Глава 1. Песок в волосах

Она родилась на полтора года раньше Наруто.

Мэйстлин.

Так её назвали.

Имя было странным для Конохи, мягким и чужим на слух. Кушина сказала, что оно звучит как имя девочки, которая обязательно будет упрямой, сильной и красивой. Минато рассмеялся и ответил, что с такой матерью иначе и быть не может.

Мэйстлин запомнила этот смех.

Позже он будет сниться ей годами.

Воспоминания из ее прошлой жизни всегда были будто бы где-то рядом, но всегда постоянно будто тускнели и ускользали, словно сюжет давно прочитанной книги. Незрелым детским мозгом было сложно думать взрослые мысли, опыт прошлой жизни помогал, но никогда не давал смотреть на новую жизнь со стороны, как на чужую историю.

Она все же росла слишком тихим ребёнком. Не капризничала без причины, рано начала следить взглядом за людьми, не тянула в рот всё подряд, не боялась резких звуков так сильно, как должна была. Кушина иногда смотрела на неё пристально, будто пыталась понять, что прячется за голубыми глазами дочери. Голубыми, как у Минато. Волосы же достались от матери — яркие, красные, будто пламя.

— Маленькая помидорка, — ласково называла её Кушина.

Мэйстлин в ответ недовольно сопела.

Она знала, что это счастье временное. От этого каждое прикосновение, каждое объятие, каждый вечер, когда Кушина держала её на руках, становились почти невыносимыми.

Она пыталась придумать, как изменить сюжет.

Но что мог сделать младенец?

Она даже говорить толком не могла.

А ночь всё равно наступила.

Небо над Конохой раскололось от рёва.

Стены дома задрожали. Где-то вдали взметнулись клубы дыма, и воздух наполнился чакрой — такой тяжёлой, злой и древней, что Мэйстлин, ещё не понимая, как именно чувствует это, захлебнулась ужасом.

Все происходило так быстро, что не оставалось времени подумать, времени осознать, что она знает все. Все кроме одного. Паника нахлынула на неё новой силой и она сжала маленький кулачок на плаще Минато.

— Папа, - непроизвольно произнесла она.

— Не бойся, - голос хокаге был тверд и решителен.

Он крепче прижал ее к груди и прыгнул в пространстве перенося ее дальше от разрушенного дома. Но это нисколько не успокоило ее, ведь в этот момент она поняла, что не имеет абсолютно никакого представления о своей судьбе. Она лишний персонаж. Дыра в сюжете. Была ей с самого начала и понятия не имела, что произойдет с ней дальше. Может быть в эту ночь она погибла и именно поэтому ее не показали на экране. Паника накрыла ее холодной волной и не в силах противится детскому организму она тихо заплакала. Мимо мелькали деревья, Минато бежал с ней на руках и она закрыла глаза, потому что все равно не могла сделать абсолютно ничего.

Кушина держала на руках Наруто.

Её лицо было бледным, но глаза горели решимостью.

Минато остановился рядом. На жёлтых волосах лежала пыль, плащ Четвёртого Хокаге был порван у края.

Мэйстлин лежала на холодном полу, завернутая в одеяло, и кричала. Не как взрослый человек внутри ребёнка. Как ребёнок, которому страшно до пустоты в груди.

— Минато, нет, — сказала Кушина. — Она слишком маленькая.

— Я знаю.

Голос Минато дрожал. И это было страшнее всего. Четвёртый Хокаге, герой войны, человек, который мог остановить армию, стоял над своей дочерью и не мог скрыть боли.

— Но если мы разделим чакру… если хотя бы часть окажется не только в Наруто… это даст им обоим шанс.

Мэйстлин не понимала всей техники. Даже с памятью Марты она знала только то, что показывали в аниме. Но она почувствовала, как воздух вокруг стал плотным, как будто сам мир натянулся тонкой нитью.

Девятихвостый ревел.

Кушина плакала беззвучно.

— Прости нас, — прошептала она, наклоняясь к дочери. Её красные волосы коснулись щеки Мэйстлин. — Прости, моя девочка. Ты должна была просто жить.

Минато приложил ладонь к её животу. Мэйстлин закричала. В неё вошёл огонь. Не весь. Не океан ненависти, что достался Наруто. Лишь одна девятая часть силы Девятихвостого.

Но для маленького тела этого было достаточно, чтобы мир исчез в красном свете.

