Горькая правда

Четвёртый курс, 1976 год. Аделин когда-то читала рассказ о горьких истинах. Одна из них, на которой сосредоточился автор, касалась смерти — о том, как в фольклоре её часто изображают в виде фигуры в плаще, что стучит в дверь перед тем, как унести несчастную душу прочь. Она помнила, как автор вдавался в подробности, утверждая, что смерть не всегда приходит тихо — иногда она подходит к двери медленно и громко стучит, так что её слышит весь квартал. Иногда Смерть, облачённая в чёрный плащ, может пробраться бесшумно через чёрный ход и застать душу врасплох, пока та ждёт в любимом кресле, — и всё это после того, как она, от скуки, переставила вилки и ножи. Но далеко не всегда. Смерть, как горькая истина, не даёт предупреждений. В этом и был пафос автора. И всё же, даже если бы она и предупреждала, её приход всегда остаётся неожиданным. Обычно Аделин стремилась опровергнуть таких пессимистов, но казалось, этот автор знал, о чём пишет. Почти интимно, можно сказать. Смерть её матери не была тихой. Она не пробралась украдкой, не затаилась в тени. Нет — она прыгнула, внезапно и яростно. Это было самое обычное утро четверга, когда Аделин получила весть от незнакомой совы за завтраком. Затем её в молчании вывели из зала, чтобы она собрала вещи и направилась в Родовое поместье Блэков. Никаких предвестий. Всё точно так, как говорил тот писатель. Её мать погибла громко — в результате взрыва зелья, который обратил весь дом в пепел за считанные секунды, всего за неделю до конца учебного года. Больше всего в тот момент её терзала не шоковая неожиданность, не волны горя, накатывающие одна за другой, а то, что класть было некого — гроба не было. Всё, что было ей дорого, исчезло в одно мгновение. Один роковой промах — и всё обрушилось. Сначала она не поверила. Её мать была совершенством в зельеварении. Она не могла ошибиться. Она учила Аделин всему, что знала сама. Как же так, чтобы не предвидеть последствий от смешивания двух смертоносных компонентов? Это было слишком, слишком нелепо. Касссиопея Блэк не ошибалась. Этого не могло быть. Просто не могло. Такова была её стадия отрицания. Собрав чемодан, она встала в камин с дрожащими коленями и глазами, полными слёз. Преподаватели выражали свои соболезнования, но это уже не имело значения. Аделин не хотела их утешений и поблажек на экзаменах. Она хотела свою маман. Её маман — единственного человека, который мог бы исцелить ту боль, что разрывала её изнутри в этот ужасный, ужасный миг. И даже прибытие в поместье Блэков ничего не изменило. Она стояла одна у камина, и встретил её лишь домашний эльф. Он забрал её багаж в гостевую спальню и сообщил, что господа скоро прибудут. Но Аделин едва слышала его слова — её поглотили волны горя. Они окружили её, заглушив все звуки, все попытки дотянуться до неё. Слёзы не касались её щёк, но она знала — это ненадолго. Мать мертва. Её больше нет. Её унесло в один миг. И всё равно, она не могла плакать. Она должна быть сильной. Она — Блэк. Но волны тянули всё сильнее, и она уже уставала плыть против течения. Аделин ждала, что мать войдёт в комнату и спросит, из-за чего весь этот переполох. Что она появится в дверях с цокающими каблуками и скажет, что смерть её была лишь нелепым слухом. Но этого не произошло. Вместо этого в залу вплыла её тётя Друэлла — холодная и отчуждённая, в мантии самого бледного розового цвета, с жалостью и тенью стыда на идеально напудренном лице. Аделин не видела её годами, но знала, что та жива и невредима — пусть и обеспокоена предстоящей помолвкой своей старшей дочери Андромеды с каким-то наследником из Двадцати Восьми. Даже смерть золовки не поколебала её хладнокровия. Снова последовали соболезнования — теперь с чаем. Аделин приняла их, надеясь, что травяной настой прогонит дрожь из её пальцев. Напрасно. Даже когда они переместились в столовую у камина, тепло не приходило. Если тётя и продолжала говорить, Аделин этого не заметила — так же, как не заметила прибытие деда Арктура, деда Поллукса и дяди Сигнуса. Сказано было немного, и взгляды, которые они бросали на неё, говорили сами за себя — будто ждали, когда она сломается. Они тоже пили чай. Но она не дала им того, чего они ждали. Аделин была сильной. Она — Блэк. А Блэки не плачут. Блэки