Акклиматизация и переезд

Лето, 1976 год. Если Аделина и извлекла что-то из тех стремительных событий, что перевернули её мир с ног на голову, так это то, что жизнь продолжается. Боль и страдания, горе и гнев — всё это в конечном итоге проходит. Конечно, бывали дни светлее, но куда чаще — мрачные. Боль заканчивается, жизнь идёт вперёд — в этом была логика, повторяющийся узор, предсказуемый и зависящий от окружения. И, пожалуй, сама предсказуемость конца, его логичность, успокаивала её больше, чем само заживление ещё гноящихся ран. Аделина прошла через все семь стадий горя — она скорбела по дому, по матери, по домовому эльфу. Она обрела некое подобие завершённости, когда через неделю после ужасающей трагедии предала мать земле, а в последующие дни решила, где будет жить теперь. Ей дали время, чтобы пережить перемены, позволили эмоциям взять своё, а потом — действовать с холодной, почти уравновешенной головой. Выбор у неё был невелик: приютить предложили лишь тёти — Друэлла и Вальбурга. Аделина знала, что дядя Альфард не отказал бы, если бы не ухудшившееся здоровье. Да и, по правде говоря, в глазах семьи он был совершенно не подходящим кандидатом для воспитания наследницы: слишком своевольный, слишком мятежный, не вписывающийся в рамки устоев. Если бы она приняла его предложение, мишенью стали бы оба. Была ещё эксцентричная тётя Лукреция, но та только расхохоталась при упоминании подобной идеи и заявила, что никогда не станет няней, даже ради такой «замечательной девочки», как Аделина. Это, конечно, ранило — быть мячиком, который перебрасывают из рук в руки. Но Аделина старалась не придавать этому значения. Если быть честной, она и раньше знала: тётя Лукреция — не тот человек, что готов взвалить на себя бремя родительства. Та расцветала в свободе: делай, что хочешь, где хочешь. Ни стабильный дом, ни стабильная работа её не интересовали — ей больше по душе были бесконечные поездки и странные подработки по всему Соединённому Королевству. Конечно, Аделина бы предпочла забыть об этих нюансах и поступить по-своему — послать всё к чёрту и оказаться в доме, где хотя бы делали вид, что любят, и не манипулируют. Но судьба ей такого шанса не дала. Как бы ей того ни хотелось, Аделина Блэк снова становилась той самой девочкой с миром на плечах — вечной фигурой, помещённой в уникальные обстоятельства. И по сей день она оставалась в том положении, единственном постоянстве, что пересекало временные линии, положении, откуда можно изменить ход времени, попытаться спасти мир — пусть и неосознанно — от безумца. Это и стало одной из причин, по которым она отвергла предложение дяди, молча кивнула на отказ Лукреции и приняла гостеприимство Друэллы. Какая бы тщеславная и явно манипулятивная ни была её светловолосая тётя, по крайней мере, её поступки были предсказуемы. Вальбурга же — сущий ураган, безумие рода Блэк в её крови пульсировало особенно яростно. Она катастрофически быстро превращалась в пугающую и жестокую женщину. Аделина провела с ней лишь несколько минут на похоронах — и даже этого было слишком много. Ей становилось страшно за кузенов, которые были вынуждены жить с ней во время каникул. Регулус вздрагивал от резких звуков и движений не просто так. Сириус, несмотря на показное безразличие и упрямый характер, не мог остановить дрожь в пальцах на протяжении всей церемонии. Аделина узнала бы последствия заклятия Круциатус из тысячи. Поэтому она согласилась жить в особняке Блэков до наступления совершеннолетия и стать их подопечной. Подписание опекунских бумаг оказалось куда более изматывающим, чем она ожидала, бесконечные часы в конторах, интервью, горы бумаг, каждую из которых она скрупулёзно проверяла на скрытые пункты, прежде чем подписывать. Её перо превратилось в обломок, рука ныли, но в итоге всё было завершено — Аделина официально стала жительницей особняка Блэков и признанной наследницей Древнейшего и Благороднейшего Дома Блэк. Уроки благородных леди ей не стали навязывать, учитывая недавнюю смерть матери, но Аделина