Когда она снова открыла глаза, родителей уже не было.

Был старый Хокаге.

Были чужие руки.

Были шёпоты.

— Дочь Четвёртого…

— Опасно оставлять обоих здесь…

— Политическое давление…

— Суна требует гарантий…

— Заложница, но официально — воспитанница по договору…

Она хотела к Наруто. Она пыталась кричать. Но её унесли.

Так Мэйстлин впервые поняла, что знание будущего — не значит власти над ним.

Иногда ты просто знаешь, где будет больнее. И всё равно падаешь туда.

Суна встретила её песком.

Песок был везде: в волосах, в одежде, на языке, в складках одежды. Он скрипел на зубах, забивался под ногти, царапал кожу.

В Конохе пахло деревьями, влажной землёй и дымом от домашних очагов.

В Суне пахло камнем, потом и раскалённым ветром.

Мэйстлин было немного больше года, когда её передали в руки людей Четвёртого Казекаге. Формально она была гостьей. Символом договора. Дочерью героя, которую должны были беречь. На деле её с самого начала воспринимали как вещь.

Ценную.

Опасную.

Полезную.

Казекаге впервые посмотрел на неё так, как смотрят не на ребёнка, а на клинок, который ещё только предстоит выковать.

— Узумаки, — сказал он. — И дочь Жёлтой Молнии. Интересно.

Слово «интересно» стало началом её кошмара.

Её начали учить рано.

Слишком рано.

Когда другие дети ещё играли, Мэйстлин училась падать так, чтобы не сломать шею. Когда другие плакали из-за разбитых коленок, ей объясняли, что слёзы расходуют дыхание. Когда она просыпалась ночью от чужой чакры внутри себя, ей приказывали молчать.

Казекаге взял её в семью не из милосердия. Он хотел контролировать её. Он хотел сделать из неё оружие, которое однажды можно будет направить против врагов — или вернуть Конохе уже сломанным, послушным инструментом, шпионом, если получится.

— Ты должна быть благодарна, — говорил он ей. — В другом месте тебя бы боялись. Здесь я даю тебе цель.

Мэйстлин молчала.

Внутри неё Марта, взрослая Марта, иногда хотела смеяться. Горько, безумно. Она прожила двадцать лет в мире без чакры и умерла, так и не став кем-то особенным. А теперь она была особенной, и это оказалось проклятием.

Единственным, кто понимал её без объяснений, был Гаара.

Они впервые встретились во внутреннем дворе резиденции.

Ему было совсем мало лет. Красные почти как у нее волосы торчали в разные стороны, под глазами уже залегли тёмные круги. Песок вокруг него двигался сам по себе, словно живой зверёк, готовый укусить любого, кто подойдёт слишком близко.

Мэйстлин тогда сидела у стены после тренировки. На губе была кровь, плечо болело так, что она едва могла поднять руку.

Гаара остановился в нескольких шагах.

— Ты тоже монстр? — спросил он.

Мэйстлин посмотрела на него.

Взрослая часть её сознания вспомнила всё: его одиночество, страх людей, покушения, Яшамару, бессонные ночи, надпись на лбу, кровь.

Детская часть просто увидела мальчика, которому было так же одиноко.

— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное.

Гаара долго молчал.

Потом сел рядом.

Не слишком близко.

Песок между ними лежал тонкой полосой, как граница.

— Меня ненавидят, — сказал он.

— Меня тоже боятся.

— Это не одно и то же.

— Похоже.

Он посмотрел на неё исподлобья.

— Ты не боишься меня?

Мэйстлин усмехнулась. Ей было пять, но улыбка вышла слишком усталой для ребёнка.

— Я слишком занята тем, что боюсь взрослых.

Гаара моргнул. А потом тихо, почти незаметно улыбнулся. С этого началась их своеобразная дружба.

Они не обнимались. Гаара не любил прикосновения, а песок всё равно не позволил бы. Они редко говорили о чувствах, потому что в Суне за чувства наказывали быстрее, чем за ошибки в технике. Но они сидели рядом после тренировок. Делили украденные сладости. Молчали на крышах, глядя на холодные звёзды пустыни. Мэйстлин рассказывала ему странные сказки из другого мира — про поезда под землёй, стеклянные башни, огни городов, которые никогда не спят. Гаара слушал внимательно.

— Ты всё выдумываешь, — однажды сказал он.

— Конечно, — ответила Мэйстлин.

