ГЛАВА 17 Линии фронта

***

Пахнет пыльными книгами, сандалом и тревогой. В библиотеке прохладно, но зябко не от температуры — от взглядов, пронзающих со всех сторон. – Ты уверена, что не хочешь сказать ему? – шепчет Гермиона, сдвигая к себе стопку книг. – Нет, – отвечаю тихо, глядя в окно. – Он всё равно не поймёт. Пока нет. – Но ты ведь… – Гарри запинается, – ты же защитила меня. В том коридоре. Он видел. – Видел. – Сжимаю пальцы под столом. Боль ещё не ушла из плеча. – И всё равно не изменился. – А он должен? – мягко спрашивает Рон, удивительно небрежно, будто говорит о погоде. – Может, он не умеет по-другому. – Это не оправдание, – Гермиона резко поворачивается к нему. – Никто не имеет права так обращаться с людьми. Тео молчит. Он сидит рядом, глядя на меня искоса, будто пытается просчитать мои мысли. Не спрашивает, но знает больше, чем говорит. – Сегодня будет зельеварение, – напоминает он. – С Слизерином и Гриффиндором. Опять. – Замечательно, – криво улыбаюсь. – Очередной раунд войны. Профессор Снегг сегодня особенно напряжён. Лицо, как высеченное из серого камня, голос резкий, движения резкие. – Сегодня вы будете варить сыворотку правды. Курс шестой, а это значит, что ошибки недопустимы. Малфой, Грейнджер — вы вместе. Грейнджер, следите, чтобы он не устроил пожар. – Что? – Драко резко поднимает голову. – Я не… – Не умничайте, мистер Малфой, – перебивает Снегг. – Если хотите, могу поставить вас с Поттером. Или с ней. – Его взгляд падает на меня, и я резко отвожу глаза. Драко хмыкает и уходит к Гермионе, не проронив больше ни слова. На секунду мне кажется, что в его глазах — тень облегчения. Меня ставят с Тео. Это хорошо. Он тихий. Работает быстро, точно, не лезет в душу. – Ты выглядишь усталой, – замечает он негромко, помешивая зелье по часовой стрелке. – А ты удивительно проницательный, – улыбаюсь. Он отвечает только кивком. Мы молчим большую часть урока. У Снегга настроение — убивать, никто не рискует говорить без крайней необходимости. Но Малфой и Грейнджер — это совсем другое зрелище. – Ты не туда нарезала, – раздражается он. – Кальмо должен быть тоньше. – Ты можешь хотя бы притвориться, что мы в одной команде? – устало парирует Гермиона. – Мы не в одной команде, Грейнджер. Мы просто на одном проклятом уроке. Он почти рычит. В нём закипает что-то мрачное и ледяное. Я чувствую этот холод даже через два стола. – Он сегодня хуже обычного, – Тео почти неслышно шепчет. – Будь осторожна. – Он всегда хуже обычного, – выдыхаю, стараясь не сжимать кулаки. – Просто теперь это уже привычка. После урока направляемся в Большой зал. Тео отстаёт, переговариваясь с Блейзом. Гарри догоняет меня в коридоре. – Ты не обязана терпеть это, – говорит он тихо, но напряжённо. – Что именно? – притворяюсь, будто не понимаю. – Его. Всё. – Он останавливается и берёт меня за запястье. – Ты не должна страдать от этого каждый день. – Я… – Горло сжимает. – Гарри, не сейчас. – Ты должна рассказать Макгонагалл, – вмешивается Гермиона, – или хотя бы Дамблдору. – Нет. – Отрываю руку. – Я разберусь сама. – Ты не одна, Кэтрин, – Гарри смотрит прямо в глаза. – Мы с тобой. И мы хотим помочь. Улыбаюсь слабо. – Спасибо. Правда. Но… дайте мне ещё немного времени. Вечером в общей комнате Слизерина глухо. Как будто замок переживает шторм, но ветер слышен только тем, кто умеет слушать. Драко сидит в кресле у камина. Тень от огня пляшет на его лице. Глаза — как ртуть: холодные, скользкие, изменчивые. – Ты теперь дружишь с Поттером? – спрашивает он, не поднимая головы. – А тебе какое дело? – Просто интересно, с кем ты делишь свои… слабости. – У тебя больная потребность знать о моих слабостях? – Нет. Просто хочу напомнить, кто ты. Чтобы не забыла. – Слизерин? – горько усмехаюсь. – Или твоё собственное частное “кто”? Он встаёт. Подходит ближе. Слишком близко. Пространство между нами исчезает, будто его не было. – Ты путаешься, Кэтрин, – голос у него мягкий, почти ласковый, но в нём ядовитое жало. – Ты думаешь, что можешь быть и со мной, и с ними. Ты не можешь. Они тебя не примут. Я хотя бы честен. – В честности ты зашёл слишком далеко. – Правда – это больно. Всегда было. Он уходит, не сказав больше ни слова. Ночь. Окно приоткрыто, ветер шумит, как дыхание запретного леса. В постели ворочаюсь, но сна нет. Мысли обжигают, как неостывшее зелье. Что он делает со мной? Почему каждый его взгляд — как наваждение, каждое слово — как приговор? Стук в стекло. Поворачиваюсь. На подоконнике сидит сова. Маленькая записка, свернутая треугольником. «Ты не из них. И не из нас. Ты — между. Я тебя вижу.» Подписи нет. Но почерк — режет, как нож. Малфой. И я не знаю, чего боюсь больше: того, что он снова придёт… или того, что начну ждать.