и не ждала иного. По словам тёти, она была самой правильной чистокровной из всех трёх её дочерей, и даже Нарцисса не могла скрыть своего раздражения по этому поводу. Светловолосая кузина восприняла это как личное оскорбление и жаждала отомстить за разрушение их «идеальной» семейной динамики. Всё это началось после того, как сёстры вернулись с учёбы в Хогвартсе. Сначала Аделине показалось, что они оставили старые обиды в прошлом — Нарцисса заплетала ей волосы, говорила добрые слова по утрам, когда в доме ещё царил полумрак. Но вскоре выяснилось, что всё это — видимость. Однажды утром кузина громко и чётко обвинила её перед матерью в краже фамильной реликвии. Аделина даже не знала, что эта заколка была частью наследия семьи Розье, пока не разразился настоящий скандал. Но вместо упрёков или наказания — её… похвалили. Настолько, насколько вообще умеют награждать в доме Блэков. — Ты выглядишь прекрасно, дорогая. Заколка просто восхитительна в твоих кудрях, — слащаво проговорила тётя, и Аделина готова была провалиться под стол на своём привычном месте за огромным обеденным столом. Особенно после того, как Друэлла добавила, лениво проведя серебряной вилкой сквозь ломтик персика. — …хотя, пожалуйста, в следующий раз спрашивай, прежде чем лезть в мою родовую шкатулку. Многие из украшений несут в себе древние чары. Аделина лишь кивнула в ответ, в то время как Нарцисса кипела от безмолвной ярости напротив неё. Светловолосая девушка больше не удосужилась ни предложить утешения, ни обронить любезное слово. Впрочем, Аделина и не приняла бы их, даже если бы те прозвучали. Беллатриса же была совершенно иной проблемой — настолько опасной, что Аделина предпочитала не поднимать эту тему вовсе. Колдовавшая со свирепой грацией, темноволосая ведьма не щадила ни близких, ни чужих. Где Нарцисса представляла собой утонченную розу, скрывающую шипы за благообразием лепестков, там Беллатриса была настоящим кинжалом. Семейным клинком Блэков — заколдованным древними чарами и нисколько не скрывающим своего смертоносного назначения. Было почти иронично, насколько яростно они сталкивались — особенно с учётом их общего прошлого. Внешне они были похожи, обе — носительницы чистокровных черт рода Блэк, но если черты Аделины были мягкими, добрыми, то Беллатриса резкими, отточенными, как лезвие. Они обладали схожим магическим потенциалом — сильные, взрывные ведьмы. Но если Аделина старалась подчинить свою магию, сковывая её узами самоконтроля, то Беллатрикс позволяла своей силе бушевать, как буря, и безумие лишь подливало масла в огонь. Возможно, они бы даже смогли поладить, если бы их первая встреча не оказалась столь невыносимо грубой с обеих сторон. Беллатриса разозлилась из-за права на наследство Аделины на семейное наследство, несмотря на её «сомнительное» происхождение. Аделина в ответ язвительно припечатала её тем, что язык не успел за умом. Лучше бы она промолчала. Особенно с учётом того, как Беллатриса осмелилась глумиться над ней прямо на похоронах матери. Аделина так и не извинилась, сколько бы её ни уговаривала тётя. По её мнению, Беллатриса заслужила своё — заколдованный язык был наименьшей из её забот. И уж точно это не была проблема Аделины, что ни сама Беллатриса, ни вся библиотека поместья не смогли найти контрзаклятие. Три дня тишины от ужасной ведьмы были лучшим подарком — до тех пор, пока Сириус случайно не проболтался о контрзаклятии. Впрочем, винить его было трудно — наверняка Вальбурга заставила. Из всех кузин лишь Андромеда не питала к ней явной неприязни. Хотя была подозрительно скрытной и просыпалась в самые странные часы. Сначала Аделина подозревала её в чем-то тёмном, пока однажды случайно не вскрыла письмо, адресованное старшей кузине. Андромеда была в шаге от того, чтобы стереть ей память, но Аделина сумела уговорить её отказаться. Почти час потребовался, чтобы та опустила палочку, после чего они скрепили клятву молчания. Аделина искренне заверила кузину, что ей нет дела до её влюблённости в магглорожденного, и