— Расскажи ещё.

И она рассказывала.

Песок умел молчать.

Не так, как молчат люди, когда не хотят отвечать. Не так, как молчат взрослые за закрытыми дверями, решая судьбы детей так, будто перекладывают камни на доске.

Песок молчал терпеливо.

Он лежал в углах тренировочного двора, забивался в трещины каменных плит, шуршал по ступеням резиденции Казекаге и ждал. Днём он раскалялся так, что воздух над землёй дрожал. Ночью становился холодным и чужим, будто пустыня забирала обратно всё тепло, которое дала.

Мэйстлин быстро научилась ненавидеть этот звук.

Ш-ш-ш.

Песок по камню.

Ш-ш-ш.

Сандалии инструктора за спиной.

Ш-ш-ш.

Её собственное дыхание, когда она падала лицом вниз и пыталась подняться раньше, чем прозвучит следующий приказ. Песок хрустел на зубах, смешивался с ее кровью.

— Встать.

Ей было пять. Или почти пять, а может уже и шесть

В Суне возраст имел значение только в документах. На тренировочной площадке дети делились не на маленьких и больших, а на полезных и бесполезных.

Мэйстлин упёрлась ладонями в горячую плиту. Кожа на руках уже саднила, локти дрожали, во рту стоял металлический вкус крови. Она не помнила, когда в последний раз пила воду. Час назад? Два? Вчера? Солнце висело над двором, белое, безжалостное.

— Медленно, — сказал инструктор.

Она замерла. Ошибка. Палка ударила по ногам. Не настолько, чтобы что-то сломать. Достаточно, чтобы тело запомнило.

— Беспорядочно — значит паникуешь. Медленно — значит умираешь. Правильно — значит живёшь. Ещё раз.

Мэйстлин поднялась, колени подогнулись. Она поймала равновесие в последний момент.

Взрослая часть её сознания — Марта, которая когда-то жила в мире с мягкими кроватями и горячим кофе из автомата — хотела кричать.

«Это ребёнок!»

Но здесь это ничего не значило. Здесь ребёнок с чакрой Девятихвостого был не ребёнком, а возможностью. Долгосрочным вложением. Чужим оружием, которое нужно было переделать под руку Суны, пока оно ещё не научилось сопротивляться по-настоящему.

— Кунай.

Она метнулась к стойке. Слишком быстро, к сожалению, и чуть не поскользнулась на гладкой плите.

— Ошибка.

Удар пришёлся по плечу. Мэйстлин стиснула зубы так крепко, что боль отозвалась в висках.

Казекаге иногда наблюдал лично. Не всегда. Не каждый день. Но достаточно часто, чтобы Мэйстлин чувствовала его взгляд даже тогда, когда его не было. Он стоял в тени галереи, высокий, сухой, с лицом человека, который никогда не повышает голос, потому что за него говорят другие.

— Слабая стойка, — сказал он однажды.

Инструктор тут же поклонился. Мэйстлин замерла. Казекаге спустился во двор. Его тень легла на камень рядом с ней, узкая и холодная.

— Повтори.

Она повторила связку. Шаг, разворот, удар, уход вниз, бросок. На последнем движении нога дрогнула. Кунай ушёл в сторону и звякнул о стену, не попав в мишень. Тишина стала такой плотной, что Мэйстлин услышала, как песчинки катятся по краю плиты. Казекаге посмотрел на мишень. Потом на неё.

— Ты устала?

Мэйстлин знала правильный ответ.

— Нет, Казекаге-сама.

— Значит, не старалась.

Он сказал это спокойно, почти мягко. От этого стало хуже.

— До вечера без ужина, — бросил он инструктору. — Пусть повторяет, пока не попадёт.

Мэйстлин не дрогнула. Это она тоже уже умела.

Не плакать при них.

Не просить.

Не объяснять, что утром ей дали только миску жидкой каши, потому что вчера она не удержала контроль чакры.

Не говорить, что в глазах темнеет.

Не смотреть в сторону жилого крыла, где жили дети Казекаге. Темари. Канкуро. Гаара. Её тоже держали там. Формально. Комната у неё была в резиденции, рядом с комнатами семьи. Ей выдавали одежду тех же цветов, её приводили на официальные церемонии, иногда усаживали рядом с детьми Казекаге, когда приходили важные гости. Для чужих глаз она была воспитанницей, почти дочерью дома, почти частью семьи.

