Мой первый читатель

Я поглядывала из аудитории школы в окно, пропуская мимо ушей урок литературы. Я наблюдала, как сухие коричневые листья мертво кружили по темному раннему ноябрю. В прохладном классе на меня осуждающе глазели застарелые портреты химиков, математиков, литераторов. Они как бы разделяли со мной все бездумные переживания и предчувствия. Смею предположить, читатель, что вам известно томящее чувство апатии. Целыми днями, будучи прикованным к четырем стенам, проводится размышление о будущности, о насущных проблемах. Вы перестаёте чистить зубы, пить витамины, что вам прописал врач, мыть посуду, умываться, концентрироваться на чем-то одном, например, на чтении любимого романа. Вместо этого, возможно, вы будете ходить кругами по своей комнате под сохранённые звуки, воображая объятия человека, что вас позабыл, популярность, одобрение широкой публики, прекрасную жизнь со всеми земными благами. Вы пройдёте так, быть может, пять тысяч шагов, не взирая внимания на то, что уже спустился вечер. Вы не заметите, что потек мусорный бак. У вас наверняка будет болеть голова где-то в районе лба и висков — вы очень быстро осмыслите, что желаете уснуть; домашняя футболка будет ужасающе фонить потом, как и сальные волосы, немытые уже с неделю. Знакомо? Я вот, например, терпеть не могу такое состояние — состояние полного бессилия, лени, опустошения, интеллектуального ступора и зависимости от собственных мыслей. Однако убедившись, что у Лукаса таки появилась девушка, мои внутренние тревоги беспредельно возросли. Они вытесняли всю логику, весь энтузиазм и цели. Мне становилось дурно: заставляя себя учиться, я сразу же мыслями летела в туманное будущее. Я знала, что останусь одна. Я представляла себя на месте его новой девушки и, откровенно говоря, завидовала. Что ж, наверняка новая пассия впала в его душу больше, нежели тупая малолетка, какой была я. Действительно любящий человек никогда не осудит. "Как же ты узнала?" — спросите вы меня. Ответ прост, как жизнь: через его посты в интернете. Я прекрасно понимала, что Лукаса в мою жизнь больше не вернуть. Он был словно натуральным сахаром, текучим медом, запахом мятного чая в холодный, вьюжный зимний вечер. Однако даже самый чистый сахар, будучи термически обработан при температуре свыше сто пятидесяти градусов Цельсия, превращается в токсичное органическое вещество, отчего становится вреден для печени. Влюбленность не дает гарантий взаимности, безопасности, по этому и убивает. Я вырвала два листка из чистовика и набросила пару иногда рифмующихся бессмысленных строк, что крутились в голове сами по себе: "ты покроешь меня матом, я промолчу, ведь это я виновата ты ударишь меня ножом по спине — я извинюсь, ведь испачкала тебя кровью я вытру ее за тебя — нет проблем ты начнешь встречаться с другой тебе будет с ней лучше, чем со мной ты меня будешь обманывать, но кто я, чтобы тебе перечить я тебя люблю, даже если ты называешь меня дрянью я сочту это за новое имя я верю: это самая настоящая любовь я всегда ее хотела совесть ест меня по кусочкам сжирая все, не оставляя места почкам я бы упала тебе в ноги, я бы расплакалась в лицо прости меня, пожалуйста, за всё" Очевидно, никто меня "дрянью" не называл — это все было ничто иное, как гиперболизированный образ. Я дернулась, когда моего плеча кто-то легонько коснулся. Мысли разлетелись, словно те лепестки на ветру. Я от неожиданности скомкала листок и положила себе в карман: — Эй, Беатрис! Дай ручку, — шепотом произнес одноклассник, что сидел сзади моей парты. Он осматривал меня своими серыми глазами, слегка ухмыляясь. Весь класс знал, что я ему припала на душу: некоторые умники даже писали ему от моего имени записки. Мне это не приносило огромного удовольствия, ведь при одной мысли с близостью с ним мне становилось тошно. Если рассмотреть моего одноклассника поближе, можно лицезреть правильные черты лица, симметрично расположенные большие глаза с темно-фиолетовыми синяками под