Dejection

Поразительно долго я ощущала то легкое прикосновение Лукаса на собственном плече, фигурально выражаясь, точно тяжелым ожогом. Моя решительная антипатия и врожденная отчужденность к подобным любезностям как бы налагала на их запрет, аскезу, но высокомерие собственной души, инстанции посредственной и не достойной той гордыни, которой я себе приписывала, смешивалось с горячими чувствами. Радикальность в жизненных взглядах и подростковый максимализм вместе, точно подло, подливали масла в огонь, делая мой и без того ревнивый, эгоцентричный нрав более чванливым и как будто горделивым.  Было вполне самим собой разумеющимся, что на деле характер мой был незрел и сильно наивен, чтобы с достойной правдивостью быть по-истине высокомерным. Я лишь хотела показаться таковой, дабы компенсировать комплекс  собственной неполноценности перед таким грешным обществом, что неизбежно окружило меня. Перед обществом, которое было лучше, чем я. Стоит отметить, что наивность лежит в полномерной основе каждого, она есть началом.  Любезность и добродушность Лукаса казались мне не более, чем фарисейством. Мне начало приходить на мысль, что и поведение было его жеманным, слишком приторным, ненастоящим. Улыбка, что так заставляла дать чувствам верх над строгим рассудком, как будто больше не отражала былой искренности. Может, это была лишь иллюзия собственной неуверенности, однако, и ревность, что так решительно и бойко вцепилась своими острыми, болезненными, пронзительными когтями в мою детскую и неподготовленную душу, заставляла усомниться в чувствах парня в мою сторону. Спросить напрямую о том, нравится ли ему другая или находится ли он в отношениях, было равносильно самоубийству и не было подвластно моей робости и стыдливости.  Да простит меня читатель за такую перегруженную структуру текста. От себя добавлю: ныне я, параллельно написанию этой, так скажем, автобиографии, работаю над более экспрессивной работой-декадансом, что запрашивает барочную лексику по своей стилистике. Да и мне действительно приносит наслаждение писать именно так, пусть это и моральный атавизм и пафос. Тем не менее я до сих пор экспериментирую с собственным стилем письма. Позвольте же умолчать про мое настоящее, дабы не раскрывать все карты сюжета, а перейти к своему прошлому, что, смею предположить, вас интересует куда больше, чем нынешнее.   Итак, я, поглощенная угнетением, с жалостью лежала на своей кровати. Дома не было и души, кроме меня и моей лучшей подружки, а точнее, преданного спутника - грусти. Она походила собой на чувства ранимого дитя, отдающего свою обожаемую игрушку в чужие, неизвестные руки; понимая, что та больше никогда к нему не вернется, ему остается лишь играть с ней в своем инфантильном воображении, а через пару десятков лет и вовсе затерять ее в недрах памяти, вставая перед приземленными кошмарами взрослого бытия. Нужно ли утверждать, что я испытывала горячо болезненную фрустрацию из-за недосказанности между мной и парнем? Посредственность наших отношений вводила мой рассудок, а, если утверждать с большей точностью, его остатки, в ступор.  С одной стороны, он самостоятельно берет меня за руку, сам называет красивой, что может послужить фактом симпатии между нами, однако, если посудить более логично, то человек, что питает столь нежное чувство пылкой влюбленности, никогда в жизни не осмелится сделать первые шаги в сторону объекта "вожделения" просто потому, что тревожится опуститься в глазах. Эта мысль, больше походившая на чистой воды предубеждение, вызывала большую тревогу. Значило ли это то, что Лукас догадывался о моей слабости к нему?  Я почесала свои глаза. Все вышесказанные мысли воспроизводились в моей голове с помощью наушников под некую фоновую минорную мелодию, выполненную по клавишам фортепиано. Она не была вычурной, слишком сложной — она была спокойной, весьма медленной, я бы даже сказала неспешной, однако и чувства она мои подпитывала с особым профессионализмом. Отдаем ей должное и переходим к моим попыткам получить умение играть на инструменте Германа — акустической гитаре. Не помню, упоминала я это ранее иль нет, но я отмечу, что  я девять лет училась на фортепианном факультете и имела представление о музыкальной грамоте, хоть знаниями не пользовалась от слова совсем: они так и пылились на партах музыкальной школы. Я бы действительно желала получить более глубокое образование, иметь выдающиеся навыки в игре, искренне хотела бы принимать участие в музыкальных конкурсах и демонстрировать талант миру, развиваться дальше, однако, все эти фантасмагории просто не были все-таки чем-то максимально важным.  Я посчитала, что если я научусь исполнять хоть какие-то мелодии на гитаре, если я наберусь представлений о построении аккордов на этом демоническом для моих пальцев инструменте, то Лукас обратит на меня должное внимание. Его группа нуждалась в людях.  Гитара была в покрытом пылью чехле — свободного времени на любимое занятие у моего брата, который так старался и воспитать, и контролировать счета, и выполнять домашние обязательства, при этом пропадая на работе, почти что не находилось. Как ты можешь догадаться, читатель, выходными Герман пользовался лишь для того, чтобы побранить меня.  Я сдула с чехла толстый слой пыли, что в последствии отдал ужасным, почти щекотным чувством мне в нос. Я, чихнув пару раз, подметила через окно, с каким спокойствием и умиротворением кружили сухие, уже опалые от жары листья; июньский ветерок их подкидывал в разные стороны; лились лучи теплого заката.  На глянцевой отделке инструмента красовались потертости и различные выцветшие стикеры рок групп, а на грифе проступали следы пальцев. Взяв каким-то наверняка неправильным образом эту гитару, я попыталась дернуть металлическую струну. Фактически, у меня это вышло свершить, но, по всей видимости, я приложила излишнюю силу; издав некий писк, струна вздрогнула и с легкостью порвалась с щелком. Я резко отпрянула от инструмента и, очевидно, передернулась от неожиданного поворота:  — Вот как так.  Перепугалась я не от факта порванной струны, а потенциальной реакции и без того деспотичного хозяина инструмента на неприятность. Каким образом чинить это всё дело я, очевидно, не имела даже и понятия. Скорее всего, нужно было как-то убрать струну, вставить новую, как-то ее завязать и … Своевольничать лучше не стоит.  Брату о новшестве я выбрала не оповещать, что было вполне самим собой разумеющемся. Однако был лишь один человек, один единственный, ради которого все это и было совершенно, и кто точно прекрасно справлялся со всеми щепетильными моментами гитары и точно не стал бы меня попрекать за тихое заимствование инструмента.