Выстрел в голову

Прошла неделя, из Австрии приехали родители, все было хорошо, если бы не новость, что я не прошла. Я хорошо написала тест, но меня не взяли: не хватило трёх баллов. Стоит говорить, что, услышав новость от уст директора, я, не умея сдерживать свои эмоции, разрыдалась, будто бы новшество не про то, что я оказалась не слишком хороша, а про то, что это мой последний день на земле? Дома меня успокоила до боли нежная, но такая чужая рука матери, как-будто бы не покидая меня на полгода ранее. Я же просто сидела на краю кровати, уткнувшись в свои ладони, и пускала бессмысленные слезы. И чем они могли помочь, если не самобичеванием? Я осознала, что нахожусь в тупике, и начала медленно терять хоть некую радость в этом бытие; я отчаялась. Отеки под моими красными от горьких слез глазами смотрелись мрачно — голова уже трещала, однако, успокоиться так и не получалось.  Мама, длинноволосая женщина, сохранившая молодость в лице, дала мне чай с молоком — мой горячо любимый напиток, хоть молоко плохо сказывалось на состоянии кожи. Выпив чашку, я немного утихомирилась, на пару секунд позабыв про причину истерики. На щеках застыли капельки соленой влаги; истощенный взгляд был устремлен в некую точку, обдумывая свою будущность.  — Я же никем не стану, мама. Я всего лишусь и буду сидеть у вас на шее всю жизнь, — задумчиво и уныло возразила я, шмыгая носом. — Почему у некоторых получается все, а у некоторых — ничего? Как же меня все достало, я не доживу до восемнадцати… у меня ничего не получится. Я — никто и ничто, —  горечь в груди возрастала в геометрической прогрессии. Я поняла, что потеряла смысл своей жизни, что все мои мечты разбились на хрупкие, совсем незаметные осколки. Вот так вот мы, столкнувшись с суровой и приземленной реальность, теряем подростковую амбициозность и энтузиазм.  Мама лишь кинула на меня кричащий, строгий взгляд и, проигнорировав, спросила:  — Тебе гречки насыпать?  Я покачала головой, дала пустую чашку матери, и снова принялась рыдать. Матерь наконец мягко ответила моим бурным эмоциям: — Иди в шкафу уберись, помогает.  Когда мама вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, я нашла наушники и, слушая музыку, окунула свою нервную систему в глубокий сон. Силы на физическую работу полностью иссушились — интересный это предмет, анатомия. При плаче задействовано около пятьдесят трех мышц лица.  *** Я проснулась на помятой постели в восемь часов вечера, не понимая, что происходит, и почему на город так скоропостижно наложился закат. Дверь в комнату так и оставалась запертой; телефон уже давно разрядился. Я тяжело повернулась на боку, пытаясь вытянуться на простынях, что казались мне душными; за окном уже сгущалась тьма. Из-за двери доносился разговор моей бабушки мамы: — Габриела, это ребенок. Конечно она будет переживать. Это ведь так важно — поступить туда, куда она конкретно хочет. Дай внучке отдохнуть, — наказал уже иссохший голосок, — тем более, она у нас такая умница, только жаль, что ты этого не видишь; не видишь, как она растет, как меняется. Не ругай ее за излишнюю эмоциональность и нервозность. — Мама, ну нельзя же ей спать и ныть вечно! — в словах матери я не слышала даже оттенка эмпатии.  Я, внимательно вслушиваясь в их слова, медленно встала с кровати, накинув на себя махровую кофту: погода, со своими дождевыми облаками, оставляла желать лучшего. Застегнула молнию до самого горла, подошла к двери на цыпочках, прислушиваясь. Разговор давно уже стих; я услышала шаги моих родственников в сторону кухни, а это значит, что они ушли из-под двери. Я навела свои негустые волосы в порядок, собрав их в небрежный пучок и, тихо выйдя из комнаты, столкнулась с бабушкой и матерью. — Я хочу пройтись. Можно? — спросила я робко. Мама, оценив мой внешний вид, дала согласие: — Иди. Там дождь начинается только, смотри аккуратнее. Одна? — Да, одна. Я далеко заходить не буду.   *** Шелест опалых листьев под ногами уже слегка предвещал осень. Жара наконец спадет, и мой мир окутается в самое настоящее душевное умиротворение, поскольку осень — прекрасное время года, что хоть и способно вызвать меланхолию, навивает собой теплоту. Даже если этакое мнение очень даже субъективно, я не могу поменять свое мировоззрение и полюбить пылающее лето.  Я, если можно так сказать, наслаждаясь одиночеством и свежим воздухом, бродила по улкам городка; истерика давно заменилась спокойствием и полным приятием ситуации. Однако тогда мне лишь казалось, что состояние, в котором я находилась, называют "спокойствием", а не полным отсутствием эмоций, полной безразличностью к тому, что вообще есть.  Было ощущение, такое странное и необычное, что вся палитра чувств, все переживания, всю мою сердечную душу заморозили, словно свежее мясо только что убитого зайца в морозилке. Про математику я пыталась не думать, однако мысли про неудачу сами просились их осмыслить.  Поначалу казалось, что я наконец обрела покой — зайцу, удравшему от голодной лисы, тоже думалось, что он теперь в безопасности; однако тот даже не подозревал, что на его бедную серую голову  уже навели прицел.  Собственно, выстрел раздался на весь лес; птицы в перепуге закаркали и улетели; теплое тело невинного животного упало, а с головы пролилась багровая кровь — я увидела очень знакомую фигуру, шедшую с какой-то низкорослой девушкой. Да, Лукас должен был уже приехать, он сам говорил мне, что скоро вернется. Сегодня же парень мне ничего не писал: не уведомил о том, что приехал.  Нет, это сто процентов был он — его фигуру я знала наизусть, она сама приходила ко мне во снах; до моих ушей дошел голосок парня — молодой человек, гуляющий с некой неизвестной мне девушкой, был однозначно Лукасом. Вторую персону я не разглядела, да и видеть, честно, не горела желанием. Я просто, наверное со страха, что окажусь замеченной, развернулась и ушла поскорей домой. Очередные слезы начали накапливаться в глазах, в горле был ком, что невозможно было выкричать — во мне начала просыпаться ненависть. Кроме того, что сегодня разбили детские надежды на счастливое будущее, сегодня во мне убили остатки любви. Герман был прав.