даже поздравила её с помолвкой, восхищённо разглядывая кольцо, скрытое на цепочке под шелковыми одеяниями. Украшение и впрямь было прекрасно — пусть и скромно по меркам рода Блэк. После этого Андромеда понемногу потеплела к Аделине, хотя клятву тайны никто не отменял. Прошёл почти месяц с начала жизни Аделины в поместье Блэк, когда она заметила, как Андромеда всё чаще уходит в тень, запираясь в комнате. Стали появляться чемоданы, из шкафа вытаскивались вещи. Попытка вновь заставить Аделину поклясться в молчании не удалась — та напомнила, что ей и так нет смысла что-то выдавать, ведь она всего лишь нежеланная гостья в этом доме, да и союзников у неё по пальцам пересчитать. В те уединённые часы Аделина помогала собирать вещи и составлять план побега. Она узнала даты, когда дом будет почти пуст: Нарцисса — на чаепитии у Люциуса, Беллатриса — на переговорах с Лестрейнджами. Аделина вежливо отказалась от всех приглашений, а Андромеда прикинулась больной. И это был идеальный момент. Аделина наблюдала, как старшая кузина сжигает своё имя на гобелене и уходит через камин в «Дырявый Котёл», где её ждал жених. Они проговорили с Тедом несколько часов, обсуждая, где им скрыться. В конце концов Аделина предложила один из унаследованных от матери домов во Франции. Там их никто не будет искать, а чары легко поддаются замене — даже на Фиделиус. Андромеда поначалу отказалась, сочтя это подачкой. Но Аделина преподнесла дом как свадебный подарок. Тед тут же согласился и с энтузиазмом заметил, что не все Блэки — монстры. Аделина лишь закатила глаза, а он в ответ наградил её своей дерзкой улыбкой. Тогда-то она и поняла, почему кузина влюбилась в этого Пуффендуйца. В итоге Андромеда согласилась, но настояла, что остаётся должной — долг, который Аделина сможет потребовать в будущем. Ни уговоры, ни взятки не поколебали её решение. «Если наш план сработает, тебе нужны будут союзники», — сказала она в заключение. Аделина уступила. В конце концов, если ей когда-нибудь потребуется убежище, она знала, что Тед и Андромеда не откажут. Когда Андромеда ушла, Аделина впервые осталась в поместье одна — и впервые ощутила облегчение. Наконец-то можно было дышать. Она проводила дни в библиотеке или уединялась в комнате, перечитывая волшебные сказания и скучая по своим маггловским романам. Волшебный мир во многом уступал маггловскому — особенно в литературе и музыке, хотя говорить такое вслух было бы безрассудством. Домовые эльфы, оставшиеся после побега Андромеды, продолжали заботиться о ней, предлагая еду и чай. Дважды она соглашалась — и оба раза испытывала ностальгию по Мипси. Эльфы рода Блэк не шли ни в какое сравнение — слишком подчинённые, слишком зашоренные, словно забыли, что тоже живые существа. Они были идеальными рабами для аристократов, и это начинало вызывать у Аделины отвращение. Особенно когда они едва не падали в обморок от её «неуместной» вежливости. Она всерьёз подумывала запустить в них парой проклятий, лишь бы те перестали рыдать от одной благодарности за чашку чая. Но слезливые эльфы были меньшей из проблем, когда в поместье вернулась тётя. Та закатила истерику, увидев сожжённый гобелен. Дядя Сигнус, прочитав прощальное письмо дочери, молча отправился к Арктурусу, чтобы объясниться. Сёстры Блэк горевали по-разному: Нарцисса — в молчаливом затворничестве, Беллатриса — в ярости, вымещая боль на эльфах. Аделина держалась в стороне, особенно когда заплаканная тётя пришла с расспросами. Та пыталась узнать, знала ли Аделина о готовящемся побеге. Разумеется, та солгала. Даже без клятвы она бы не сдала Андромеду. Друэлла разрыдалась ещё сильнее и на ночь заперлась в своей комнате. Сигнус вернулся поздно вечером, пьяный, пахнущий виски, и, не сказав ни слова, ушёл к жене. Андромеда Блэк, старшая и ныне отрёкшаяся дочь Сигнуса и Друэллы, с тех пор больше никогда не упоминалась в поместье Блэков. Самым большим последствием её бегства из Дома Благородного Рода Блэк стало внезапное включение Аделин в их семейное имя. Не прошло и дня с