Самое удобное слово в мире — «почти». Оно позволяло не любить, но требовать благодарности. Не защищать, но предъявлять права. Не признавать, но использовать сходство, когда оно выгодно.

Красные волосы Мэйстлин в Суне бросались в глаза сильнее, чем в Конохе когда-нибудь бросались бы волосы Кушины. Здесь вокруг были песочные, тёмные, каштановые оттенки, выгоревшие на солнце пряди, платки и ткани, защищающие от ветра. А у неё волосы горели. И у Гаары тоже.Не такие же. У него — рыже-красные, сухие, как осенний лист на песке. У неё — глубже, ярче, почти алые. Но людям хватало и этого.

Мэйстлин временами долго смотрела на свои волосы в мутное металлическое зеркало.

Красные. Как у Кушины, которую она почти не помнила лицом, но помнила голосом, теплом, запахом крови и молока в ночь нападения Девятихвостого.

Красные. Как у Гаары, который сидел один во дворе и смотрел на ненавистный мир, который первым приставил к его горлу клинок.

Брат. Это слово застряло где-то внутри, у неё уже был брат, настоящий. Младший. Наруто. Светловолосый мальчик в Конохе, к которому она не могла вернуться, потому что взрослые решили иначе.

Но в Суне люди смотрели на неё и Гаару рядом — на двух красноволосых детей в доме Казекаге, на двух детей, вокруг которых взрослые говорили шёпотом, на двух детей с чудовищами под кожей — и сами додумывали историю. Может, им так было проще. Монстры казались менее страшными, если назвать их семьёй.

В тот вечер ужина не было. Её оставили во внутреннем тренировочном зале после заката. Не заперли — не совсем. Дверь была закрыта снаружи, но без тяжёлого засова, только на простой замочный механизм. Теоретически она могла выйти, взлом этого замка занял бы ровно двадцать шесть секунд. На деле — приказ был оставаться. И приказ значил больше замка.

Мэйстлин сидела у стены, подтянув колени к груди. Плечо пульсировало от старого удара. На ладони засохла кровь. Живот сводило так, что она сначала пыталась считать вдохи, потом трещины на полу, потом движения песчинок у стены. Песчинки двигались. Она заметила это не сразу, тонкая струйка песка проползла под дверью, осторожная, как живой зверёк, остановилась, поднялась маленьким бугорком.

Мэйстлин замерла. Песок разошёлся. Под дверью протиснулся кусок хлеба, завёрнутый в ткань.

Сначала один. Потом маленькая фляга с водой. Мэйстлин смотрела на них так долго, будто не понимала, что это еда.

— Гаара? — прошептала она.

За дверью помолчали. Мэйстлин медленно взяла хлеб.

Он был чёрствый, неровно отломленный, с примятой коркой. Самый обычный хлеб. Она едва не заплакала. Не потому, что была голодна, хотя голод уже жёг изнутри. А потому что кто-то его принёс. В этом доме еда была расписанием, наградой, наказанием, способом напомнить, кто имеет право давать и забирать. А Гаара просто принёс, потому что она хотела есть.

— Почему? — спросила она тихо.

Песок за дверью шевельнулся.

— Я видел.

— Что?

— Ты упала. Потом встала. Потом опять упала.

Мэйстлин сжала хлеб в пальцах.

— Это тренировка.

— Это больно.

Она усмехнулась, но звук вышел почти беззвучным.

— Ты очень наблюдательный.

— Меня тоже заставляют.

Она закрыла глаза.

За дверью стоял мальчик, которого вся деревня боялась так, будто страх мог удержать его на расстоянии. Мальчик, которому нельзя было спать. Мальчик, чья мать стала легендой, проклятием, оружием в чужих устах. Мальчик, которому ещё только предстояло узнать, как жестоко умеют предавать те, кому веришь.

Мэйстлин знала его будущее.

И впервые это знание казалось не преимуществом, а тяжестью, которую она не могла поднять.

— Ты ел? — спросила она.

Гаара не ответил. Этого хватило. Мэйстлин разломила хлеб пополам. Большую часть оставила себе, меньшую аккуратно положила на ткань и подтолкнула к двери.

Песок остановил кусок на полпути.

— Это тебе.

— Теперь нам.

— Мне не нужно.

— Врёшь.