не показывают слабость, особенно друг перед другом. Таков был первый урок, что дала ей мать после злополучного Рождевственного бала Блэков много лет назад. Один из тех, что она твёрдо решила не забывать, ведь других уже не будет. Аделин почти рассмеялась, вспомнив свою наивность и восторг, когда она в тот вечер пошла на поводу у глупых выходок Сириуса и разозлила и мать, и дядей. Но память о тех тихих вечерах дома после бала — даже когда её разум рушился под тяжестью Книги Памяти — была дорога. Её мать тогда пообещала ей поездку этим летом, чтобы проверить те самые места. Даже после признаний Аделин. Она рассказала ей всё — летом после третьего курса, не в силах больше держать внутри. Мама не отвергла её. Не посчитала безумной. Она просто обняла её и пообещала, что всё можно исправить — с решимостью и логикой. Именно так, как Аделин и любила. Но она оттолкнула и эти воспоминания. — Аделин? — Девушка вздрогнула, вырванная из своих дум. Она моментально приготовилась извиняться перед теми, о чьём присутствии напрочь забыла. Дед Арктур смотрел на неё холодно и без эмоций, тогда как дядя, казалось, понимал её чувства, его острое лицо выражало сочувствие. А дед Поллукс — самый молчаливый из них — смотрел на неё, будто перед ним загадка, которую нужно разгадать. Ей пришлось подавить порыв прикрикнуть на всех. Она не хотела ничего — ни слов, ни утешений. Всё, чего хотела Аделин — это просто оплакать свою мать. По-настоящему. Без прерываний. Но она прекрасно понимала — такого ей не позволят. — Прошу прощения, — быстро ответила она, тщательно пряча эмоции за маской вежливости, как и подобает наследнице Дома Блэк. — Вы что-то говорили? — Похороны твоей матери, — без лишних вступлений произнёс дед Арктур, не проронив и тени эмоции в своём глубоком, басовитом голосе. — Мы должны приступить к подготовке церемонии и обрядов. Есть ли что-то, что ты хотела бы сказать или добавить к запланированному мероприятию? Одна лишь мысль о том, чтобы стоять перед коллегами матери и многочисленными родственниками, которые наверняка придут, вызывала у Аделин тошнотворное чувство в животе. Даже если бы она захотела — нервы всё равно бы взяли верх. Да и к чему всё это? Только вызовет новую волну жалости, поддельных соболезнований и объятий с притворным пониманием. Никто не понимал, что она чувствует — да и как бы могли? У всех у них были братья, сёстры, родители, на которых можно было опереться. А у Аделин не осталось ничего — даже дома, куда можно было бы вернуться. Все эти годы рядом с ней была только мама. Отец погиб давно, в своём собственном оглушительном взрыве. Мама всегда говорила, что нельзя смешивать заклинания и экспериментальную магию без должных мер предосторожности. Почти иронично — оба её родителя пали жертвами собственного стремления к знаниям. Отец — из-за заклинаний. Мама — из-за зелий. Аделин осталась одна, последняя из своей маленькой, разрушенной семьи. — Обычные обряды Дома Блэк, думаю, подойдут, дедушка, — произнесла она, с трудом сдерживая резкость в голосе. — Остаётся, конечно, вопрос, где ты теперь будешь жить, — негромко заговорил её другой дед, Поллукс, наблюдая за ней своими чёрными, как бездна, глазами. До этого момента он молчал, что вполне соответствовало его натуре человека немногословного. — …учитывая, что твой отец... недоступен. Из всех слов, прозвучавших в этот день, именно эти разорвали последний шов, державший хрупкое самообладание Аделин. До этого все разговоры тщательно обходили её новообретённый статус сироты, обтекая его, как вода острые камни. Но это… это было будто кто-то пытался стричь живую изгородь маникюрными ножницами вместо садовых. Больше всего больно было от того, что они делали вид, будто всё осталось по-прежнему. Но это была ложь. Её мама умерла. Её больше не было. И теперь Аделин — всего лишь девочка, у которой не осталось никого, кроме далёких родственников по материнской линии, которых все считали безумцами. С кем она не разговаривала с тех пор, как впервые уехала в школу. Аделин с детства знала, что девушке нельзя высказываться не к месту, демонстрировать эмоции — это не подобает леди. Её гувернантка и домовой эльф вдалбливали эти истины ежедневно, в то время как мама обнимала её на рассвете, до начала