Маскарад

             Утро началось не с кофе, а с войны против собственного отражения.       Рей стояла перед зеркалом в ванной, и то, что она видела, должно было служить защитой, доспехами. Чем угодно, только бы скрыть под ней дрожащую, перепуганную тень, которая всё ещё мерещилась ей в глубине собственных зрачков.       Она тщательно, с хирургической точностью подводила глаза угольно-чёрным лайнером, выводя острые стрелки, тут же придающие глазам хищности, которой в ней отродясь не было. Слишком агрессивные линии для приличной студентки, но в самый раз для той, кто пытается крикнуть миру: «Не подходи, я кусаюсь».       Тонкий слой тонального крема, который она успела обновить на свою зарплату, лёг поверх бледной кожи, скрывая мешки под глазами лишь отчасти.       Девушка прошмыгнула обратно в свою комнату, с опаской осматриваясь по сторонам в поиске хозяина квартиры. Никого.       На кровати в её комнате ворохом чёрной материи валялась одежда, которую она осмелилась достать спустя чёрт знает сколько времени. Футболка с переплетёнными готическими узорами, напоминающими терновый венец, короткая плиссированная юбка в шотландскую клетку и плотные гольфы выше колена.       Рядом сиротливо лежал чёрный чокер — простая полоска плотной ткани.       Это был маскарад. Дешёвый театр одного актёра, и Канашита прекрасно это осознавала. Внутри черепной коробки, где-то между гиппокампом и лобной долей, холодный голос рассудка зло нашёптывал: «Ты выглядишь как подросток в пубертате, пытающийся привлечь внимание. Пытаешься быть опасной, потому что чувствуешь себя беспомощной. Это жалко».       — Заткнись, — одними губами прошептала она отражению в зеркале на дверце шкафа, натягивая гольфы. Ткань плотно обхватила ноги.       Выходя в гостиную, она чувствовала себя так, как будто ступает на минное поле.       Её не было минут десять, но Тоджи уже был там. Разумеется. Каждый раз он будто появлялся из чёрной дыры.       Он сидел, лениво листая каналы на телевизоре. Его поза выражала абсолютное, почти оскорбительное расслабление. Хищник, который сыт и которому лень даже шевелить ухом. Хищник, который сейчас подозрительно напоминает обычного растрёпанного сонного мужика.       Рей молча прошла мимо. Она не хотела смотреть на него, но периферийное зрение, обострившееся за время жизни здесь, предательски фиксировало каждое его движение.       Тоджи поднял глаза. Его взгляд прошёлся по ней снизу вверх — от ступней, обтянутых чёрным плотным капроном, до самой макушки.       Никакой сальности, никакого интереса. Мясник посмотрел на тушу, прикидывая, сколько в ней костей, а сколько мяса.       — Чё, на похороны клоуна собралась? — его голос, чуть охрипший после сна, прозвучал слишком грубо, перебивая шум утренних новостей, тихо жужжащих из телевизора. — Ты ж вроде на пары идти хотела.       Канашита замерла в прихожей, только надев пальто и бросив хмурый взгляд в гостиную, где расположился этот мрачный образец остроумия.       Тонкое кашемировое пальто, которое идеально подходило для осени, но никак не для ветреного, промозглого декабря. Остаток былой жизни, когда у неё были деньги. И даже этот отголосок был старым и потрёпанным. Другим она не обжилась, а тратить деньги на зимнюю куртку не было никакого желания.       Откладывать каждую копейку и экономить казалось важнее, чем сохранить работоспособность почек. Старую куртку она, как выяснилось, оставила на съёмной квартире.       — Это мой стиль, — огрызнулась она, следом натягивая шнурованные ботинки. Голос прозвучал ровно, и Рей мысленно похвалила себя за это. Успех. — Тебе-то какая разница?       — Мне плевать, хоть мешок из-под картошки напяль, — Фушигуро хмыкнул с таким неприкрытым пренебрежением, что ей захотелось чем-нибудь в него кинуть. — Но на улице минус, а ты вырядилась как на пляж. Сляжешь с пневмонией — лечить не буду.       — Я не заболею, — буркнула она, застёгивая пуговицы дрожащими от злости и волнения пальцами. — У меня иммунитет крепкий.       — Ага. И ума палата, — он наконец отложил пульт, потягиваясь.       Его взгляд снова с любопытством проанализировал фигуру в прихожей.       — Ты переоцениваешь свои силы, мелочь. Думаешь, нарядилась, намалевала лицо — и всё, жизнь наладилась? Ты выглядишь как ходячая мишень.       Рей развернулась, сжимая руки в кулаки. Этот его снисходительный тон, эта манера говорить с ней как с неразумным ребёнком, который не понимает, как устроен мир, бесили неимоверно.       Особенно потому, что где-то глубоко внутри она понимала, что он прав.       — Хватит меня воспитывать! — выплюнула она, метнув в него раздражённый взгляд. Это требовало усилий. Огромных усилий. Инстинкт самосохранения вопил не дразнить его, но у неё и так было достаточно причин нервничать сегодня, а Тоджи только подливал масла в огонь. — Ты мне не отец. Ты просто… работодатель. Так что свои модные советы оставь при себе.       Тоджи замер лишь на секунду. Уголок его губ, пересечённый шрамом, дрогнул в усмешке. В его глазах мелькнуло какое-то тёмное, весёлое понимание.       — Не отец, — легко согласился он, а затем встал, лениво почёсывая живот под растянутой футболкой, и прошёл мимо неё в коридор. — И я бы на твоём месте этому радовался.       Рей инстинктивно вжалась в косяк, пропуская его и сверля подозрительным взглядом. Её «боевая стойка» дала трещину при одном только его приближении.       Фушигуро остановился у вешалки, сгрёб какой-то бесформенный ком ткани и, не глядя, швырнул его в девушку. Ткань ударила ей в лицо, мигом наполнив ноздри запахом табака вперемешку с каким-то самым простым мужским парфюмом.       — Намотай на шею, — бросил он, не оборачиваясь, и скрылся на кухне. — Если сдохнешь, мне лень будет искать новую домработницу. Ты хоть готовишь нормально.       Канашита стащила с лица его шарф. Грубая шерсть, тёмно-синяя, почти чёрная. Она хотела швырнуть его на пол. Растоптать. Уйти гордо, с голой шеей, назло ему.       Но это было бы ребячеством. Так она только подтвердила бы, что его отношение к ней справедливо.       Она стиснула зубы, чувствуя унизительную необходимость тепла, и неуклюже обмотала шарф вокруг шеи. Он был огромным и колючим.       Это было странно. Противно. И спасительно.       — Пошёл ты, — прошептала она, но вслух громко сказала ему вслед: — Завтрак на плите, — и, громко хлопнув дверью, вышла в серую декабрьскую реальность.       Университет встретил её гулом.       Не тем уютным шумом знаний, который она лелеяла в давних воспоминаниях. Нет. Агрессивный, давящий гул улья, в который вернулась пчела, пахнущая чужим запахом. Канашита остановилась у входа, сжимая лямку рюкзака и уговаривая себя не развернуться прямо сейчас и не убежать.       Её давно тут не было. В последний раз, когда присутствие в стенах университета казалось хотя бы сколько-то приемлемым, она проходила через эти двери с Мико. Тогда всё казалось проще. Болтовня подруги и её смех создавали защитный кокон, белый шум, в котором можно было спрятаться от реальности.       Аоки была её буфером, её связью с миром нормальных людей.       Сейчас буфера не было. Рей стояла одна, и это был её выбор. Осознанный, болезненный эксперимент. Попытка доказать самой себе (и, возможно, тому мудаку, который остался дома), что она всё ещё Рей Канашита. И что у неё есть своя жизнь.       — Соберись, тряпка, — прошипела она себе под нос и толкнула тяжёлую дверь.       Первым делом — деканат.       Это странно напоминало визит к стоматологу: ты знаешь, что будет больно, но тянуть уже некуда.       В приёмной пахло пылью и дешёвым растворимым кофе. Секретарша, женщина с лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства, подняла на неё взгляд поверх очков.       — Канашита? — переспросила она, сверяясь с монитором. — Я думала, ты уже не явишься.       — Болела, — сухо пояснила Рей. — Я отчислена?       — Пока нет. Приказ лежал на подписи, но декан в отпуске, — секретарша вздохнула. Казалось, сам факт существования студентки перед ней доставлял неудобства. — Но долгов у тебя — вагон. Живопись, композиция, философия. Если не закроешь до конца семестра, вылетишь.       Она протянула Рей листок с расписанием отработок.       — Иди на пары. У твоего потока сейчас история искусств в 304-й. И зайди потом на кафедру, возьми темы рефератов и узнай, что ещё потребуют преподаватели для твоей реабилитации.       Канашита рассеянно кивнула, скомкала листок и сунула его в карман. Она всё ещё числилась здесь. Это была маленькая, жалкая победа, но от неё почему-то не стало легче. Груз «вагона долгов» вдруг упал на плечи неподъёмной тяжестью.       Аудитория 304 была амфитеатром. Рей вошла, стараясь не поднимать глаз, и проскользнула на самую дальнюю парту, на «галёрку». Лекцию вёл профессор Ямамото — старик, который любил свой предмет больше, чем людей. Его монотонный голос заполнял пространство просторного помещения.       — …таким образом, барокко стремится к динамике, к эмоциональному накалу, в отличие от уравновешенности Ренессанса…       Она достала тетрадь, чуть покопалась на дне рюкзака и выудила оттуда ручку. Попыталась сосредоточиться.       «Динамика. Эмоциональный накал».       Слова пролетали мимо, не цепляясь за сознание. Вместо того чтобы слушать лектора, её мозг фокусировался на посторонних звуках.       Скрип стула слева. Шёпот парочки впереди. Кто-то щёлкал ручкой.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Этот звук ввинчивался в виски, как сверло. Канашита прикрыла глаза рукой, вдруг чувствуя, что даже свет стал слишком ярким. Ей хотелось встать и заорать: «Да заткнитесь вы все!». Голоса студентов, их беззаботный смех, их мелкие проблемы казались ей невыносимо громкими, почти оскорбительными.       Как они могут сидеть и обсуждать вечеринку, когда мир такой… такой?       Она смотрела на слайд с картиной Караваджо, но видела только пятна света и тени. Никакого глубокого восприятия произведения искусства.       Радовало только то, что в расписании были одни лекции.       Она посмотрела на свои руки. Пальцы мелко подрагивали. Если бы сейчас была живопись или рисунок… Если бы ей пришлось взять в руки уголь или кисть и пытаться перенести реальность на бумагу прямо здесь, она бы сломалась на месте.       Линия была бы кривой. Штрих истеричным. Она не смогла бы контролировать нажим, так же как не могла сейчас контролировать собственное дыхание. Сидеть и делать вид, что пишешь конспект, было максимумом, на который она была способна. Рисовать? Творить? Нет. Её новым признаком продуктивности была непонятная чёрная мазня, запятнавшая уже треть скетчбука.       Рей снова уставилась на доску, чувствуя, как внутри пульсирует глухая, тупая злость. На них. На себя.       На искусство, которое всё ещё казалось таким бессмысленным.       День обещал быть бесконечным.       К третьей паре её начало трясти по-настоящему. Паническая атака подступала к горлу холодным, удушливым комком. Воздух в аудитории казался спёртым, пропитанным чужими духами, потом и фальшью. Ей нужно было выбраться.       Ей нужно было срочно заткнуть начинающийся вой в голове, который бил по мозгам, мешая сосредоточиться хоть на чём-то. Она сбежала с последней пары, решив, что за конспектами зайдёт тогда, когда найдёт в себе силы совершить ещё одну вылазку в мир.       Бар был грязным, дешёвым и находился в трёх кварталах от учебного корпуса. Идеальное место для падения.       Канашита сидела за небольшим круглым столом, глядя на янтарную жидкость в стакане. Дешёвый виски. Отвратный на вкус, но действенный.       — За новую жизнь, — саркастично пробормотала она себе под нос и опрокинула стакан.       Жидкость обожгла горло, но почти сразу принесла облегчение. Тепло согрело внутренности, размягчая тугой узел страха и тревоги.       Мир стал чуть более размытым, а значит — чуть менее опасным.       Она заказала ещё один. Потом ещё.       