Все тайное становится явным

В наушниках вновь тарабанил рок, в очередной раз заглушая все жизненные радости; я тщательно перечерчивала график равноускоренного движения -  параболу, галочку, стремящуюся ввысь и имеющую свой конец лишь в собственной вершине. Этот график всегда заканчивался там, где и начинался — в этой изодранной, дряхлой, полностью исписанной тетради в клеточку. Иногда, в зависимости от знаков, вершина параболы значит наибольшее, иногда — самое меньшее. Однако вершина всегда, невзирая на показатели, останется ее фиктивным концом.  Несмотря на то, что я была прикована к  вселенной цифр и арифметики, алгебраическому эскапизму, письменному столу, где сумбурно валялась вся моя канцелярия: ручки, транспортиры, линейки, грифельные крошки, стружки от ластика, раскрытый, сильно пожелтевший с течением времени, весьма толстый сборник задач по профильной физике, мыслями я улетала далеко за пределы этого такого тесного, зато по-своему уютного мирка. Я ненавидела место, где жила: ненавидела его рассветы и закаты, ненавидела те устрашающие панельки, что купались в холодном северном ветре, напоминая собой все самое тревожное, депрессивное и горькое — историю. Я разделяла мнение своих родителей, что жить в Австрии было бы намного перспективнее, чем в сей дыре. По детской наивности, немного утопически, Западная Европа казалась мне превосходительным идеалом для пребывания. Быть может, оно так и было для людей состоятельных, более обеспеченных, чем наша семья на тот момент.  За размышлениями о жизни и о смысле, за решением физических задач минуты не проходили, а бежали. И так же бежали, как гепард, в зубрежке и учебе все мои подростковые года. Посмотреть на время меня заставило неожиданное уведомление на телефоне — уже был поздний вечер.  Что на счет уведомления. Посмотрев на телефон, я увидела сообщение от Лукаса; парень куда-то уехал на неделю, далеко от Литвы. Он написал мне самое обычное и как-будто бы сухое "привет". Невзирая на определенный холод, в моем животе начали расцветать бабочки из своей хризалиды. Однако, начиная отвечать, я, сквозь наушники, услышала очень громкое: — Беатрис! — вдруг закричал мой брат. — Ты брала гитару?  Где-то с минуты я просидела, смотря в одну точку, пытаясь успокоить надвигающуюся панику. Герман взял тогда отпуск на целый месяц: в следующую среду к нам наконец приезжают работяги-родители. И именно по поводу наставших выходных былой музыкант решил вновь взяться за творческое старое. Что на счет меня, то найти ответ на вопрос оказалось сложнее, чем я предполагала.  — Брала, — сказала я, увидев кареглазого. Он выглядел то ли растерянным, то ли сильно заинтересованным, на секунду мне показалось, что парень даже несколько агрессивен.  — Ты как струны поменяла? — поинтересовался он, недоверчиво глядя в мою сторону и явно заподазривая нечто неладное. Я слегка замялась, снимая свои наушники: — Ничего я не меняла… А надо было?  Врать, как ты, читатель, наверняка помнишь из предыдущих глав, я не умела. Я чувствовала, как щеки наполнились кровью от сказанных мною лживых слов; Герману не приходилось долго времени на выяснение обмана — мой брат всегда выделялся остроумием.  — Беатрис. Кто поменял струны? — повторил он четко, настойчиво и настоятельно. — Я ж говорю: не знаю. Может, ты сам поменял и забыл? — несколько манипулируя, произнесла я. — Я гитару не брал в руки полгода. Парень со скептизом осматривал меня с ног до головы, а я со всех сил пыталась не продавиться от того тяжелого напора, что Герман вкладывал в свой взгляд.   — Струны сама ты менять не умеешь, — отчеканил гитарист. Этот вывод был вполне самим собой разумеющимся, поскольку мои знания заканчивались на какой-то жалкой паре аккордов.  Вдруг, на мой телефон вновь пришло сообщение; кроме меня, им заинтересовался и Герман: — Кто пишет?  — Да никто… — бросила я резко, пряча экран. Я уже миллион раз про себя пожалела, что не ставила пароля на телефон. — Беа, ты не умеешь врать от слова совсем, — сказал брат, на удивление улыбаясь и смотря на меня очень хитрым взглядом, точно голодный лис, сидящий в засаде. — Я твои мысли на расстоянии читаю. Впрочем, читатель, все произошедшее далее приключилось с такой быстротой, что сама я была не в силах логически осмыслить каждое совершенное действие. Брат, что был физически сильнее, чем я, нагло вырвал с моих рук телефон, в котором не было никакой сохранности  конфидециальной информации. С превосходящей легкостью он зашел на нашу с Лукасом переписку и ничто не составило Герману труда как прочитать наши сообщения. — Да ты что! Лукас Радзявичюс! — в шоке, даже с этакой насмешкой, закричал мой брат. — Боже, Беа, как тебя вообще к такой жизни занесло?  Я лишь молчала: не было и сил проговорить что-то сквозь стыд. Мой брат тщательно изучал содержание нашей переписки. — Знал я этого Лукаса с музыкалки — тихо, как-будто бы про себя заключил брат, — я большего похуиста и в жизни своей не видал. Он пару мгновений почитал, что-то обмыслил, после вернул мне мой телефон в руки, заявляя: — Это все объясняет, Беатрис. Не гуляй с ним больше, ты с ним далеко не уедешь, — засмеялся он еще раз; уходя, парень что-то бормотал себе под нос. В тот вечер вернуться к физике было невозможным, поскольку мысли были забиты совершенно другим: они были разбавлены стыдом, неприятным послевкусием и тем самым, уже усиленным, желанием пропасть за пределы мира сего.