уроков, и позволяла быть просто ребёнком. И именно это мама ценила в ней больше всего — нежелание притворяться кем-то другим. Быть собой. Быть эмоциональной. Быть живой. Поэтому, когда дед сделал вид, будто не осознаёт всей серьёзности происходящего, или просто забыл, что их семья всегда жила горькой правдой, — это ударило Аделин до глубины души. Правда была ужасной: у неё больше нет родителей. Никого. И это не изменится. Так зачем делать вид, будто всё в порядке? Гнев вспыхнул молнией за её прищуренными глазами. Аделин Блэк жила по законам логики. Это была её единственная стабильность. Поэтому неудивительно, что голос её теперь был холодным, словно январский лёд. — Он тоже мёртв, — бросила она в сторону деда Поллукса. Комната, в которой до этого стоял глухой гул, мгновенно погрузилась в мёртвую тишину. Четыре пары глаз уставились на неё — кто с шоком, кто с жалостью. — Нет смысла притворяться, будто он вернётся. Их больше нет. Оба мертвы. Произнести это вслух оказалось сокрушительным ударом. Мир стал меньше, стены сжались. В ладонях — электрические разряды. Она не испытывала такой вспышки магии со времён первого курса. Неудивительно, если бы занавески снова вспыхнули пламенем. Эмоции захлестнули, словно волны, одна за другой. Статика с шипением покрывала кожу рук. Но она не поддастся. Не закатит истерику. Мама бы этого не одобрила. Мама… Мерлин всемилостивый, мама… Она больше её никогда не увидит. Не услышит её голос по утрам, не будет спорить с ней о теориях зелий, не услышит её тёмных шуток, не увидит, как та гоняет Мипси за отказ впускать их на кухню. Она хотела домой. В их дом. К Мипси, с её укоризнами по поводу грязной одежды. К маминому пению над котлом. К гномам, спорящим в саду. Но у неё больше нет дома. Нет матери. Нет отца. Даже эльфа. Аделин осталась одна. И от этой мысли стены вокруг стали ещё теснее. Когда она вернулась к реальности, дядя вещал что-то о «невосполнимой утрате», старательно обходя тему её положения и жилья. Аделин не питала иллюзий — дядя никогда не заботился о своей сестре. Для него Кассиопея Блэк всегда была лишь помехой. А теперь, с её смертью, он мог без препятствий занять место «младшего сына» в родословной. — …мы обсудим её дальнейшее проживание чуть позже, — закончил он монотонно. — Почему? — перебила Аделин. Гнев в её голосе угас, уступив место опустошённости. Она проигнорировала внутренние крики благопристойности. Настоящая леди не перебивает. Настоящая наследница не задаёт вопросов. Она принимает. Она подчиняется. — Смерть моей матери не станет менее окончательной через час или через неделю. И отец мой умер уже много лет назад. Сигнус тяжело вздохнул, пытаясь смягчить голос, хотя раздражение в нём всё ещё угадывалось. Название её имени в его устах прозвучало особенно фальшиво. Аделин вздрогнула, словно когти прошлись по школьной доске. — Аделин... — Не надо вести себя так, будто я из хрусталя! — сорвалось у неё. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Боль помогала ей держаться, не сорваться, не завыть на глазах у всех. Она отвела взгляд от дяди, но скрежет не уходил. — Я же Блэк, в конце концов. Мы, кажется, процветаем на похоронах? — с горькой усмешкой проговорила она. Взгляд тёти Друэллы на краю зрения был смесью ужаса, гордости и восхищения. — Так давайте устроим лучшие, мать их, похороны в истории, — резко закончила Аделин. Она продолжала говорить, автоматически, не чувствуя ничего — просто пытаясь заглушить боль внутри. Она страдала. И никто не мог ей помочь. Эмоции не поддаются логике, но логика — это всё, что у неё осталось. Аделин задвинула слёзы и ярость подальше, в ящик, который боялась открывать. Но рано или поздно — она взорвётся. От горя. От боли. От того, что её мир снова перевернулся с ног на голову. Как тогда, в первом курсе, когда появился тот злополучный альбом воспоминаний. Сейчас казалось самым подходящим моментом для того, чтобы потерять самообладание. В голове юной наследницы все клокотало. Блэки были известны своими вспыльчивыми характерами, резкими суждениями о семье и «достойности». Они же славились своей безумием — унаследованным, врождённым, вспыхивающим время от времени, как сухая трава под заклятием. Аделина никогда не считала себя сумасшедшей — думала, что