Фасад «холодной суки» таял на глазах, обнажая уставшую, запутавшуюся девчонку, которая просто хотела, чтобы всё стало как раньше.       Но как раньше уже не будет.       Когда Рей вышла из бара, на улице уже стемнело. Декабрьский вечер опустился на город грязно-синими сумерками. Фонари горели тускло, выхватывая из темноты мокрый асфальт и грязные сугробы.       Алкоголь шумел в голове, делая ноги ватными, а мысли — тягучими и, как ей казалось, бесстрашными. Шарф Тоджи сбился набок, пальто было нараспашку. Ей было жарко. Пьяное, обманчивое тепло.       Она решила срезать путь через дворы. Глупость. Ошибка, которую высмеяли бы в любой документалке.       «Никогда не ходите через плохо освещённые переулки».       Рей знала это правило. Знала наизусть. Но сейчас, под парами виски, ей казалось, что правила писаны для жертв.       А она — не жертва. Она пережила столкновение с Тоджи. Что ей может сделать обычная подворотня?       Звук она услышала раньше, чем увидела.       Сдавленный девичий вскрик. Грубый мужской смех. Звук разрываемой ткани.       Канашита замерла. Хмель на секунду отступил, уступая место ледяному, трезвому ужасу.       Она медленно, нехотя, перевела взгляд вправо, не поворачивая головы. В тупике между мусорными баками и кирпичной стеной происходила сцена, классическая в своей мерзости.       Грузный мужик в расстёгнутой куртке, явно пьяный в хлам, прижимал к стене девчонку. Школьницу. Белая блузка, клетчатая юбка, портфель валяется в грязи.       Девчонка брыкалась, но вяло. Она была парализована страхом.       Рей должна была пройти мимо. Ей абсолютно точно стоило бы пройти мимо.       Её мозг, пропитанный цинизмом и уроками жизни, орал: «Вали отсюда. Это не твоё дело. У тебя нет оружия. У тебя даже телефон сел».       Она сделала шаг назад.       Но в самый последний момент, уже собираясь набрать скорость, возможно даже сорваться на бег, увидела глаза девчонки.       Огромные, полные страха и отчаяния глаза. В них отражалось то же самое, что Рей видела в зеркале каждое утро.       Беспомощность.       Ощущение себя вещью, с которой могут сделать что угодно.       Внутри вспыхнула злая, горькая, почти детская обида: почему тогда к ней никто не пришёл? Почему в её собственном аду никто вот так же не вышел из тени, чтобы вмешаться? Ей до судороги, до скрежета зубов вдруг захотелось, чтобы её тоже спасли. Хоть кто-нибудь. Хоть раз. Не так чудовищно, как это сделал Тоджи. А так, чтобы всего этого не случилось никогда.       В сознании вдруг что-то щёлкнуло. Перегорело.       Никакой храбрости, никакого геройства. Только холодная ярость. Ярость на себя, на Тоджи, на этот грёбаный мир, где сильный всегда жрёт слабого.       — Эй! — крикнула Канашита. Голос чуть было не сорвался на визг, но прозвучал достаточно агрессивно. — Отошёл от неё, урод!       Мужик замер. Медленно, с пьяной грацией медведя, повернул голову. Его лицо было красным, заплывшим. Глаза мутные.       — Чё надо? — прорычал он. — Вали, пока цела, шлюха.       Девчонка воспользовалась моментом, пока его хватка ослабла, и попыталась вырваться, но он дёрнул её за волосы назад. Она взвизгнула.       Рей не думала. Плана не было. В голове была только красная пелена. Она бросилась вперёд, скользя по ледяной корке.       Хотела ударить его сумкой, ногой, чем угодно. Сделать больно.       — Отпусти её!       Она вцепилась ему в рукав, пытаясь оттащить от школьницы. Мужик оказался тяжёлым, как скала. От него разило перегаром и старым потом.       Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, даже не глядя.       Но этого хватило.       Тяжёлый кулак прилетел Рей в скулу по касательной, но инерции оказалось достаточно, чтобы мир перевернулся.       Вспышка боли ослепила. Ноги в скользких ботинках поехали, и она рухнула на асфальт, больно ударившись бедром и локтем, чувствуя, как рот мгновенно наполнился горячим, солоноватым вкусом.       — Твою мать… — простонала она, пытаясь сфокусировать взгляд.       