Любовь - это слабость

Почти что фатальная травма может заставить полностью, даже под корень поменять мировоззрение. Столь оглушающее и ужасное событие, как смерть важного человека, скорее всего, впредь поменяет ваш образ жизни. Отказ, как в моем случае, повлиял на мою психику не меньше, чем вышесказанные происшествия. Пару недель я проплакала, и, признаюсь честно, этот период я вспоминаю со смехом на лице — так много времени потерять просто потому, что какие-то люди сочли меня не такой, как надо. Интересно, что они делают сейчас? Не говорите мне про Лукаса — я сама знаю, кем он стал и чего добился. Что на счет меня, я без каких — либо сомнений, вытерла все свои никому не нужные сопли и поднялась на ноги; я добилась того, чего так желала, даже если это стоило мне много времени и сил. Про это я расскажу вам позже, мой рассказ не заканчивается на истериках  Конечно, август задался неприятным: на сообщения Лукаса я не отвечала, поскольку была до смерти обижена — сама что-то придумала, сама на это обиделась. Не думайте, что на моей обиде наше с ним общение закончилось — конечно нет. Странная я особь, не замечаете, читатели? Собственно, привыкайте, в дальнейшем таких моментов будет вполне достаточно, чтобы взбесить вас моим характером. Я отдавала саму себя ему, но не смотрела за собой; я отдавала саму себя учебе, но она ничего мне не принесла. Меня это достало. Не то, чтобы я была глупой в ней, скорее то, что моя судьба все-таки повлияла на события — после отказа в математической гимназии, мы пошли в биохим. И о чудо! Меня приняли! Я этому так-то особо и не радовалась: хорошо, что приняли.  Я решила теперь поставить на первое место не юного музыканта, а саму себя. Никаких эмоций, кроме обиды и злости, я не чувствовала вообще. Чтобы не причинить вреда самой себе и своим близким, я решила пойти заниматься спортом — надо было компенсировать внутреннюю боль физической. Да и если посудить с другой стороны, мое творчество тоже является выражением той боли, что я испытала, будучи невинной и доброй.  В новой школе я сдружились с какой-то компанией — хорошие ребята, я до сих пор поддерживаю контакт с некоторыми из них. Однако почти все своё время я проводила в одиночестве, углубляясь в химию, спорт и английский. Пускать нюни по тому, как ко мне отнеслись — плохая идея. Любовь ко мне придет сама, а будущее я должна построить собственноручно.  Почему-то мне казалось, что я была выше нежных чувств. Высокомерность, одно из моих и до ныне самых неприятных качеств, заставляет смотреть в небо, спотыкаясь об негладкий асфальт. Я смотрела сверху на всех, кто чувствовал приятную слабость к кому-то, кто чувствовал самую настоящую романтику эмоций. Когда какой-то представитель противоположного пола делал мне комплимент или же улыбался этой самой мерзкой улыбкой, я лишь кидала на это исчадье ада не менее агрессивный взгляд. Меня тошнило просто от одной мысли про свое прошлое.  Я очень хорошо сблизилась в школе с некой Лаймой Янкаускайте — девочкой, глядевшей на сей мир яркими глазами океанской глади, что была старше меня всего-навсего на год, с длинными волосами чернее угля и белоснежной кожей. Она была хороша собой, однако самооценка у девушки была адекватной. Я чувствовала, что Лайма была мне предана: Янкаускайте сама по себе добра, добродушна и отзывчива. Я доверяла ей, словно она была подругой моего детства. Лайма никогда не задавала лишних вопросов — она понимала меня с полуслова. Девушка всегда умудрялась оказаться рядом со мной в нужный момент. Мы могли блуждать по длинным коридорам школы, болтая про все и не про что одновременно. Она рассказывала мне все детально про парней, как они одеваются, что любят делать, а я ее слушала, она сплетничала про своих друзей— я все также слушала. Сама молодая девушка пылала энтузиазмом к медицине и танцам.  Итак, когда Лайму бросила ее любовь сердечная, юный стоматолог (как я обожала ее называть) пришла в очередной раз плакаться ко мне. Пару недель назад она все мои уши прожужжала про идеальность своего парня — теперь, точно комар, жужжит про его недостатки и какой он кошмарный, якобы как он мог так поступить. Мы сидели на скамейке возле школы; я желала прихлопнуть этого назойливого комара.  — Он и не любил тебя никогда. Успокойся.  — Ну Беатрис! Ну чем я хуже ее? У нас все же было так хорошо… — вопила девушка, давая характеру хлынуть.  — В этой жизни никогда не будет идеально, — ответила я. — Он бы тебя так или иначе бросил; этому отродью нужна была удобная девушка, а когда он понял, что ты не хочешь под него подстраиваться, ибо начала заниматься собой — бросил. Он знает, что ты красива, и он знает, что на тебя кинет взгляд какой-то более состоятельный и умный парень и, из-за неуверенности в себе, пришлось найти замену.  — Но… — пыталась перебить меня девушка. — Однако если ты и будешь продолжать так вечно ныть, родная моя, я боюсь, что ничего из тебя не выйдет.  На дворе уже воронами пел красочный октябрь. Лето прошло достаточно быстро, но я даже и не грустила по этому поводу. Какими только оборотами можно описать столь прелестную и статную осень! Опавшие листья ниспадали вальсами под легкий, щадящий ветерок, редкий морозец порой заставлял скрутиться от низких температур, но мне это не мешало снимать пальто по своему желанию; голые ветви деревьев мягкими ажурными кружевами переплетались с золотистой листвой. С неспешным приходом осени успокоились и люди вокруг, успокоился бурлящий житейский темп. Запах давно изношенного свитера успокаивал меня, действуя на психику, словно валерьянка. Он пах ванилью, я прекрасно это помню.  — Я просто хочу погрустить, — подчеркнула Лайма, попивая свой кофе. Я же ненавидела этот напиток всеми своими рецепторами. — Знаешь, когда будешь грустить?  Когда в университете тебе будут задавать выучить столько костей и другой анатомии, что вместо адекватного сна, у тебя будет ночи за конспектами; ты поймешь, что лучше бы училась в школе хорошо, нежели страдала по какому-то долбоебу, который забыл про тебя спустя минуту. Тогда ты поймешь, что лучше бы поберегла свои нервы.  — Беатрис, ты не понимаешь… — начала девушка, однако я ее перебила: — Да, возможно, я не понимаю, какого это быть в отношениях, однако я понимаю, что влаживать силы в себя куда важнее, чем в то, что разрушится через пару недель. Ты — это ты, ничто иное.  Лайма от меня демонстративно отвернулась: — Вот сначала полюби, чтобы говорить мне нотации. Да, я могла быть слишком жесткой, как сталь, или даже строгой — клянусь, я не нарочно. Будь я той самой Беатрис из июля, я бы наверняка как-то смягчилась в сторону Лаймы после этого упрека. Тем не менее, я с точно такой же холодностью, как зимний утренний мороз, отчеканила: — Ты не можешь знать, любила я или нет.  Знав бы тот сюжет летних перипетий, что я испытала, Лайма точно бы не кидала тот оценивающий взгляд, что мне так хорошо запомнился. В ее выражении лица виделся скептицизм, якобы: "Ты? Любить? У тебя эмоциональный диапазон, как у утюга." — Ну и кто этот счастливчик? — с насмешкой в лице спросила Лайма. Я слегка подбоченилась, о чем-то подумала, перед тем, как начать говорить. Возле нас пролетел листок: — Никто. Неважно.  Глаза Лаймы в ту же секунду загорелись, будто я ляпнула магическое слово, открывающее доступ к сплетням вселенского масштаба. Она даже выпрямилась на скамейке, подалась вперёд и с самым мерзко-восторженным прищуром начала: — Ага! Значит, все-таки кто-то есть! — ее голос зазвенел. — Он высокий? Темноволосый? Блондин? Из нашей школы? Ах, может, это… а нет, не важно. Ну же, Беатрис, расскажи! Я никому не расскажу, честно-честно!  Я медленно и так тяжело перекатила на собеседницу взгляд, полностью состоящий из  неприязни: — Лайма! — процедила я сквозь зубы. — Я же сказала, что никто, — в этот момент, к моему счастью, я услышала, как прозвенел звонок на урок — такой громкий, что его было слышно даже за пределами здания, — пошли, у меня сейчас география.  Она лишь хмыкнула, явно не веря ни на грамм, и, как назло, вцепилась в тему: — Никто, говоришь? Знаю я этих «никто». Сначала «никто», потом «ну ладно, кое-кто», а там уже — свадьба и трое детей… Я решила игнорировать сказанные слова. Мы встали и, не сговариваясь, синхронно вернулись в школу. Я знала, что Лайма, если уж ничего не добьется из моих уст, каким-то непонятным дедуктивным способом разузнает все самостоятельно. Лайма была настойчива.