в этой семейной лотерее ей досталась удачная сторона монеты. Но сейчас — именно сейчас — безумие вырвалось наружу. Она заговорила обрывками фраз, бессвязными, наполненными горечью и гневом в равной степени. — А почему бы нам не обсудить угощения, а? — выпалила она, голос зазвенел, как разбитое стекло. — Мама всегда говорила, что на похоронах самые вкусные сэндвичи. Или, может, поспорим насчёт музыки? — Последние слова сорвались с губ почти криком, а магия, алыми нитями, вырвалась из её пальцев и закрутилась в завитках волос. — Или чёрт с ним, давайте начнём выбирать гроб?! Тишина, упавшая после этих слов, была не просто гнетущей — она была всепоглощающей. Аделина сверлила взглядом родственников, губы её были сжаты в тонкую линию. Она сказала слишком много. Перешла черту. Но, вопреки ожиданиям, ни от дедов, ни от дяди, ни от тётки не последовало ни единого укора. Только потрескивание огня в камине да мерное постукивание пальцев Арктураса по дубовой столешнице наполняли пространство. Тишину нарушил злой шипящий голос её тёти. — Я же говорила, что надо было подождать. Сигнус напрягся в кресле. — Друэлла… — Эта девочка и так натерпелась за последний час! — отрезала Друэлла, её холодный взгляд обошёл всех присутствующих. Аделина невольно съёжилась, уже готовясь к очередному упрёку. Но, к её удивлению, тётя, которую она всегда считала эгоистичной и поверхностной, не осудила её, а, напротив, стала на защиту. — Меньшее, что вы, мужчины, можете ей дать — это сочувствие. Аделина краем глаза посмотрела на дядю и дедов — все они либо опустили глаза, либо скривились, будто проглотили нечто горькое. Это было... любопытно. Но недостаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности в этом, почти незнакомом, зале. Тем временем тётя Друэлла, сменив тон на куда более мягкий, обратилась к ней. — Аделина, дорогая… — Лицо её приобрело открыто-сочувственное выражение. Аделина поняла, что это — попытка расположить её к себе, но легче ей не стало. — Давай я провожу тебя наверх. День выдался тяжёлый для всех нас. Отказаться вежливо не было никакой возможности. Да и ей хотелось как можно скорее уйти из этой столовой-гостиной в доме Блэков. Она кивнула, и они вдвоём — одна девушка и одна дама из Дома Блэк — покинули зал через арочные двери. Аделина молча следовала за тётей по длинным коридорам, затем поднялась по широкой лестнице с изумрудными коврами, расстеленными по дубовым ступеням. На стенах висели портреты предков, следившие за ней с высока. Одни перешёптывались между собой, другие — оценивающе разглядывали её с ног до головы. Аделина уже скучала по дому, который только этим утром сгорел дотла. Она скучала по привычным стенам, где не было этих преследующих её взглядов из прошлого. Это было глупо — она понимала это. Но всё равно... Мысль об утрате сжала сердце мучительной болью, и она поспешно прогнала её прочь. Не в первый и не в последний раз. Сейчас был не тот момент для истерик — особенно с публикой. Ещё немного — и она останется одна. И тогда... — Девочки — Беллатриса, Нарцисса и Андромеда — вернутся из школы только через неделю, — сказала Друэлла, когда они поднялись на второй этаж. — Но мы найдём, чем тебя занять. Аделина кивнула. Коридор был менее торжественным, те же изумрудные ковры, но портретов — куда меньше. — Сигнус и я подумали, — продолжила тётя как бы невзначай, — не хочешь ли пожить у нас до совершеннолетия? Они остановились перед белой дверью с серебряной ручкой. Аделина не сразу нашлась с ответом — слишком резкий переход. — Андромеда выйдет замуж летом, комната освободится. А ты с Нарциссой, помнится, были не разлей вода. Аделина едва не фыркнула. Это было преувеличение. Да, они переписывались во время «уроков леди», были приятельницами… но настоящей близости не было. Особенно после ссоры годичной давности. Она слишком прямолинейна и честна для утончённой и капризной Нарциссы. Но, конечно же, она не собиралась делиться этим с тётей. — Это очень мило с вашей стороны, тётя Друэлла, — тихо пробормотала она. Тётя кивнула, открывая дверь. Внутри её ждала просторная спальня. Ничего лишнего, но со вкусом: стены — бледно-лиловые, драпировки и постельное бельё — цвета топлёного молока, мебель — из тёмного дерева. Просторная, но не