Но её вмешательство дало результат. Мужик отвлёкся. Школьница, почуяв свободу, с визгом вырвалась, царапнув его по лицу, схватила портфель и рванула к выходу из переулка, даже не оглянувшись на свою спасительницу.       И правильно. Жертвы не должны оглядываться на своих спасителей, они должны бежать. «Просто забавно, — меланхолично рассудила Рей, сплёвывая кровь, — что у той девчонки теперь будет история о чудесном спасении».       А у неё самой — только разбитая губа и порванный чулок.       — Ах ты ж сука мелкая… — прохрипел мужик, делая шаг к убегающей, но потом перевёл мутный взгляд на девушку, лежащую в грязи.       Она мгновенно сжалась в ожидании удара. Закрыла голову руками, прекрасно зная, куда скорее всего полетит кулак или ботинок.       Но мужик, видимо, решил, что погоня и возня того не стоят. Настрой был сбит.       — Больные суки, — зло пробормотал он, пошатываясь, и побрёл в другую сторону, вглубь дворов.       Канашита осталась лежать, растерянно уставившись на тёмное небо над головой, не до конца веря, что угроза миновала так внезапно. Холод от асфальта просачивался сквозь тонкие чулки и пальто. Снег падал ей на лицо, смешиваясь с кровью, текущей из разбитой губы.       Щека горела огнём. Голова гудела — то ли от удара, то ли от выпитого, то ли от всего сразу.       Она медленно села, опираясь на ободранные ладони и морщась от боли и ощущения холодной грязи под пальцами.       Она спасла кого-то. Вроде бы.       Но чувствовала она себя совсем не героиней. Она чувствовала себя куском мяса, который только что отбили молотком. Жалкой. Грязной.       Рей коснулась губы, шумно выдохнув от боли и смотря на то, как пальцы мигом окрасились в алое.       — Молодец, Канашита, — прошептала она в темноту с какой-то злой досадой. — Борец за справедливость.       Она кое-как поднялась на ноги. Колени дрожали. Гольф на правой ноге порвался, на коже красовалась ссадина.       Шарф Тоджи волочился концом по грязи. Она подхватила его, брезгливо отряхнула.       Домой. Нужно домой.       Это слово отозвалось внутри резким отторжением, и она тут же одёрнула себя.       У неё нет дома.       Но зато там тепло. Там есть аптечка.       И там есть Тоджи.       При мысли о нём внутренности скрутило спазмом. Он увидит. Он поймёт. Он скажет что-то едкое, от чего захочется исчезнуть.       «Но он хотя бы не будет меня бить», — промелькнула парадоксальная, дикая мысль.       И от осознания того, что убийца и наёмник в данный момент кажется ей островком безопасности, стало совсем тошно.       

──── ✧《✩》✧ ────

      Тоджи сидел на диване в тёмной гостиной, вытянув ноги, и сверлил взглядом пустую кухню. Пустую, мать её, кухню. Желудок недовольно урчал, напоминая, что ужин должен был быть на столе ещё два часа назад.       Это было странно — ощущать сбой в рутине. За последние недели он привык к тому, что его домработница функционирует исправно.       Рей была удобной. Шуршала по дому, готовила, убирала и, что самое главное, не отсвечивала, создавая тот уровень фонового комфорта, который Фушигуро начал принимать как должное.       А сегодня механизм дал сбой.       Её не было. Он вернулся домой пару часов назад, и её не было.       Он мог бы заказать еду. Денег хватало. Но здесь играл принцип. Он платит ей. Он дал ей крышу над головой, вытащил из дерьма, позволил играть в «нормальную студентку». И если она решила, что может забить на свои обязанности ради прогулки с подружками или страданий по своей тяжёлой судьбе — ей придётся объяснить этот промах.       «Студентка, блять», — мысленно выругался он, откидываясь на спинку дивана.       В какой-то момент рука потянулась к телефону — набрать её, рявкнуть, спросить, где её носит. Палец даже уже завис над кнопкой вызова. На небольшом экранчике синей полоской был выделен контакт «Малявка».       Чуть подумав, Тоджи тяжело вздохнул, раздражённо хлопнув крышкой. С чего бы?       