ними, длинные, специально отросшие светло-русые волосы, темные густые прямые брови. В повседневной жизни он носил футболки с надписями разных метал-групп, тяжелые черные ботинки. Иногда мне казалось, что из его волос можно было плести самые настоящие косы. — Нет у меня никакой ручки, Юозас. — А чем ты тогда пишешь? — Святым духом. Не трогай меня. Я услышала, как парень цокнул от негодования. "Ну и пусть, его проблемы," — пожала я плечами *** Я очень сильно себя корила за то, как относилась к Лукасу. Если ты, читатель, помнишь, некоторое время я его избегала, поскольку считала "лицемером". Если бы не моя закрытость и излишняя подозрительность — все было бы совсем иначе. Впрочем, с течением времени я наконец осознала, что мне следует простить парня и принять этакий исход жалкий событий. Конечно, в глубине души моя надежда горячо пылала, однако иногда мечты остаются лишь мечтами. Провал всегда очень быстрый — порой его даже незаметно. И даже в самых шумных школьных коридорах я носила наушники - свои незаменимые спутники. Словами не описать, насколько же иронично наблюдать за бегающими восьмиклассниками под меланхоличную музыку Шопена или же Шуберта. Вот, длинный парень отобрал у своей одноклассницы пенал и, призывающе к действию, убежал; девочка, поддавшись на манипуляцию, моментально погналась за ним. Вот, на виду у всех целуется смазливая парочка — к ним уже надвигается завуч. Повсюду царствовал самый настоящий хаос — я сама и не заметила, как по абсолютной случайности столкнулась с Лаймой. *** Наш разговор, по привычке, начал скатываться в романтические истории, которые, честно говоря, вызывали во мне не столько интерес, сколько чувство интеллектуального ступора. Лайма расспрашивала меня про Юозаса: про его поведение, про характер и даже про цвет глаз, словно надеясь найти там что-то экстраординарное. — Вся школа на слуху, что он в тебя влюблен. — Мне он никак не нравится. — Ну и что? — поглазела на меня Лайма. — Пойди погуляй с ним. Я нахмурилась и демонстративно отказалась: — Не хочу. — Почему? — Потому что не лезь не в свое дело. Я резко дернула плечом и ушла прочь по коридору. Толпа школьников размывалась вокруг, кто-то заливался смехом, кто-то спешил на урок. — Беатрис! Подожди! - донесся до меня голос собеседницы. Я остановилась и нехотя обернулась, видя в руках у Лаймы тот самый скомканный листок. — У тебя тут что-то выпало…. — тихо произнесла она, осторожно разглаживая бумажку, и её глаза заблестели, лицо медленно расплывалось в странной, почти насмешливой ухмылке. Я моментально метнула к ней, но было поздно: на лице медленно расплывалась ухмылка. — Это… Что? — тихо спросила она у меня, поднимая взгляд на меня. — Точно не то, чем ты должна интересоваться, Лайма, — я агрессивно выдернула бумажку из ее рук. Смяла ее снова в комок, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Сердце колотилось, как пойманная птица. — Да ладно тебе, Беатрис! – Лайма попыталась сделать вид, что все это не имеет значения, но фальшь в ее голосе резанула слух. – Просто любопытно стало. Чего ты так кипятишься? "Любопытно", - пронеслось у меня в голове. "Любопытно знать, что я чувствую? Любопытно узнать, кто заставил меня это написать?" Внезапно, в голове всплыла череда мелких, казалось бы, незначительных деталей. Как Лайма всегда умудрялась оказаться рядом в самый неподходящий момент, как случайно подслушивала обрывки моих разговоров с другими, как вытягивала из меня информацию, притворяясь подругой. Слишком часто она знала больше, чем надо. Я пристально посмотрела на Лайму. В ее глазах все еще плясали искорки любопытства. — Просто оставь меня в покое, Лайма, — процедила я сквозь зубы. — И держись подальше от моих вещей. Развернувшись, я направилась прочь, чувствуя на себе ее изучающий взгляд. С каждым шагом подозрение росло. Раньше Лайма казалась просто навязчивой, немного глуповатой, а теперь я поменяла о ней свое мнение, находя подругу хитрой. Мысль об этом сдавила моё горло.