момента, как Андромеду отреклись, как Аделин вызвали в кабинет её деда Арктуруса. Она не ожидала быть выделенной так скоро — по меньшей мере, рассчитывала на несколько месяцев тишины, особенно после такого скандала. Вся эта сцена была ей неприятна, главным образом потому, что ей и сказать-то было нечего самопровозглашённому Главе их Благородного Дома. Хотя у него, очевидно, было, о чём поговорить. — Дедушка, — вежливо произнесла она, переступив порог. Кабинет, как и все владения Блэков, был обставлен с вычурной роскошью: кресла, обитые бархатом, массивный письменный стол из тёмного махагона, книжные полки вдоль одной стены и противоположная им панорамная стена с окнами, выходящими на парк. — Вы хотели меня видеть? — Присаживайся, будь добра, — отозвался её дед холодным тоном, едва подняв глаза от письма, которое вел белым перьевым пером. Он не успел даже отложить его в чернильницу, как уже добавил сухо: — Домовой эльф несёт чай. Не видя смысла тянуть, Аделин опустилась в предложенное кресло, аккуратно пригладив изумрудные юбки, чтобы не помялись. Дед не удостоил её ни словом больше, сосредоточившись на правке своего письма. Аделин отвела взгляд от его седой головы и принялась рассматривать ногти, с надеждой, что эльф появится скорее и она сможет побыстрее закончить этот визит. К её облегчению, вскоре эльф явился с серебряным подносом, аккуратно поставив его на низкий столик. Он приготовил чай так, как нравилось Аделин, протянул чашку дрожащими руками и выглядел откровенно нездорово. Скорее всего, он был одним из тех, кто пострадал от гнева Беллатрикс во время её истерики из-за Андромеды. Это можно было понять по выражению ужаса в его воспалённых глазах и трепещущим, как у летучей мыши, ушам. Дед, впрочем, не обратил на это ни малейшего внимания, приняв свою чашку из фарфора без лишних церемоний. Аделин добавила в чай немного сливок и три ложечки сахара, в то время как её дед предпочёл свой — без ничего. Когда эльф поклонился и исчез с громким хлопком, Аделин без палочки охладила чай заклинанием. Обжигать язык и рот из-за нетерпения ей не хотелось. Её дед, похоже, не имел таких проблем — он сделал долгий глоток кипящего напитка, даже не поморщившись. Девушка невольно задумалась: это у всех Лордов такой устрашающий трюк — пить кипяток? Или у её деда просто больше нет нервных окончаний? Сделав осторожный глоток, она проглотила чай и, соблюдая все правила этикета, вновь заговорила. — Могу я поинтересоваться, какова цель нашей встречи? — Твой дядя, — начал Арктурус, и на его измождённом лице отразилось откровенное раздражение, — выразил обеспокоенность касательно твоего будущего в рамках нашего Благородного Дома. Аделин почувствовала, как пересохло во рту. Любопытство вспыхнуло ярче. — Обеспокоенность? — с приподнятой бровью и еле заметной усмешкой переспросила она. Её дед тяжело вздохнул, с досадой на лице. — Похоже, потеряв Андромеду, он считает разумным начать переговоры о брачных контрактах с другими Благородными и Древними Домами, — последние слова он произнёс с явным презрением. Аделин сразу поняла, что это только верхушка айсберга. — Всё это ради выгодных союзов и возвышения нашего положения. Она задумалась. О браке она по сути ещё и не думала. Её мать никогда не одобряла идею браков по расчёту — да и это казалось глупым, учитывая нынешнюю ситуацию. Тот факт, что её дед вообще заговорил с ней об этом, свидетельствовал о его недовольстве вмешательством племянника. Более чем вероятно, что сам Арктурус уже присмотрел для неё кандидата, не совпадающего с планами Сигнуса. Судя по тому, что роды Лестрейнджей и Малфоев уже были заняты переговорами, выбор для Аделин оставался скудным. Большинство наследников были на десять лет старше или на пару лет моложе. Все, как на подбор, принадлежали к тёмным семействам — и пусть это само по себе её не пугало, политическая составляющая тревожила. Она не хотела оказаться на «не той» стороне войны из-за глупого мужа, но делиться этим намерением тоже не собиралась. Ещё более