'1' Я не хочу целоваться потом с трупом

Сера лежала на диване, под пледом, всё ещё в напряжении. Её тело было будто не своим — каждое движение отзывалось болью, усталостью, но глаза не закрывались. Они просто не имели права закрыться. Он сидел рядом. Наблюдал. Молча. Нежно. Как будто следил за тем, как дышит её грудь. Как будто она — его шедевр. Его последняя песня. Сера выдохнула и прошептала в тишину: — Я боюсь уснуть. Он обернулся к ней, слегка наклонился, и его голос был почти игривым: — Почему? — Потому что… ты можешь убить меня, — сказала она, глядя в потолок, без эмоций. Просто — факт. Как прогноз погоды. Он усмехнулся. Очень мягко, по-доброму, будто они обсуждали сон в поезде, а не возможное убийство. — Не бойся. — Он наклонился ближе, опёрся локтем на подлокотник, прижавшись губами к её виску. — Я не хочу целоваться потом с трупом. Это... ну, ты же понимаешь. Неприятно. Она резко повернула голову. Ужас в глазах. А он просто улыбался. Легко, без фальши. Как будто сказал что-то милое. Как будто действительно шутил. — Это... — прошептала она, — это не смешно. — А мне нравится, когда ты напрягаешься. У тебя глаза становятся острыми, как лезвие. — Он мягко коснулся её щеки. — Спи, Сера. Я здесь. Я сдержу себя. Почти. — Почти? — она резко отстранилась от его руки. Он глубоко вдохнул, откинулся назад. — Ну... я же всё-таки псих, как ты говоришь. Нам, таким, нельзя доверять на сто процентов. Только на девяносто пять. Остальные пять... — он коснулся пальцем её лба, — …зависят от тебя. Сера закрыла глаза. Не потому что доверяла. Потому что тело предавало. Отказалось держаться. Он наблюдал, как её дыхание становилось ровнее. И шепнул почти неслышно: — А если ты уснёшь… и проснёшься всё ещё живой — значит, я тебя действительно люблю. Сера лежала с закрытыми глазами. Дыхание выровнено. Пульс под контролем. Она тренировала это много лет назад — во времена панических атак. Сейчас эти навыки спасали ей жизнь. Он не знал, что она не спит. Минхо сидел рядом, тишина тянулась, как липкая паутина. Он не двигался почти пять минут. И вдруг — вдох. Глубокий. Долгий. И движение. Он наклонился к ней. Осторожно. Словно боялся разбудить. Его пальцы прошлись по краю пледа, потом — по её руке, не касаясь кожи, просто по ткани. Потом — по волосам. — Когда ты спишь… — шепчет он, — ты настоящая. Он гладит её волосы, убирает прядь с лица. Аккуратно. Точно. Он делает это уверенно, как будто делал тысячу раз. — Без этого яркого взгляда, без слов, без укусов. Просто ты. Тёплая. Живая. Моя. Сера сдерживает дрожь. Она слышит влажный звук — его губы касаются её лба. Мягко. Почти с благодарностью. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Но, Сера, — его голос опускается, становится темнее, — я точно не смогу отпустить тебя. Даже если ты сбежишь. Даже если ты выстрелишь мне в лицо. Ты останешься внутри меня. Навсегда. Он встал с дивана. Тихо подошёл к столу, открыл её сумку. Она услышала звук молнии. Что он ищет? — Хм… Ножик. Умница. — Он почти ласково сказал это. — Всё предусмотрела. Даже сдерживала меня этим маленьким лезвием. Почти получилось. Он вернулся. Положил что-то на стол рядом. Присел на край дивана. — А может, ты и правда моя кара. Может, я тебя заслужил. Он медленно потянулся к её лицу. Подушечками пальцев коснулся её губ. Очень легко. Сера чуть не вскрикнула. Он прошептал: — Но я всё равно хочу поцеловать тебя, когда ты не боишься. А пока… подожду. Немного. Не спеши. Он поднялся и ушёл в соседную комнату, дверь щёлкнула. Сера открыла глаза — медленно, как будто слепая. Грудь рвано вздымалась. Лоб вспотел. Пальцы дрожали. На столе рядом с ней — её нож. Сломанный пополам. Утро пришло неестественно спокойно. Солнце светило через шторы, мягко, почти лениво. Комната пахла деревом, старым диваном и… кофе. Сера открыла глаза резко, будто проспала что-то важное. На секунду не поняла — где она. Потом вспомнила. Каждую секунду. Каждый укус. Его голос. Его пальцы на губах. Он был здесь. Он всё ещё