Очень тихое молчание. Потом песок забрал половину хлеба. Они ели по разные стороны двери. Мэйстлин — сидя на холодном полу, прижавшись спиной к стене.

Гаара — где-то в коридоре, наверное, так же один, так же настороженно прислушиваясь к шагам взрослых. Хлеб царапал горло. Вода казалась лучшим, что она когда-либо пила.

— Они думают, мы похожи, — сказала Мэйстлин после долгой паузы.

— Кто думает?

— Все.

Гаара молчал.

— Из-за волос, наверное. И потому что я живу здесь. В семье Казекаге.

Слово «семья» прозвучало странно. Оба это услышали. Гаара спросил:

— Ты моя сестра?

Вопрос был задан без эмоции, но Мэйстлин почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Она могла бы ответить просто. «Нет. У меня есть брат. Его зовут Наруто. У него волосы как солнце и он ещё не знает, что его бросили все, кто должен был защитить.»

Но Гаара спрашивал не о крови. Не совсем. Он спрашивал, можно ли им быть рядом. Можно ли назвать её так, чтобы одиночество стало хоть немного меньше. Мэйстлин посмотрела на песок у двери, на маленькую полоску света под порогом, на крошки хлеба на своей ладони.

— Наверное. Люди так думают, — сказала она.

— А ты?

Она вдохнула. Медленно. В Суне любое слово могло стать оружием. Любая слабость — рычагом. Любая привязанность — мишенью. Но Гаара уже принёс ей хлеб. И иногда в мире шиноби именно это было клятвой громче любых красивых обещаний.

— Я думаю, — прошептала Мэйстлин, — что если бы у меня здесь был брат, я бы хотела, чтобы это был ты.

За дверью стало совсем тихо. Песок перестал шуршать. Мэйстлин испугалась, что сказала неправильно. Потом под дверью протянулась тонкая песчаная нить. Она осторожно коснулась её пальцев, почти невесомо, как вопрос.

Мэйстлин не отдёрнула руку.

—Песок сам защищает меня, — сказал Гаара.

— Я знаю.

— Он может защищать и тебя.

Она посмотрела на песчинки на своей коже.

— Твой отец не позволит.

— Он не узнает.

В этом было столько детской уверенности и столько будущей опасности, что Мэйстлин стало страшно.

— Гаара…

— Немного, — сказал он. — Совсем немного.

Песок обвился вокруг её запястья тонким браслетом. Не сдавил. Не удержал. Просто лёг на кожу, тёплый после коридора, живой от его чакры.

Мэйстлин почувствовала чужое присутствие. Не как Девятихвостого внутри — красное, горячее, рычащее. И не как чакру инструкторов — давящую, требовательную.

Это было иначе. Сухой ветер. Тревога. Защита. Одиночество, которому тоже хотелось стать полезным.

— Пусть будет у тебя, — прошептал Гаара.

Мэйстлин накрыла браслет второй ладонью.

Песчинки дрогнули. Песок Гаары был смертельным оружием, Тогда это был просто маленький браслет из песка. Подарок от мальчика, которого все боялись.

— Спасибо, — сказала она.

Шаги раздались внезапно. Далеко, но приближались. Песок мгновенно скользнул с её руки и скользнул в карманы одежды по полу. Фляга исчезла под дверью.

— Гаара, уходи, — прошептала Мэйстлин.

Ответа не было.

Только едва слышное шуршание, удаляющееся по коридору.

Через несколько секунд дверь открылась.

Инструктор стоял на пороге с фонарём. Свет ударил Мэйстлин в лицо.

— Спишь?

Она подняла голову.

— Нет.

— Устала?

Она произнесла правильный ответ.

— Нет.

Он усмехнулся.

Мэйстлин смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как под рукавом, там, где недавно был песчаный браслет, всё ещё будто лежит тёплый след.

К семи годам Мэйстлин уже умела убивать. Первый раз её вырвало после миссии. Второй раз она плакала в комнате, зажав рот ладонью, чтобы никто не услышал. На третий раз внутри стало тихо. Это испугало её больше всего.

Она знала, что дети в мире шиноби взрослеют рано. Знала, что Итачи в её возрасте уже видел поле боя. Знала, что Какаши стал чунинном, когда нормальные дети ещё учились писать ровно.

Но знание не спасало.

Особенно когда кровь была настоящей. Когда человек падал перед тобой не на экране, а в жизни, хватаясь за горло и заливая песок собственной кровью.