Глава 2. Возвращение на родину.

Отношения Суны и Конохи начали портиться внезапно только для тех, кто не умел слушать.

Мэйстлин слышала многое.

Слуги думали, что ребёнок не обращает внимания. Советники говорили слишком громко за закрытыми дверями. Казекаге всё чаще смотрел на неё с раздражением. Срок договора истекал. Коноха требовала вернуть дочь Четвёртого несмотря на все лазейки в договоре. Казекаге пытался тянуть время. Но даже он не мог нарушить всё открыто.

Однажды Мэйстлин просто вызвали к нему. Кабинет был небольшим, сухим и жарким как и все в этой проклятой деревне. За окном шумел ветер, бросая песок в стекло. Казекаге стоял у стола. Его лицо, как всегда, ничего не выражало.

— Ты возвращаешься в Коноху, — сказал он. Мысли забушевали в голове, но она не позволила дрогнуть ни одной мышце на лице, сердцебиение не участилось, даже его она научилась контролировать

— Хорошо. Я знаю, - правильный ответ.

— Значит, ты понимаешь, что должна вести себя разумно.

Мэйстлин молчала.

Её красные волосы были собраны в тугой хвост. На руках под рукавами прятались синяки. Спина держалась прямо — этому её научили лучше, чем чему-либо ещё.

Казекаге подошёл ближе.

— По договору ты жила здесь как политическая воспитанница. Не как куноичи Суны. Не как участник миссий. Не как оружие.

— Конечно, - еще один правильный ответ.

— Ты ничего не расскажешь, - приказ.

Мэйстлин подняла глаза. В них не было детской покорности, и Казекаге это заметил. На мгновение его взгляд стал опасным. Потом он вдруг опустился на одно колено. Этот жест был таким неожиданным, что Мэйстлин едва не отступила.

— Я приношу тебе извинения, — сказал он ровно.

Слова прозвучали правильно.

Почти искренне.

Почти.

— За что? — тихо спросила она.

Неправильный ответ. В кабинете стало очень тихо, она задержала дыхание в ожидании удара.

— За чрезмерную строгость, - вместо пощечины раздался голос Каге

Мэйстлин смотрела на него и думала, что в другом мире за такие слова его бы осудили. Здесь же он оставался Казекаге. Тенью ветра. Человеком, который мог ломать детей и называть это воспитанием.

— Я ничего не расскажу, — сказала она наконец.

Он внимательно изучал её лицо.

— Почему?

В этот раз он ждал не правильного ответа, а честного. Мэйстлин поняла это и улыбнулась. Слишком спокойно.

— Потому что мне всё равно никто не поверит. К тому же я не хочу снова быть чьим-то поводом для переговоров.

Казекаге впервые посмотрел на неё почти с уважением.

— Хороший ответ.

— Я научилась у лучших.

Он сделал вид, что не услышал яда. Перед самым отъездом она нашла Гаару во дворе. Он стоял один. Песок вокруг него беспокойно кружил, выдавая то, чего не показывало лицо. Ее песок в карманах отозвался волнением на близость его чакры, со временем его стало больше, и хотя Гаара отдал его по собственному желанию, заклятый песок с трудом поддавался ей, хотя, где бы она его не оставила, он все равно вскоре оказывался в ее карманах.

— Ты уходишь, — сказал он.

— Да.

— В Коноху.

— Да.

Он сжал кулаки.

— Там тебя будут любить?

Мэйстлин не смогла ответить сразу. Она знала правду о Наруто. Знала, как деревня относилась к мальчику, который стал сосудом для оставшейся части девятихвостого и потерял родителей.

— Не знаю, — сказала она честно.

Гаара посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула обида. Не злая. Детская. Раненая.

— Тогда зачем уходишь?

Потому что там мой брат, подумала она.

Потому что я должна быть рядом.

Потому что если я останусь, нас обоих окончательно превратят в чудовищ.

Но вслух сказала:

— Потому что меня забирают.

Гаара шагнул ближе. Песок дёрнулся, но не атаковал.

— Ты забудешь меня?

У Мэйстлин сжалось горло.

Она медленно подняла руку и коснулась пальцами его ладони. Песок замер. Гаара застыл, будто не понимал, что делать.

— Нет, — сказала она. — Никогда.

Это было первое прикосновение, которое он позволил. И последнее на долгие годы.

***

В Конохе пахло деревьями.

Мэйстлин поняла это сразу, едва показались ворота деревни. Воздух был мягче, влажнее, полон звуков: голоса торговцев, стук сандалий по деревянным мосткам, далёкий смех детей.

Она стояла рядом с сопровождающими из Суны и чувствовала себя чужой.

Красноволосая девочка в песочного цвета одежде. Дочь героев, о которых старались говорить шёпотом. Сосуд для части Девятихвостого. Сестра мальчика, которого она ещё не видела.

Старый Хокаге встретил её в резиденции.

Хирузен Сарутоби выглядел старше, чем она помнила. Или просто реальность была безжалостнее рисовки. Он долго смотрел на неё. С печалью. С виной. Мэйстлин не знала, что ненавидит больше: жестокость Казекаге или эту мягкую, беспомощную вину.