здесь. Она села, осторожно, оглядываясь. Комната была пустой. Из кухни доносился звук кипящей воды и лёгкое постукивание чашек. И тогда она его увидела. Он стоял спиной к ней. Без рубашки. Только тёмные штаны. На левом плече — бинт, небрежно намотанный, пропитанный кровью. Его лопатки двигались чётко и уверенно, мышцы спины подрагивали под кожей. Он двигался спокойно, как будто привык к утрам с кем-то. Будто варит кофе для любимой — а не для своей жертвы. Сера застыла. В горле пересохло. Что-то в этом моменте сбило её с толку. Он не был похож на того, кто душил её. Он был... просто красивым мужчиной с обнажённой спиной и тихим утром. Его шея была крепкая, мужественная. Он выглядел стройным, чистым, почти беззащитным с этой перевязкой. И это вызвало в ней странное, тёплое жжение стыда. Как я могу даже думать, что он человек? Как я могу видеть в нём что-то кроме ужаса? — Проснулась? — он повернулся, улыбаясь. Голос — утренний, хриплый. Лицо — светлое, будто он просто муж, готовящий кофе. Он подошёл, поставил кружку рядом на стол. — Без сахара. Запомнил. Она посмотрела на него снизу вверх, резко и зло: — Ты всё запоминаешь, да? Он улыбнулся шире, сел рядом, не надвигаясь, спокойно. — Конечно. Особенно твои "не трогай меня", "уйди", "я убью тебя". У тебя очаровательная дикция, кстати. Она закатила глаза, вздохнула и, откинувшись, села ровнее. Лицо упрямое. Всё та же вечно недовольная Сера. — Ты даже не ведёшь себя как маньяк. Это раздражает. — А как ты хочешь? Холодное дыхание в шею, кожаный фартук, бензопила? — Просто будь честным. Ты — монстр. Не надо варить мне кофе, как будто ты нормальный. Он посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. А потом наклонился ближе, почти в ухо, и прошептал: — А может, в этом и вся суть? Что нормальность — самая страшная маска? Она отпрянула, сжавшись, но он уже встал, снова повернулся к ней спиной и делал второй кофе. А Сера сидела, прижимая колени к груди, смотрела на бинт, на его спину, на его плечи — и ненавидела, что сердце билось так странно. Она встала, подошла ближе, и вдруг задела его плечо — резким, почти рефлекторным движением. Он вздрогнул, даже не вскрикнул — просто резко замер, стиснув зубы. — Чёрт… — выдохнул он, пальцы вцепились в край стола. — Милая, ты почти превратила меня в швейцарский сыр. Сера почувствовала себя… не виноватой. Неловкой. Слишком близкой. Эта рана — её дело. И это бесило. — Покажи, — выдохнула она. — Я уже обработал. — Покажи, — повторила она, строже. Он посмотрел на неё оценивающе, приподнял бровь… и снял бинт. Медленно. Боковой порез, уходящий к ключице. Глубокий. Покрасневший. Сера выругалась и пошла за аптечкой. Вернулась — он уже сидел на стуле, полубоком к ней. Она стояла, не зная, как дотянуться до этой чёртовой ключицы. Из любого положения она или наклонялась слишком, или растягивалась, как гимнастка. Её лицо находилось слишком близко к его коже, к шее, к… дыханию. Он посмотрел на её старания, усмехнулся — и притянул её к себе: — Всё, садись, — и усадил её на свои колени, просто, легко, будто она — подушка. — Иначе мы это бинтуем до вечера. Сера замерла. Он держал её бёдрами, руками не касался — пока. Но его взгляд был прижат к ней плотнее, чем кожа. Она начала работать: промывала, прикладывала антисептик, аккуратно, но двигалась резко. Его тело вздрагивало. — Если хочешь — кусай подушку, — буркнула она, чувствуя, как напрягается его живот под ней. Он тихо засмеялся. Его губы почти у уха. — Предпочитаю твоё плечо. Но пока сдержусь. И он не сдержался. Его зубы легонько вцепились в её плечо, прямо сквозь ткань футболки. Осторожно, с контролем. Он не хотел навредить — он хотел… прикоснуться. Почувствовать. Сера вздрогнула, руки дрогнули. Она обернулась, резко: — Ты… Он уже целовал это место. Мягко. Осторожно. По-настоящему. Она не отстранилась. Её лицо оказалось прямо напротив его. Он смотрел на неё, почти не дыша. Губы рядом. Тепло. Сердце стучит громче, чем мысли. Она хотела сказать что-то колкое. Он