Тоска

Я смотрела на опустевшую комнату своих родителей. Пыль поднималась и меланхолично танцевала свой вальс под солнечными лучами воскресенья. Мама и папа уехали в Австрию на долгие месяцы, как это и было до карантина. Я привыкла жить с тем, что мои самые близкие люди не засиживались долго дома: связь родителей с отчей страной ослабла, каждый приезд они устало делились интересными фактами о загранице, и как там хорошо. Порой я чувствовала приступы грусти и меланхолии, поскольку считала, что в моей жизни нет роли настоящего родительского воспитания и опеки, хоть мне и внушали извне, что стоит насладиться свободой. Не забываем про дотошного брата, что в тот день заставил меня убираться дома, ибо ровно неделю назад я его ослушалась и надолго пошла гулять с другом. Герман вновь ушел, а я, по его наказанию, осталась тщательно вытирать грязь из полок и тумбочек. Мне всё чаще казалось, что Герман стал мне не братом, а вторым отцом, только без ласки, а упреками. Мне просто хотелось быть любимой.  Мне, мягко говоря, было уж точно не до мытья полов, вытирки грязи и пыли отовсюду. В моем шкафу, прям как сейчас, творился целых хаос: винтажные платья и юбки, спортивные кофты, шорты, футболки превратились в одно большое сумбурное месиво — в шкафу родителей была лишь глухая пустота.  Целыми днями я сидела дома. В свободное время я просто захлебами читала, смотрела какие-то сериалы, может быть играла в игры или же, как сейчас, убиралась, поскольку выйти погулять хоть с кем-то мне не разрешалось. Я ненавидела все, что связано с хикканством, ведь от ничего не делания развивается пренебрежительное отношение к себе и к жизни. Какие положительные эмоции я могу получить, вечно сидя дома и просто втыкая в потолок? Я любила ехать куда-то вдаль рано утром, слушая музыку, любила долго прогуливаться пеши по улочкам нашего города, любила природу и ее богатства, любила музыку, любила науку, любила ночь, любила Лукаса. Впрочем, если что-то в жизни не нравится, можно всегда это изменить или хотя-бы попытаться.  *** Звездочки - самое лучшее отступление от повествования, такая некая пауза. Эта паузу нужно было поставить, поскольку между моей уборкой и следующими событиями прошло не менее трех часов.  Я возвращалась домой после очередного урока математики, держа свой шоппер. Небо было окутано облаками, а по телу бегала прохлада. Благо, ужасная духота куда-то пропала, и ожидать ее возвращения никто не собирался. Я шла в своем привычном быстроватом темпе, думая о будущем. Оно вызывало во мне лишь сомнения и страх, а мысль о том, что будет через год, казалась мне туманной и мрачной. Как обычно, мои наушники разрывались от громкости любимой музыки, и не были мне слышны гонящие машины, плач детей и шелест листьев. Герман, как ему подобает, порой переживал о здоровье моего слуха.  На мое сожаление, я не была накрашенной, ведь я никуда уже не собиралась и гулять с кем-то попросту не входило в мои планы. Волосы мои были сальные, не помытые, завязанные в несуразный пучок — мне самой не было приятным ходить прилизанной. Моему глупому разуму казалось, что собственное "щекастое" лицо становится в разы больше. Впрочем, неважно.  Было бы странным не перепугаться неожиданного касания моего плеча. Я резко обернулась, и адреналин перестал скакать, увидев я знакомое лицо. Я выдернула наушник, заявив: — Боже! Ты меня перепугал.  Перед мной во всей красе стоял Лукас. Сердце мое сильно забилось, и внутри что-то рухнуло, понимая, в каком неухоженном состоянии я тогда была.  — Потише музыку делай! Я тебя зову, зову — в ответ тишина.  Я осмотрела парня. Мы перекинулись парочкой слов о том, как обстоят дела. Я узнала, что субботняя посиделка прошла очень даже и неплохо, и ревности моей не было придела, слыша имена чужих девушек в его окружении.  — Жаль, что тебя не было. Мы хорошо провели время.  Парень рассказал мне, как начал писать свою новую песню. Его сольный проект пропитывал творческий настрой и мотивацию: моим ушам так нравился его вокал, и готова была я слушать его целую вечность, предоставившись бы мне этакая возможность.  — Поздравляю… — протянула грустно я.  Лукас улыбнулся, осматривая мое опухлое лицо. Но не от опухлости он улыбнулся, а от собственной доброты. — Чего такая кислая?  — Да так, ничего.  Мы около минуты простояли, смотря друг на друга. Меня охватило отчаянье; грусть сдавила горло так сильно, что я не могла что-либо сказать. При других обстоятельствах я пошла бы, точно не раздумывая, с ним на прогулку, но, обреченная сидеть дома, я выдавила из себя:  — Прости, мне пора идти. Я не хотела слышать его ответа: пусть идет гулять со своими привлекательными, взрослыми, зрелыми подружками. Я же, с такими мыслями, просто развернулась и пошла своим путем, как ни в чем не бывало, словно этого разговора совсем не происходило. Незабываемая горечь протянулась от ног до лба; даже если Лукас и был ко мне добр, даже если и считал меня красивой, даже если и был хорош собой, я была обречена на одиночество. По крайней мере, мне так казалось.