Пессимизм

Мои руки тряслись, держа грифель карандаша. Где-то, на этих клетчатых страницах, я видела надежду в будущем дне: я видела себя ответственной ученицей физмат направления, видела, как, в последствии, с расплывчатой улыбкой на моем уже повзрослевшем лице, получаю диплом по авиации, весьма странной специальности, но тревожащей мой детский разум, начиная с четвертого класса; я, помню, была готова отдать за эту мечту душу да и жизнь. Я жертвовала своей молодостью, живя теоремами. Оторвавшись от исписанного черновика, я взглянула на аудиторию — и тут я увидела альтернативу. Я увидела себя, потерявшую все, скорее-всего, превратившись в максимально неприятного человека, без какого-либо шанса на успех; я увидела, как брожу по ненавистной мне стране, как коротаю век, существуя чисто фактически, увидела проблемы со здоровьем, увидела, как все амбиции — лишь невесомость, которую я однажды так хотела покарать; я увидела себя несчастливой.  Неожиданно, от своих же мыслей мне стало страшно. В чем же смысл того, что я сижу здесь, пишу этот вступительный экзамен, если ничего не выйдет? В чем смысл общаться с кем-либо, если тот, кто мне нравился — не со мной? Вот положу карандаш на деревянную, старую парту  — и все будет хорошо. Я так и сделала. Писать это, честно, странно, ведь со стороны виднее, однако, в том возрасте это казалось мне актом освобождения, миражом, что спадет ровно тогда, когда я столкнусь с надвигающимися реалиями.  В аудитории сидели мои сверстники, типичные, даже стереотипные (стоит отметить, что я ни в коем случае не пытаюсь загонять всех под один знаменатель), физматы: в глаза мне особенно бросился краснощекий сутулый парень, небрежно одетый, с какой-то не поглаженной рубашкой в клеточку и, самое главное, с этими ужасными девственными усиками.  Он так старался, так трепетно писал, а я не чувствовала себя в своей тарелке.  "Возьмут его" ,  — подумала я сама про себя.  Я всегда могла как-то интуитивно предугадать, что будет с людьми вокруг меня, однако, не могла предугадать, что будет со мной. Я всегда видела Лукаса счастливым — но уже с другой. Я всегда видела его популярным, нашедшим что-то, что ему приносит самое что не на есть удовольствие. Видимо, кому-то все-таки суждено воплотить мечты в реальность.  И так я, с треволнением в сердце, продолжила решать задачи, оценивая свои силы и знания. Самая сложная из них была геометрическая — на круг и вписанный в него многоугольник. Я буду помнить ее до конца своей жизни.  *** После того, как ужасающий экзамен закончился, я, выдохнув, направилась прямиком в супермаркет, что был возле гимназии. В голове эхом раздавались сумбурные мысли, а на душе - смешанные эмоции и ощущения; руки наконец перестали трястись. Интуиция уперто молчала, а память перекручивала абсолютно все задания и мои ответы на них. Логика глаголила, что с этаким старанием, какое я вкладывала в обучение, с таким энтузиазмом и желанием я обязанапройти. Физически: мои ноги не были в силах меня нести, а по телу бегала мерзкая тошнота. Однако больше всего меня разрывал какой-то горьковатый вкус несправедливости. Некое едкое, неприятное, заставляющее морщиться изнутри чувство, описать которое мне не хватает словарного запаса. Меня не перестало отпускать довольно пессимистичное ощущение, что математика - это не мое, что коллектив меня отвергнет, что я выберу иной путь, забыв про мечту младших классов. Это наводило собой самые депрессивные мысли.  Купив в магазине все по списку, что мне написала бабушка, я, с очень тяжелыми пакетами, направилась на автобусную остановку и начала одиноко ждать. Завтра утром наконец прилетают родители, а это значит, что сегодняшний день, кроме экзаменов, будет забит кулинарией.  *** Впрочем, мое предположение оказалось верным. Только к позднему вечеру я наконец освободилась и, истощено лежа на кровати, прокручивала последние события в своей черепной коробке. Вскоре мне это наскучило, и, взяв свой телефон, я начала бессмысленно листать ленту социальных сетей. Лишь только через 10 минут я увидела новые сообщения от моего друга — я на них ответила, забыв про слова Германа, и, после начала переписки, мы с Лукасом созвонились.  Разговор проходил незамысловато. Я намертво закрыла дверь в свою комнату на случай визита непрошеных гостей и с легкостью отводила душу собственнику. Он же, в свою очередь, рассказывал про то, как проводит время вдали от Литвы; рассказывал также про свои надуманные будущие музыкальные проекты. Мы обменивались шутками, что заставляли меня по искреннему смеяться, какими-то сплетнями о людях, с кем я лично незнакома, вели беседу про музыку, про метафизику. Правильно говорят, что с любимым человеком минуты текут предательски быстро — я сама не заметила, что время уже близилось ко сну.  Однако спать никто даже не собирался. Тени от ночной лампы причудливо плясали по стенам, создавая ощущение эйфории, успокоения и нереальности происходящего.  — Когда ты приедешь? — спросила у парня я. — Через неделю.    После этого наступила некая молчаливая пауза между нами. Я чувствовала, что парень, возможно, подобно мне, чувствует усталость.  — Знаешь, Лукас… — начала я, вместе с до боли часто бьющимся сердцем. На устах уже вертелись давно заученные слова, однако, произнести я их  так и не осмеливалась. Я так и не осмеливалась сказать, посредством собственных надуманных страхов, что скучаю, что действительно люблю его, что засыпаю и просыпаюсь с мыслями о его голосе и глазах.  Я сглотнула, обрывая собственные мысли: — Да я так, думала о жизни, — как-то странно и интригующе произнесла я, наматывая кабель наушников на палец.  — И что же ты надумала? — его голос звучал спокойно, точно, что его глаза уже слипались.  — Что жизнь говно, короче, — ответила я, иронично фыркнув.  После этой неудачной попытки признаться в своей слабости к нему мы продолжили разговаривать до тех пор, пока наши глаза сами не закроются. И, уже засыпая, с телефоном в руках, я осознала, что все эти перипетии с школой, с экзаменами — лишь отрезок некого периода, и даже если я не поступлю, что было бы неудивительно, это не потеря, а лишь остережение от чего-то гиблого, от неправильной дороги. Я лежала на этой кровати потому, что так захотела судьба. Если бы она захотела меня убить - она бы сделала это раньше, и не читали вы бы строк сего творения. Судьба, Бог, Вселенная, атомы — называйте, как желаете, однако все всегда ведет к самому оптимальному результату, и не сможет с этим поспорить даже самый настоящий пессимист. Вскоре после моих рассуждений я заснула.