но не младше двадцати, а то выходит какая-то латентная педофилия — Рикусон не хочет думать о себе плохо.              Он почти не меняется — возможно, становится симпатичнее (или Маомао кажется?). Лицо — острее, скулы сильнее выпирают, руки ещё более накачанные, чем прежде. На аристократичных пальцах несколько серебряных колец. Небрежный пучок, где каждая волосинка лежит на своём месте. Рубашка всё такая же белоснежная, но теперь в аккуратную бежевую полоску. Брюки цвета тёмного шоколада с выглаженными стрелками. На ногах наверняка дорогие оксфорды из замши.              Они пьют коктейли и болтают о какой-то чепухе, вроде хорошей погоды или новой работы Рикусона — Маомао не придаёт этому значения. Справедливости ради, после третьего лонг-айленда совершенно плевать, о чём разговаривать.              Маомао даже не замечает, как Рикусон приглашает её к себе, и как она соглашается. Всё становится очевидным лишь когда они выходят на улицу и садятся в такси.              В машине они целуются. Лобызаются. Нет, не целуются и не лобызаются — пожирают друг друга. Руки Рикусона сжимают её талию, а её острые колени почти врезаются в его пах. Она запускает пятерню в его волосы и портит идеальную причёску. Наконец-то.              Во рту — его язык, в носу — запах его духов, а в мыслях — абсолютная пустота. Всё потому, что Рикусон правда хорошо целуется.              Он в принципе много что делает действительно хорошо. Например, гладит своими окольцованными пальцами между ног Маомао. Сталкивается с тканью её трусов — уже намокших — и надавливает.              Маомао инстинктивно прижимается к нему ещё сильнее и впивается в его губы. Боится потерять, как воздушный шарик.       

***

             Рикусон нависает над Маомао. Его волосы щекочут лицо, и от этого она ворочается на анатомической подушке.              Квартира у Рикусона находится в новомодном ЖК с дурацким названием: что-то типа «Поднебесный колосс» или «Колоссальное поднебесье». Ремонт в теряющем популярность минималистичном стиле: белые стены, тёмная мебель. Кровать, правда, слишком большая для этого демонстративного аскетизма. Пожалуй, поэтому она всегда нравилась Маомао больше всего.              Рикусон вдавливает в кровать, покусывает шею, сжимает грудь, разводит ноги в стороны. Стягивает тонкие лямки с её узких плеч.              С механической точки зрения он — само совершенство. С чувственной… Что ж, это не по части Маомао.              Рикусон отстраняется.              — Скажи честно. — Его глаза блестят то ли от возбуждения, то ли от выпитых коктейлей. — Ты пришла сегодня, потому что соскучилась?              В комнате горит лишь одинокий напольный светильник, и оттого тени на лице Рикусона кажутся излишне драматичными. Словно Маомао находится внутри дешёвой театральной постановки.              — Сегодня третье мая.              — Я в курсе, милая. И?              Это ёбаное «И?» ударяет Маомао под дых. Она подпрыгивает с кровати, а её глаза едва не выпрыгивают из орбит. Долго смотрит на Рикусона и пытается хоть что-то сказать.              — В этот день… В этот день он… — Дыхание сбивается так, что невозможно договорить мерзкие слова. Хотя, возможно, это даже хорошо: если замалчивать жуткую реальность, то она вполне может стать чьим-то глупым домыслом.              Маомао выдыхает.              — Мне нужно отойти.              Она сползает с кровати. В теле пьяная тяжесть.              — Постой. — Рикусон хватает её за запястье. Притягивает к себе. Обнимает. — Я всё понял, Мао. Прости меня, я правда забыл. Давай поговорим об этом?              — Ну уж нет.              Маомао пытается вырваться из объятий, но они становятся ещё крепче, как ловушка, в которую попадает глупый лесной зверёк. Маомао с удовольствием откусила бы себе ногу, лишь бы не чувствовать, как Рикусон трётся щекой об её напряжённый живот.              — Просто пусти меня в ванну. Ненадолго, — стонет она после нескольких неудачных попыток. Руки у Рикусона действительно сильные (оказывается, в спортзале он не только записывает сторис для инсты).              — Ты не можешь постоянно убегать от всего на свете. Когда-нибудь бежать будет уже некуда. — Рикусон тяжело вздыхает. Поднимает взгляд и всматривается в её лицо. Леденящий синий немного замутнён алкогольными коктейлями. — Послушай, Маомао, я скучаю по тебе. Не по этой тебе, потому что то, во что ты превращаешься — не настоящая ты, уж я-то знаю. Нет, я скучаю по девушке, которая говорила, что её любимая картина — Чёрный квадрат Малевича, потому что ей кажется, словно на безысходном чёрном фоне вот-вот засияет тысяча звёзд. Раньше ты видела звёзды даже в беспросветной тьме, Мао.              У Маомао кружится голова.              — Меня сейчас стошнит либо от лонг-айлендов, либо от твоей приторной хуйни. Пусти.              Руки Рикусона слабеют, и Маомао едва не падает от неожиданной свободы.              Она отбегает к двери, точно действительно боится испачкать дорогой ковролин своим дневным рационом. Оборачивается и смотрит на Рикусона, так и оставшегося сидеть на краю кровати.              Растрёпанный, в рубашке, расстёгнутой до середины, он напоминает жука, перевернувшегося на спину: полное непонимание, что делать дальше.              Но Маомао не из тех, кто возвращает равновесие.              — И да, вот ещё что. — Она опирается о дверной косяк. — Я назвала Чёрный квадрат потому, что до знакомства с тобой не знала больше ни одной картины.       