пугающим было то, как её дед наблюдал за ней. Он анализировал всё — от того, как она делала второй глоток чая, до того, как поправила прядь волос за ухо. Аделин знала, что в Древнем Доме Блэк заключать браки между двоюродными и даже родными кузенами было делом обыденным — вон, Вальбурга и Сириус II. Возможно, она могла бы вынести многое как наследница, но не такое. Мысль об этом вызывала у неё отвращение. Понимая, что открыто выражать отвращение — глупо и опасно, Аделин задала вопрос с тщательно выдержанным безразличием. — Понимаю. Меня обручают в ближайшее время, или у меня будет возможность понаблюдать за будущим супругом? Всё-таки я всего лишь на пятом курсе и должна сосредоточиться на экзаменах СОВ. — Возможно, — ответил её дед, так и не прояснив ни «да», ни «нет». — В иных Домах благородных кровей детей обручают ещё в колыбели — в Британии это обычное дело. Хотя, признаюсь, мне неизвестны подобные традиции во Франции. Аделин уже не нравился ход разговора. Особенно после того, как он добавил почти с горькой гордостью. — Твоя мать, разумеется, прославилась своим умением избегать подобных контрактов. Не удивлюсь, если ты унаследовала от неё знания в этом вопросе. Она не удержалась и хищно улыбнулась. Он был прав. Мать научила её множеству способов, как избежать обязательств и долгов — многим из них, вероятно, сам Арктурус когда-то её и научил, ещё во времена, когда обучал её искусству быть Леди и Лордом в этом самом кабинете. Но Аделин не собиралась делиться этой иронией. — Позвольте мне высказать своё мнение, — начала она, и, заметив его кивок, глубоко вдохнула и собралась с силами. — Я не желаю быть обручённой или обещанной какому-либо Дому без моего согласия, — он не шелохнулся, но Аделин почувствовала, как в нём вскипает раздражение. Она поспешила добавить. — Я пережила большую потерю — и мать, и кузину. Не говоря уже о внезапном переезде из моего родного дома во Франции. Я прошу немного времени, чтобы освоиться в новой жизни и обстановке. Он открыл рот, собираясь возразить, но она продолжила быстро и решительно. — Я понимаю, что обязанности и ответственность как наследницы наступают рано, но прежде всего я хочу найти своё место в семье, прежде чем будут заключены контракты и ко мне начнут свататься. Тишина повисла тяжёлая и зловещая. Аделин встретила взгляд деда прямо, без тени страха или сомнения. Она была уверена в своих словах и в своём праве их произносить. Если он решит пренебречь её волей — у неё не останется выбора. Он был Патер Фамилиасом , Лордом Рода. Но это не значило, что она уступит без боя. Он мог принудить её — но это будет его ошибка. И всё же, спустя мгновение, он отвёл взгляд, вздохнул и усмехнулся краешком губ. В его холодных глазах блеснуло что-то почти как одобрение. Аделин почувствовала, как напряжение немного отпустило, когда он заговорил вновь. — Именно такой реакции я и ожидал, — сказал он, ставя чашку на стол и складывая руки на колене в редком для него жесте расслабленности. — Сигнус, конечно, поднимает шум по поводу времени. По его мнению, чем позже — тем меньше подходящих кандидатов. Что скажешь? Аделин прикусила щёку. В этом был смысл. Чем дольше тянуть, тем менее «выгодным» станет союз. Но и торопиться опасно — можно упустить лучшую партию. Это была игра с шансами. — Возможно, — спокойно ответила она, сдержав желание пожать плечами — это было бы недостойно Леди. — Но, насколько мне известно, мои документы опеки касаются лишь жилья и средств к существованию. Никаких упоминаний о брачных предложениях и их принятии там нет. Арктурус негромко хмыкнул, и, к её шоку, даже улыбнулся — пусть и на секунду. Улыбка исчезла, но оставила после себя ощущение лёгкой победы. Удалось ли ей впечатлить самого Арктуруса Блэка? Её мать была бы в восторге. Ей никогда не удавалось найти с ним общий язык. А вот с Аделин — возможно, получится. — В самом деле, — сказал он после паузы. — Ты образованная ведьма. Рад слышать, что ты читала свои контракты, а не просто поставила подпись, отказываясь от