просто поцеловал. Сразу. Без вопросов. И она — ответила. В этом поцелуе не было пощады. Только сгущённая злость, бессилие, страх, отчаяние. Их губы не встретились — столкнулись. Это было столкновение уцелевших. Поцелуй между «убью» и «не отпущу». Он прижал её крепче. Руки — горячие. Пальцы скользнули под футболку. Не грубо. Но уверенно. Как будто она уже его. Она — не оттолкнула. Он — не остановился. Она прошептала между поцелуями: — Ты… чудовище… Он ухмыльнулся, дыша ей в губы: — А ты — пламя, в которое хочется войти с бензином. Они падали вместе. Вниз. Без дна. И уже не могли остановиться. Он всё ещё держал её на коленях. Её руки касались его кожи — уже не по делу, не по медицинским нуждам, а просто… потому что она не отодвинулась. Потому что в этом было что-то невыносимо живое. Он склонился к её шее и поцеловал её снова. Там, где прежде укусил. Сначала мягко. Потом — глубже. Медленно. С жадной осторожностью, как будто боялся распугать. Он зарывался носом в её кожу, будто впитывал запах. Сера тихо вздохнула. Внутри всё горело. — Эй… — прошептала она. — Перестань. Дай довязать. Тебе же больно. Он поднял голову, его глаза были тёмные, затуманенные. И всё же он кивнул. — Хорошо. Только… не убегай. Она закончила перевязку. Руки дрожали. Пальцы скользили по его плечу чуть медленнее, чем нужно. Может, нарочно. Может, нет. Она закончила, подтянула бинт, сделала узел и попыталась встать. — Всё. Готово, — тихо сказала она, почти шёпотом, стараясь сохранить остаток контроля. Он задержал её движение одной рукой. Лёгким нажатием на талию. — Останься. Она не ответила. Просто осталась. Он потянулся к её рубашке. Медленно расстегнул одну пуговицу сверху. Всего одну. Ничего вульгарного. Только этот шелест ткани — и взгляд, впившийся в её шею. Пальцы скользнули к её волосам. Он отодвинул их за ухо, обнажив шею полностью. — Вот она, — прошептал он. — Моя зависимость. И он снова зарывается в неё. Но теперь — глубже. Поцелуи становятся влажными, медленными, жаркими. Он будто вдыхает её, не просто целует. Он прислоняется губами, носом, щекой — проводит кожей по коже, чувствуя каждую мышцу, каждый вздох. Её спина выпрямляется. Она застывает — но не отторгает. Наоборот, голова немного запрокидывается назад. Челюсть дрожит. — Это… неправильно, — выдыхает она. — Да, — его голос слабо гудит у неё под кожей. — Но почему это тогда так правильно на вкус? Он осторожно обнимает её за талию. Не сжимает. Просто держит. Не даёт исчезнуть. И она не исчезает. Он скользит губами ниже, к ключице, по касательной к бинту. Её дыхание сбивается. Грудь прижимается к его груди. Он не торопится. Он гладит её бедро, через ткань. Тепло его ладони пульсирует. — Тебе страшно? — шепчет он. — Очень. — И всё равно ты осталась. — Я ненавижу тебя, — выдыхает она, без ярости. Просто правда. Он целует её в уголок губ: — Тогда поцелуй меня так, чтобы я это почувствовал. И она… целует. Жадно. Глухо. Зло. Но не уходит. Она чуть отстранилась, дыхание сбилось, и он почувствовал, как её ладонь легко скользнула по его груди, а потом остановилась — просто осталась. Её взгляд нашёл его глаза — медленно, упрямо, будто хотела что-то прочитать. Минхо затаил дыхание. Он был готов к сопротивлению, к злости, даже к удару — но не к этому. Она легко, без намёка на иронию, поцеловала его в нос. Он не двинулся. Даже не моргнул. Что-то внутри щёлкнуло — не больно, не резко — почти болезненно тепло, как старый ожог. Она наклонилась ниже, к его шее, горячее дыхание щекотало кожу, и он почувствовал, как напряглись мышцы живота. Один мягкий поцелуй — и мир сжался до точки пульса, под её губами. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы, не успев сдержаться. Его пальцы сжали её бедро — не с силой, а чтобы не разлететься. Он держал себя на последнем миллиметре. Потому что каждое её движение — было не о власти, не об унижении. Это было глубже. Ломающе. Невероятно живо. Она шептала ему на ухо что-то невнятное — дыханием, касанием, не словами. И он чувствовал, как всё внутри рушится. Он хотел её. Не как игрушку. Не как объект. А как женщину, которую нельзя удержать, но невозможно отпустить. — Если ты продолжишь… — его голос был низким, дрожащим, — я не остановлюсь, Сера. Она не ответила. Только посмотрела. Спокойно. Без вызова. И осталась. Он развязал ещё одну пуговицу на её рубашке. Осторожно. Пальцы скользнули к ключицам, потом вверх — убирая волосы за ухо. И снова зарываясь в её шею, чуть глубже, чуть медленнее. С губами, с дыханием, с кожей. Он вёл по ней, как будто читал шёпотом. Она дрожала — не от страха. От перенапряжения. От желания, которое слишком долго прятала. А он… Он терял контроль. Не как монстр. Как мужчина. И это пугало его больше, чем собственные желания. Он держал её так, будто боялся, что если отпустит — исчезнет. Его губы скользили по её коже, медленно, с почти пугающей нежностью. Пальцы едва касались линии талии, будто проверяя, правда ли она здесь, правда ли дышит рядом. Она дышала чаще. Глубже. В груди нарастало то странное ощущение, когда реальность будто затуманивается — становится мягкой, как сон. Он нашёл её губы снова, легко, будто прошептал поцелуем, и вдруг — она вздрогнула. Осознание накрыло её, как ледяной душ. Как плевок правды. Что она делает? С кем она? Почему её сердце бьётся не от страха, а от… желания? Сера резко отстранилась, вырываясь из его рук. Рубашка чуть соскользнула с плеча, дыхание сбито, щёки вспыхнули, глаза — пустые от шока. — Ты… чёрт тебя побери, — выдохнула она. — Ты просто… ты просто сволочь! Маньяк! Ублюдок! Он не шелохнулся. Только посмотрел на неё с тем самым мерзким полуулыбком, ленивым, хищным. — Ты всегда такая красноречивая после поцелуев? — с насмешкой спросил он, откинувшись назад. — Заткнись, — она сжимала руки в кулаки. — Я… я чуть не… Чуть не отдалась тебе! — Но ведь не отдалась, — медленно произнёс он. — Почти. Почти — это не считается, правда? — Не смей... — она дрожала от злости. От унижения. От страха перед собой — Ты не человек. Ты… ты просто чудовище в красивой обёртке. Он кивнул, с тем же полуулыбкой: — Знаешь, ты звучишь куда менее убедительно, когда у тебя до сих пор трясутся колени. Ты ведь не решила, чего боишься больше — меня или того, что чувствуешь ко мне. Сера метнулась к выходу. — Убирайся из моей головы. Убирайся из моего тела. Не трогай меня больше, понял?!Ты просто… псих. — Сера задыхалась, будто воздух в комнате стал ядовитым. — Больной ублюдок. Ненавижу тебя. Ненавижу! Он не двигался. Только наклонил голову чуть вбок, глаза блестели как у животного в темноте, губы тронула та самая едва заметная ухмылка. — Ты так искренне это говоришь. Почти как в момент, когда целовала меня. — Пошёл к чёрту, — она резко вырвалась из его рук, волосы растрёпаны, дыхание сбивчивое, сердце било по рёбрам. — Исчезни отсюда. Сейчас же. Он смотрел на неё, будто любовался. Спокойно. Ужасающе спокойно. — Только потому, что ты просишь об этом так красиво. Он медленно поднялся с дивана. Ни резких движений, ни угроз, просто тишина и эта хищная мягкость, от которой в животе у неё всё сжалось. Он прошёл мимо, медленно, близко, почти касаясь плечом её руки, но не дотрагиваясь. И, уже у двери, обернулся. — В следующий раз ты не остановишь меня. — Его голос был тёплый, нежный, будто они говорили о чём-то интимном, простом. — Потому что сама не захочешь. И ушёл. Сера стояла посреди комнаты, дрожащая. Воздух словно был пропитан им, пропитан этим его голосом, запахом, взглядом, прикосновениями. Она врезалась ладонями в лицо, села на пол и сдавленно выдохнула, грудь ходила вверх-вниз, как после пробежки. Он ушёл. Просто ушёл. А в ней — остался. На кухонном столе что-то белело. Она подошла. Салфетка. Его почерк. «Сладко дрожишь, Сера. Будь смелее в следующий раз.» Она скомкала её, бросила в мойку, включила воду, потом выдернула телефон из зарядки и, не глядя, отправила сообщение другу: "Ты занят? Мне нужно с кем-то поговорить." Она не знала ещё, что этот разговор будет последним.