В замке наконец заскрежетал ключ — звук был резким, металлическим, будто кто-то царапал гвоздём по стеклу, вскрывая тишину квартиры. Он не шелохнулся, но всё его тело мгновенно, одним неуловимым импульсом перешло из режима энергосбережения в режим боевой готовности. Мышцы, расслабленные секунду назад, налились тяжестью. Инстинкты сработали быстрее мысли.       Дверь поддалась не сразу, открылась тяжело, с натугой, впуская внутрь сквозняк.       Фушигуро даже не повернул головы, продолжая сидеть в темноте, сливаясь с ней.       Его чувства просканировали пространство раньше, чем Рей переступила порог. Сначала в чуть затхлый воздух гостиной ворвался холодный, колючий дух декабрьской улицы — запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Затем, перебивая его, накатил тяжёлый, сладковатый шлейф дешёвого виски, смешанный с приторной отдушкой её цветочного геля для душа.       И под всем этим, тонкой, едва уловимой металлической нитью, тянулся самый знакомый, самый понятный ему запах.       Свежая, тёплая кровь. Немного, но достаточно, чтобы его внутренний радар хищника подал сигнал тревоги.       Со своего места он видел, как она сбросила ботинки в темноте прихожей. Не аккуратно поставила, как делала это обычно, а именно сбросила, стряхивая их с ног, как кандалы. Глухой, влажный стук тяжёлой подошвы об пол. Один. Второй. Шорох грубой ткани, и пальто небрежно шлёпнулось на вешалку. Следом шарф, под которым крючок жалобно звякнул, принимая вес промокшей одежды.       Она не прошла на кухню. Не включила свет в коридоре, оставаясь размытым силуэтом в полумраке.       Её шаткая тень направилась сразу налево, к двери в ванную.       Щелчок выключателя. Загудела вытяжка, начиная перемалывать воздух. Замок не щёлкнул. Она не заперлась.       Тоджи медленно встал. Его взгляд был прикован к тонкой полоске холодного света, падающей из-под двери ванной и разрезающей полумрак коридора. В этой полоске кружились пылинки.       Он прошёл по коридору бесшумно, как призрак, ступая босыми ногами по холодному ламинату. Остановился у двери, прислушиваясь.       Шум воды приглушал звуки, но он уловил её дыхание — рваное, всхлипывающее, будто ей не хватало кислорода.       Тоджи толкнул дверь ладонью. Та мягко подалась внутрь.       Яркий, стерильный свет галогенных ламп ударил по глазам после темноты гостиной. Он быстро, профессионально просканировал картинку перед собой. Рей стояла, впившись побелевшими пальцами в края раковины, опустив голову так низко, что подбородок касался груди.       Чёрные волосы, мокрые от растаявшего снега, висели тяжёлыми, слипшимися сосульками, полностью скрывая лицо. С них на белый фаянс капала вода.       Кран был выкручен на полную. Вода хлестала мощным потоком, с шумом уходя в слив, но она даже не пыталась умыться. Она просто стояла и смотрела, как водоворот затягивает прозрачную жидкость. Её плечи вздымались и опадали в судорожном ритме. Тяжело, рвано, как у загнанной лошади, которую только что хлестали кнутом.       В резком свете ламп, отражающемся от белой плитки, она выглядела жалко. И странно.       Фушигуро прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди.       — Я, конечно, всё понимаю, — начал он, видя, что её тело дёрнулось от его голоса, как от удара током. Она напряглась, но не повернулась. — Но ужин сам себя не приготовит.       Канашита резко, судорожно выдохнула и наконец медленно, будто преодолевая сопротивление ржавых механизмов в шее, повернулась к нему лицом.       Зрелище было так себе.       Дешёвая тушь не выдержала испытания снегом и слезами, размазавшись чёрными, грязными подтёками по бледным щекам, превращая её и без того мрачный утренний «боевой раскрас» в гротескную маску из дешёвого фильма ужасов.       Но не это привлекло его внимание. Его цепкий и холодный взгляд сразу вычленил главное.       Нижняя губа была разбита. Грубо, неаккуратно. Кровь уже успела подсохнуть тёмной коркой в уголке рта, но свежая, яркая алая капля прямо сейчас набухала в центре трещины и медленно ползла вниз, к подбородку.       — Ты меня напугал, — выдохнула она испуганным шёпотом и тут же провела тыльной стороной ладони по лицу в жалкой, бессмысленной попытке стереть грязь и кровь, лишь размазывая их сильнее. — Я не слышала, как ты подошёл.       — Где тебя носило? — Тоджи проигнорировал её реплику. Он не сводил глаз с её разбитой губы, отмечая, как припухла кожа вокруг. Удар был сильным. Тупым. Кулак? — И кто тебя так разукрасил?       Рей пожала плечами, поворачиваясь от зеркала к нему всем корпусом.       Её глаза лихорадочно блестели, зрачки были расширены — гремучая смесь дешёвого алкоголя и адреналинового отходняка.       — Никто, — она поспешно отвернулась обратно, сунув руки под ледяную струю воды, демонстрируя ему сбитые в ссадины ладони. — Я упала. На лестнице в универе. Споткнулась.       Ложь была такой плоской, такой бездарной, что это даже оскорбляло его интеллект. Фушигуро закатил глаза и сделал шаг внутрь ванной.       Рей тут же вжалась бёдрами в край раковины, отступая, пытаясь увеличить дистанцию, которой и так почти не было в тесном помещении.       — Что-то мне подсказывает, что у этой лестницы были кулаки, — саркастично заметил он, скользя взглядом по её фигуре.       Всё, что она напялила на себя утром с такой тщательностью, теперь выглядело как тряпки с помойки. Грязная, помятая. Чулок на левом колене разодран в клочья, сквозь чёрную паутину ниток проглядывала ссадина, залепленная грязью и сукровицей.       — Это не твоё дело, — огрызнулась она, но как-то обессиленно. В голосе была только усталость. Бесконечная, свинцовая усталость. — Я упала. Всё.       — Упала, — повторил он с нажимом, смакуя нелепость её лжи. Он подошёл вплотную.       Его тень упала на неё, перекрывая свет лампы.       Рей повернулась к нему лицом и вскинула голову, нахмурившись, но смотрела куда-то в сторону, избегая встречи с его глазами.       Он медленно протянул руку к её лицу.       Реакция была мгновенной. Канашита дёрнулась, отшатываясь, насколько позволяла раковина. Её глаза распахнулись, зрачки затопили радужку, вытесняя янтарь чернотой ужаса.       Этот рефлекс. Чистый, животный.       Тоджи замер. Его широкая ладонь зависла в воздухе, в паре сантиметров от её щеки.       Он видел, как сжались мышцы её челюсти.       Даже сейчас, прожив с ним под одной крышей не одну неделю, огрызаясь ему в лицо ещё утром, на уровне подсознания она всё ещё ждала, что он сделает ей больно.       Впервые за всё время это вызвало у него не привычное удовлетворение от собственной жуткой репутации, а колючее, неприятное раздражение под рёбрами. Словно заноза.       Это бесило.       Фушигуро резким движением преодолел последние сантиметры и грубовато, но надёжно перехватил её подбородок, фиксируя голову.       — Не дёргайся, — процедил он сквозь зубы, чувствуя под пальцами её горячую кожу. — Я тебя не бить собираюсь, дура.       Он с силой повернул её лицо к свету, бесцеремонно, как ветеринар осматривает больное животное, рассматривая повреждения.       — Херово выглядишь, — прокомментировал он сухо. Свет падал на рассечённую кожу, подчёркивая глубину раны. — Кто тебя так разукрасил?       — Никто, — она попыталась вырваться, отвернув голову, но его пальцы сжались на челюсти сильнее, почти до боли. — Какой-то пьяный мудак… Я не… Я просто вмешалась.       — Вмешалась? — он приподнял бровь, глядя на неё сверху вниз с недоверчивой насмешкой. — Ты? В драку? С твоей-то весовой категорией?       — Там была девочка… — начала она оправдываться. Её голос прозвучал пьяно и надломленно. Она наконец соизволила поднять веки и посмотреть ему прямо в глаза. — Он к ней пристал.       Тоджи цокнул языком, качнув головой. Он смерил её красноречивым взглядом, в котором читалось «ты клиническая идиотка», затем резко отпустил её подбородок.       Девушка тут же отвернулась, потирая кожу там, где только что были его пальцы.       