больше, чем её прежняя. Разве что здесь была личная ванная. — Вальбурга тоже предложила приютить тебя, — продолжала Друэлла, пока Аделина осматривала комнату. — Но раз уж она едва справляется с Сириусом в обычный день, мы с Сигнусом решили, что будет лучше, если ты поживёшь у нас. — В глазах её мелькнул странный блеск. — Или до семнадцати, если ты того пожелаешь. Аделина уже собиралась поблагодарить тётю, но та снова заговорила. Её голос лился без остановки. В голове Аделины мелькнула мысль: Она просто обожает слушать саму себя. Или — что более вероятно — ей просто необходимо всегда быть той, кто управляет разговором. Мама не раз предупреждала её: с родственниками из Дома Блэк нужно быть осторожной. В особенности — с Друэллой. Теперь Аделина понимала, о чём шла речь. Змеиное гнездо — так говорила мама. И она не преувеличивала. Очевидно было, что тётя хочет, чтобы она осталась здесь — и не по доброте душевной. Нет, ей нужна была власть над Аделиной, возможность влиять на её решения, на её будущее. Что ж, неудивительно. Печально — да. Но не удивительно. Аделина лишь молча слушала. — Надеюсь, тебе понравится, — сказала Друэлла с мягкой, слишком мягкой улыбкой. Аделина заметила, как дёрнулся угол её челюсти. Это была маска — ни капли искренности. К счастью, благодарить не пришлось. Тётя вскоре откланялась. — Позови Ригли, если что-то потребуется. Это домашний эльф, он будет при тебе. А мы — внизу. Упоминание Ригли вызвало приступ тошноты. Мипси... Только Мипси ухаживала за ней. Мысль, что теперь всё иначе, была невыносима. И всё же она улыбнулась — как полагалось наследнице Дома Блэк. — Конечно, тётя Друэлла. Та резко кивнула и, взмахнув бледно-розовыми шелками, исчезла за дверью. Аделина наконец перевела взгляд на комнату и — застыла. У кровати стоял её чемодан. Боковая стенка — с гербом Шармбатона. Он уже дожидался, чтобы его распаковали и разложили по шкафам. Аделина почувствовала, как всё внутри скручивается. Это не её комната. Не её дом. Всё здесь было чужим, и это пугало её до глубины души. Не добавляло спокойствия и то, что Аделин прекрасно понимала — тётя пытается ею манипулировать через материальные блага. Комнаты, в которые её определили, были слишком уж роскошными — такими не встречают нежданных родственников, даже сирот, а готовят для важных гостей. Главным доказательством этого служил балкон — частный, уединённый, с окнами и стеклянными дверями, скрытыми за длинными портьерами нежно-лилового и кремового цвета. Это была спальня, достойная настоящей Леди Блэк, признанной наследницы благородного рода — но никак не осиротевшей девочки, одной из многих. — Спи спокойно, дорогая, — напоследок сказала тётя и тихо прикрыла за собой дверь. Аделин не ответила. Она медленно опустилась на край кровати и позволила слезам бесшумно начать струиться по щекам. Её никогда нельзя было назвать тихой плаксливой — она всегда рыдала с шумом, всхлипывая, с ноющей грудной клеткой. У неё начинал течь нос, глаза наливались красным, плечи вздрагивали. Она знала, как ужасно это выглядело со стороны — и уже чувствовала, как её тело начинает дрожать, а глаза жжёт от подступивших слёз. Она захлёбывалась рыданиями, оплакивая потерю дома и семьи. Она снова хотела к своей маман — не в первый и точно не в последний раз за этот день. Наследница рода Блэк плакала, сидя на краю чужой постели, сжимая руками разгорячённые щёки, ощущая, как стены комнаты будто давят со всех сторон. Она знала, что должна бы распаковать вещи — наверняка её позовут к ужину, — но вместо этого Аделин просто плакала. Плакала до тех пор, пока слёзы не иссякли, оставив за собой только сжавшуюся от боли грудь, пересохшее горло и горящий нос. Обессилев, она рухнула на кровать, не раздеваясь — прямо в синих атласных мантиях и белых туфлях от Шармбатона. Она даже не сняла каблучки, просто улеглась поверх покрывала и зарылась лицом в кремовые подушки. Заснула она быстро — но беспокойно. Во сне она металась, гонимая кошмарами — прошлым, настоящим и будущим. Образы Гермионы смешивались с гибелью её матери, и она вновь переживала ту пытку, ту боль последних мгновений своей прежней жизни. Всё накладывалось одно на другое — тоска, утрата, отчаяние. Казалось, ей было уготовано оплакивать утраты даже во сне.