***

      Маомао сидит на унитазе и скроллит ленту в инстаграме. Вместо обещанных Рикусону пяти минут она зависла здесь на полчаса.              О, нет, она опорожнила свой мочевой пузырь в первые тридцать секунд и даже попыталась проблеваться — безуспешно. Только зря отдавила себе нёбный язычок. И лучше бы его отдавили не её короткие пальцы, а длинный член Рикусона.              Остаётся лишь собраться с мыслями, но, кажется, на это уйдёт примерно целое дохуя.              А могла бы скакать на члене. Стонать имя Рикусона и оставлять царапины на его накачанной спине. После он бы, разумеется, вновь попытался поговорить с ней — у Рикусона загоны, как у девушки, которая вечно стремится попиздеть после секса о чём-то важном. На этот раз он поторопился. Начал важный-разговор-после-секса до самого секса.              Маомао это надоедает. Нет, даже не так. Заёбывает. Хотя Рикусон должен был заёбывать её в другом смысле.              Разговоры никогда, никому и ничем не помогают. Слова растворяются в воздухе в ту же секунду, когда их произносят. Нечего переливать из пустого в порожнее — от болтовни пока ещё не ожил ни один мертвец.              Но ещё не поздно исправить хоть что-то. Натянуть глуповатую улыбочку, робко подойти к Рикусону и прошептать «извини». Затем расстегнуть его кожаный ремень (уже не так робко) и…              Новое уведомление в мессенджере.              Джинши.              Наверняка очередная фотография его кошки.              Маомао оказывается права. Действительно фотография чёрной пушистой кошечки, забавно уснувшей калачиком в корзинке для белья.              Только вот между этой фотографией и предыдущей — той самой, которую комментировала Шисуи — с десяток непрочитанных сообщений. Из-за этого их диалог напоминает скелет рыбы с одной выбившейся косточкой — ответом Шисуи-Маомао с нелепым смайликом.              Маомао вспоминает, что специально не заходила на протяжении всего дня, чтобы никому не отвечать. Типа её нет в сети, оттого что она до пизды занятая.              Перечитывает рыбьи кости их диалога, застрявшие под стеклом смартфона.                                Джинши                         Передал! Она сказала что ты тоже очень милая                                Джинши                         ладно, на самом деле она ничего не сказала, фыркнула и повернулась задницей                                Джинши                         но ты все равно очень милая!!!                                Джинши                         Может, сходим куда-нибудь сегодня?                                Джинши                         в парк там или просто по улицам                                Джинши                         просто погода хорошая                                Джинши                         ладно, видимо ты занята                                Джинши                         но если захочешь встретиться напиши              И свежая фотка кошки в конце.              Маомао несколько раз перечитывает все сообщения, пытается собрать из них какую-то логическую цепочку, но получается милый браслетик с сахарным драже вместо звеньев, на котором написано «малолетний дурачок». Снова.              Нужно будет объяснить ему, что девушкам не нравятся мальчики, написывающие (или надрачивающие?) в любую свободную минуту.              За время, пока Маомао придумывает туториал по нетикету, Джинши успевает отправить ещё одно сообщение.                                Джинши                         тебя весь день в сети не было. все ок?              Она должна написать в ответ, что всё окей, просто загрузилась на работе, или какой-то подобный примитивный пиздёж, но вместо этого её стрёмные короткие пьяные пальцы выводят:              

ММ                        

мне очень ебано                        

             И следом.       