прав. Теперь уже Аделин позволила себе улыбнуться. В груди разлилось тёплое, гордое чувство, доходя до самых костей. — Я училась у лучших. — Несомненно, — проговорил он с гордостью, — твоя мать тоже была быстра, как ртуть, и чересчур умна. Слова, однако, вскоре угасли, словно пламя свечи, внезапно потушенное неведомым ветром, оставив после себя невыраженную скорбь, затаённую в его голосе. Казалось, и в нём ещё теплится боль от утраты её — его дочери. — Жаль лишь, — добавил он уже тише, — что её блестящий ум стал причиной её гибели. Не зная, как отозваться на столь тяжёлое признание, Аделин ответила сдержанно, чувствуя, как внезапно обострилась боль от её собственной утраты. — Поверьте, никто не тоскует по ней так, как я. — Конечно, — кивнул он, и в следующее мгновение его спина вновь выпрямилась, черты лица приняли прежнее суровое выражение, а недавний душевный разговор, казалось, исчез, растворился в стенах его частного кабинета, словно и не было вовсе. — Ну что ж, вопрос закрыт, — произнёс он деловито. — Я смогу сдерживать Сигнуса до следующего лета — не дольше. Придётся воспользоваться своим положением… и, пожалуй, несколькими лишними бутылками виски из моих погребов. Аделин пришлось напрячь всю свою выдержку, чтобы не расхохотаться. Она прекрасно знала, как её дядя ценит хороший виски — как вечерний напиток перед сном, а то и с самого полудня, когда остальные собираются на чай. Сначала она думала, что это горе по Андромеде толкает его к рюмке, но, присмотревшись, заметила, что домашние запасы алкоголя исчезают с поразительной регулярностью — и столь же быстро пополняются по утрам. Домовые эльфы явно знали, как усмирить своего хозяина и удержать его от совсем уж неприличного поведения для главы рода. — Ваша доброта и терпение к моей... своеобразной ситуации заслуживают глубокой признательности, — с присущим ей достоинством сказала она, завершая разговор. — Есть ли ещё что-нибудь, что мы должны обсудить, дедушка? — Нет. Всё. Аделин изящно кивнула, осторожно поднялась и пригладила складки на юбке. Прежде чем повернуться к двери, она вежливо улыбнулась и сказала. — В таком случае, позвольте откланяться. Приятного вам дня. Её пальцы уже коснулись серебряной дверной ручки, когда голос дедушки вновь остановил её, прозвучав непривычно тепло и неформально. — Аделин... Она замерла, не отпуская ручку, и обернулась вполоборота. Он не поднял глаз, продолжая изучать какой-то пергамент перед собой — будто это дистанцирование помогало ему произнести то, что на душе. Это было странно. Впрочем, вся эта беседа была странной с самого начала. — Твоя мать гордилась тобой, — произнёс он, по-прежнему не глядя на неё. — В своих письмах она писала только о твоих достижениях. У Аделин пересохло в горле. Глаза защипало — будто в них попала горсть песка, безжалостно растёртая по роговице. Но слёз не было. Только тяжесть. — Я рад, что ты наконец находишься там, где и должна быть, — продолжил он с тяжестью в голосе. — Но с растущим напряжением в мире я прошу тебя действовать с осторожностью. Она опустила взгляд. Его слова были не просто напутствием — предостережением, и это её тревожило. Отчасти было даже облегчением услышать, что не она одна ощущает приближение надвигающейся тьмы. В Шармбатоне уже ходили шёпоты и слухи, да и прошлые воспоминания, жизнь Гермионы Грейнджер — меж двух друзей, сражающихся за Свет — лишь усиливали её тревогу. Но хуже всего было то, что её дед, похоже, догадывался о её взглядах. Будто чувствовал, что она не встанет на сторону семьи — или мужа — если тот выберет Тьму. Это было невозможно. Она бы почувствовала попытку проникнуть в её мысли, взлом её охранных блоков. Аделин была уверена. И всё же он будто знал. — Если мои подозрения верны, — медленно произнёс он, голос стал резким, — нас ждут мрачные времена, дитя моё. Очень мрачные. Аделин не знала, что ответить. Не знала, что думать. Лишь коротко кивнула и, почти шёпотом, произнесла. — Благодарю вас, дедушка. Она плотно прикрыла за собой дверь его кабинета.