— Мэйстлин, — сказал он. — Добро пожаловать домой.

Дом.

Она едва не рассмеялась.

Хокаге назвал домом место из которого ее выбросили только бы сгладить отношения с деревней песка.

Потом в комнату вошёл Ирука Умино. Ему было не так много лет, но в глазах уже жила потеря. Шрам через переносицу делал лицо строже, чем оно было на самом деле. Он поклонился Хокаге, потом осторожно посмотрел на девочку.

Мэйстлин знала его. Ирука-сенсей. Первый человек, который признал Наруто. Человек, ставший для него семьёй раньше всех остальных. Сердце болезненно дрогнуло.

Хокаге говорил долго. Не всё. Но достаточно.

Что Мэйстлин — дочь Минато и Кушины. Что обстоятельства её жизни в Суне были сложными, хотя и врядли имел в виду то, что было на самом деле. Что деревня не должна знать лишнего. Что официально она будет сиротой, вернувшейся по старому соглашению. Что ей нужна семья.

Семья. Мэйстлин чуть не засмеялась вслух. И давно в Конохе сиротам просто так предоставляют семьи. Маленькую комнату и мешочек монет на месяц, вот и все, чего могли ждать сироты Конохи. Она сразу поняла, что Хирузен настороженно относится к девочке прожившей большую часть жизни во вражеской деревне. И Ирука для него будет не «семьей», а гарантом того, что за Мэйстлин приглядывают круглые сутки.

Ирука слушал молча. Когда Хокаге сказал, что девочке нужен опекун, Мэйстлин заметила, как у него напряглись плечи.

Он был молод. Не богат. Одинок. И ещё не до конца оправился после собственной потери.

Казалось бы, он должен был отказаться.

Но Ирука посмотрел на неё — не как на оружие, не как на проблему, не как на политический груз.

Просто как на ребёнка.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросил он.

Мэйстлин растерялась.

В Суне её никогда не спрашивали, чего она хочет.

Она смотрела на него слишком долго.

Потом кивнула.

— Да.

Голос получился хриплым.

— Хорошо, — мягко сказал Ирука. — Тогда пойдём домой.

Его квартира была маленькой.

Очень маленькой.

Одна комната, узкая кухня, скрипучий шкаф, низкий столик, стопки книг и свитков у стены. На подоконнике стоял глиняный горшок с каким-то упрямым растением.

— Здесь не очень просторно, — смущённо сказал Ирука, почесав затылок. — Но мы что-нибудь придумаем. Я могу поставить ширму. Можещь занять мою кравать, сегодня пока…

— Мне нравится, — перебила Мэйстлин.

Ирука замер.

— Правда?

Она провела пальцами по краю стола.

На дереве были царапины. Обычные. Домашние. Не следы кунаев. Не отметины тренировок. Просто жизнь.

— Правда… И я буду спать на диване.

Ирука не стал спорить. В первую ночь она не спала.

Лежала на неразложенном диване у стены и слушала дыхание Ируки. Он спал недалеко, потому что другой комнаты не было. Между ними стояла только низкая стопка книг, которую он зачем-то назвал «временной перегородкой».

Мэйстлин смотрела в потолок. Внутри неё тихо ворочалась красная чакра. Одна девятая часть хвостатого. Достаточно, чтобы иногда слышать во сне рычание. Достаточно, чтобы люди, чувствительные к чакре, морщились рядом с ней. Достаточно, чтобы она никогда не была просто ребёнком.

Утром Ирука проснулся от звука ножниц.

— Мэйстлин?!

Он вскочил так резко, что запутался в одеяле и едва не упал.

Она сидела перед маленьким зеркалом. Вокруг на полу лежали длинные красные пряди.

Ирука побледнел.

— Ты поранилась?

— Нет.

— Тогда зачем?..

Мэйстлин подняла голову.

Волосы теперь едва доставали до плеч. Неровно, торопливо, но легче. Намного легче. Она взяла ленту и попыталась собрать их так, как у Ируки — в короткий хвостик. Получилось смешно и немного жалко.

— Теперь мы похожи, — сказала она.

Ирука молчал. Очень долго.

Потом сел рядом на пол, осторожно забрал у неё ножницы и почему-то отвернулся.

Мэйстлин заметила, как он провёл рукавом по глазам.

— Глупо? — спросила она тише.

— Нет, — ответил он. Голос у него дрогнул. — Просто… давай я подровняю.

Она кивнула.

Ирука стриг осторожно, как будто боялся причинить боль одним неверным движением.

За окном просыпалась Коноха. Где-то далеко, возможно, маленький Наруто уже бегал по улицам, не зная, что у него есть сестра.

Мэйстлин закрыла глаза. Она вернулась. Не как герой. Не как спаситель. Не как та, кто знает свое будущее и легко меняет мир.

Она вернулась восьмилетней девочкой со слишком большим прошлым, с горячим песком в воспоминаниях и в карманах и чакрой лиса под кожей. Но теперь рядом был человек, который спросил, хочет ли она пойти домой. И впервые за много лет Мэйстлин подумала, что, может быть, этого достаточно для очень хорошего начала истории.