ММ                        

забери меня пожалуйста                        

      Маомао слышит, как капля, вытекшая из неё, ударяется о водную гладь. Неужели потекла от обилия сообщений?              Опускает взгляд.              — Твою мать.              Вода в белоснежной чаше унитаза приобретает розоватый оттенок. Кровь Маомао портит всё. И в буквальном смысле тоже.              Джинши об этом пока не знает, и поэтому тут же соглашается её встретить. Маомао кидает адрес ближайшего ТЦ.              Набирает ещё одно сообщение.              

ММ                        

и купи диетической колы                        

      Немного думает.       

ММ                        

и прокладки                        

      

***

      К моменту, когда Маомао выходит на улицу, небо становится пыльным от звёзд. Хотя нет, даже не пыльным. Маомао однажды видела фильм: тупая хуйня для подростков, но с забавным моментом, где фриковатая эмочка (тогда такие ещё существовали) смахивает перхоть с головы на чёрный картон и хвастается тем, что создала собственную вселенную. После этого Маомао уже не может развидеть чужую перхоть на небесах.              Damn it, просто пропылесосьте и помойтесь.              Да и не слишком ли рано для такой черноты? Маомао сверяет время в телефоне с окружающей её реальностью. На встроенных часах странный набор цифр: 21:43.              Выходит, жизнь спидранится сама по себе.              Маомао закуривает впервые за день и идёт в сторону ТЦ. В правом кармане бомбера позвякивает трэвел-версия Vodka on the rocks на 7,5 миллилитров, позаимствованная у Рикусона. Ладно, не позаимствованная, а нагло спизженная с высокой лакированной тумбы в прихожей. Рикусон всё равно ничего не заметил — даже не вышел проводить, когда Маомао объявила о своём уходе.              А вот маленькая виала с каллиграфической гравировкой по центру грустно-грустно смотрела на Маомао, когда она накидывала на плечи кожзамовый бомбер. Умоляла забрать из этого бежевого мира успешного успеха.              Маомао поглаживает её, не доставая из кармана. Стекло быстро нагревается в ладони.              Ноги болят — несколько разноцветных носков, утрамбованных под носы лоферов, сбились в первые пятнадцать минут. И оставшийся день (если окончательно приёбываться ко времени и встроенному шагомеру — шесть часов тридцать три минуты и шесть тысяч тридцать три шага) лоферы старательно скользили по миниатюрной ступне Маомао в лучших традициях футфетишистов. Оставили ей в подарок пухлые мозоли на пятках и несколько водянистых пузырьков на поперечном своде.              Торговый центр сверкает вдалеке, как маяк, и Маомао понимает, что не сможет доковылять до него: ноги вот-вот дадут течь. Она снимает лоферы и берёт их в левую руку.              Асфальт ледяной. Асфальт быстро забывает, как мерцал под палящим солнцем пару часов назад.              Он щекотит пятки Маомао, но так всё равно лучше — между асфальтными корочками льда и раскалённой лавой стельки выбор как будто бы очевиден.              Маомао совсем близко, а сигарета уже совсем догорела и жжёт пальцы. Чем ближе Маомао к ТЦ, тем больше людей вокруг. Тут можно было бы пустить какую-нибудь тупую аллегорию о кровоточащей капиталистической ране на теле города и лейкоцитах, стремящихся очистить её от бактерий — смести все тряпки и безделушки с полок магазинов. Но Маомао влом. Она потихоньку трезвеет.              — Маомао!              Она оборачивается.              Джинши выглядит немного запыхавшимся. Да и одет он не совсем привычно: чёрная мятая зипка с погрызенным шнурком, серые спортивные штаны из плащёвки и огненно-рыжие кроссовки. Две пылающие апельсинки в урбанистическом аду.              — Извини. — Он смущённо опускает взгляд. Под левым глазом коричневеют остатки фингала. — Я был на пробежке, когда ты написала.              — Не знала, что ты бегаешь.              Джинши протягивает ей бумажный пакет. Внутри него ютится жестяная баночка колы, ярко-розовая упаковка прокладок и небольшая плитка молочного шоколада.              — Читал, что шоколад облегчает боли при менструации. — На последнем слове Джинши немного запинается. Для его возраста это даже простительно.              Маомао не сразу понимает, что изо всех сил давит улыбку — аж щёки сводит. И ей абсолютно плевать, насколько правдивы эти слова, и сколько с этого поимели производители шоколада.              Джинши не улыбается в ответ. Он долго рассматривает её голые ноги и хмурится. Ещё немного поразглядывает её пальцы и сломает себе лицо.              — Что случилось?              — Не хочу об этом говорить.              — Я понял, что не хочешь. Но с ногами-то что?              — А, ты об этом. — Маомао кивает на лоферы в руках. — Не смотри на их невинный серебристый блеск — это самые настоящие кандалы. Стёрли мне ноги в кровь.              — Детский сад какой-то. — Джинши фыркает. — Почему ты не попросила взять лейкопластыри?              Она уже не в диалоге. Занята колой: открывает её, пропускает мимо ушей тот самый шипящий звук из ASMR-рекламы, а затем присасывается к банке.              Сладенькая.              — Блин, ещё и магазины уже позакрывались. — Джинши оглядывается по сторонам. Торговый центр как бы назло закрывает свои двери для посетителей.              Маомао пожимает плечами. Она почти допила колу в несколько глотков — в принципе, можно было взять и 0,5. Но это мелочи.              — Значит, нужно найти аптеку. Хотя так ты всё равно далеко не уйдёшь.              Ей остаётся несколько глотков. Наивный Джинши — она прошла так несколько кварталов.              — Допивай скорее, и я тебя понесу.              На последнем глотке Маомао давится. Диетическая кола шипит в носу.              — Чего?! Нет, это даже не обсуждается. Ещё сорвёшь себе спину со мной.              — Звучит обидно.              Они стоят в тишине, пока вокруг выключаются неоновые вывески. Маомао чувствует неприятный холод между ног и спазм внизу живота. Повезло, что она в платье: не видно кровавого пятна, растекающегося по ляжкам.              — Ладно.              Джинши большего и не надо. Он наклоняется и осторожно берёт Маомао на руки. Одной рукой придерживает спину, другой — ноги. Замирает, будто пытаясь прикинуть, как долго сможет её нести. Или хотя бы понять, в каком направлении он планировал её нести.              Его шея напряжена. Острый кадык натягивает кожу, лиловая вена угрожающе пульсирует над ярёмной ямкой.              На лицо Маомао старается не смотреть.              И всё же Джинши куда-то идёт. Маомао не помнит, чтобы её носили на руках. Возможно, в глубоком детстве она сидела у отца на шее и ела сахарную вату, но, пожалуй, это воспоминание слишком сильно похоже на сон.              Правда, тот факт, что сейчас её — пьяную, кровоточащую, разочарованную в себе — несёт старшеклассник, похожий на какое-нибудь локальное андрогинное божество, тоже звучит как сон. Бредовый сон при температуре 39,7.              — Ты ведь не тупая. — Маомао слышит, как вибрирует его грудная клетка. — Ну как можно было идти босиком по асфальту? А если бы напоролась на какой-нибудь камень? Или стекло?              Его голос немного натянут — ощущается Маомао с её сорока двумя килограммами.              В кармане бомбера всё ещё позвякивает Vodka on the rocks. Маомао планировала отдать этот флакон Джинши в качестве платы за весь сегодняшний пиздец, но теперь не может. Потому что это не его запах. Ей нравится, как пахнет от Джинши: свежим потом, дезодорантом, кондиционером для белья. Невинным мальчиком, которому не нужно маскировать свои грязные дела под вуалью селективного парфюма.              Она утыкается ему в грудь и прикрывает глаза. Чувствует вибрации — Джинши всё ещё её отчитывает. Маомао мычит в ответ что-то невнятное. Сама не может разобраться, что именно.              Они останавливаются. Джинши вертится в поисках подходящего сидения, но потом всё же опускает Маомао на холодные ступени. Над ними светится местная луна — белый крест в красном круге.              — Скоро вернусь.              Маомао, успевшая привыкнуть к роли тряпичной куклы в чужих руках, послушно сидит. Слышит звон колокольчика за спиной. Надавливает пальцами на водянистые мозоли — те продавливаются и болят.              Она рассеянно оглядывает незнакомую улицу с засыпающими домами. Не успевает рассмотреть чужую жизнь в окнах — колокольчик снова звенит.              — Были только детские, с динозавриками. — Джинши садится рядом и рвёт бумажную оболочку лейкопластыря. Из-под безликой белой бумажки выглядывает кислотно-зелёный тиранозавр с доброжелательной улыбкой.              Маомао пытается повторить эту улыбку. Почему-то не выходит.              Дрожащими пальцами Джинши приклеивает тиранозавра на одну из мозолей. Кривовато — на динозавровом оскале залом.              — Извини! Я сейчас поправлю и…              Маомао его останавливает. Хватает трясущуюся руку и прижимает к своей щеке. Кожа у Джинши шершавее, чем кажется на первый взгляд.              — Джинши, ты такой милый. — В горле назревает ком. — Ты просто пиздец какой милый.              И тут происходит самое страшное. Её разъёбывает в сопли.