Он потянулся к зеркальному шкафчику над раковиной. Дверца скрипнула. Фушигуро выудил оттуда аптечку, звякнув склянками, и достал вату и перекись.       — Героиня — буркнул он, откручивая крышку пузырька. Еле уловимый запах перекиси смешался с запахом сырости и перегара. — За себя постоять не можешь, а лезешь спасать мир. Тебе повезло, что он тебя там же не грохнул.       Он обильно смочил вату, встряхнув флакон.       — Стой смирно.       Он снова шагнул к ней, приложил влажную вату к её губе, приподнимая лицо свободной рукой за подбородок.       Рей зашипела сквозь стиснутые зубы, вздрогнув от резкой боли. Её руки инстинктивно взметнулись вверх и вцепились в его запястье влажными холодными пальцами, пытаясь отодвинуть источник боли.       — Терпи, — приказал он, не ослабляя нажима.       Он наклонился ближе, щурясь, чтобы лучше видеть рану в свете лампы.       В ярком, беспощадном свете галогеновых ламп он видел каждую пору на её бледной коже. Видел, как мелко дрожат её длинные, слипшиеся от туши ресницы. Видел сетку красных капилляров в белках глаз.       Фушигуро всегда знал, что она красивая. Это было фактом. Аксиомой, не требующей доказательств, как то, что вода мокрая, а небо голубое. Он отметил это ещё в первую встречу, через прицел оценки «товара». Правильные черты, фарфоровая кожа, хрупкая фигура — всё при ней.       Но тогда это была холодная, отстранённая оценка цели, которую нужно передать заказчику. Затем, при их случайной встрече у бара, это было просто наблюдением — даже поломанная, пьяная и орущая, она сохраняла какую-то порочную притягательность.       Но сейчас, стоя в тесной, душной ванной, чувствуя тепло её тела сквозь эту дурацкую, грязную неформальную футболку, вдыхая её запах, он вдруг поймал себя на мысли, что эта аксиома начала обрастать неприятными, лишними переменными.       За последний месяц она изменилась. Щёки округлились. Он её откормил, сам того не желая.              Исчезла болезненная, прозрачная худоба, сквозь которую, казалось, можно было изучать анатомию скелета. Появилась мягкость. Вес. Плотность жизни.       Она стала похожа на женщину, а не на суповой набор.       Он снова перевёл взгляд с окровавленной ваты на её губах выше. В её глаза. Они были влажными от застывших в них слёз, тёмными, бездонными. В них был страх, да.       Животный, холодящий внутренности страх перед ним.       Но под этим страхом билась жизнь. Упрямая, глупая жизнь.       И это становилось проблемой.       Красивая женщина в доме — это неудобно. Это отвлекает. Это фоновый шум, который мешает тишине. Это пробуждает желания, которые Тоджи предпочитал контролировать или удовлетворять на стороне, без лишних сложностей и эмоционального багажа.       Только вот… Она живёт здесь. Ходит босиком по его полу. Спит в соседней комнате. Умудрилась даже стащить его футболку на прошлой неделе с его же молчаливого, ленивого дозволения.       Он почувствовал, как она снова вздрогнула всем телом, когда перекись зашипела на открытой ране. Её пальцы на его запястье сжались сильнее, ногти слегка царапнули кожу, оставляя белые следы.       Она всё ещё боялась его. Физически. До дрожи в коленях.       Фушигуро нахмурился, чувствуя, как внутри снова поднимается волна раздражения.       Она скалила зубы, хамила ему, огрызалась, строила из себя крутую сучку в этой своей нелепой юбке, но стоило ему нарушить границы её личного пространства, войти в её зону комфорта — и она рассыпалась, превращалась в дрожащего кролика под взглядом удава.       Эта дихотомия бесила.       «Ты либо бойся и ползай, либо отрасти яйца и стой смирно», — подумал он зло, разглядывая, как кровь окрашивает белую вату.       Он кормит её. Дал крышу над головой. Даже сейчас стоит и вытирает ей сопли и кровь, как заботливая мамочка в грёбаной мелодраме. А она смотрит на него так, будто он сейчас достанет нож и перережет ей глотку прямо над этой раковиной.       — Расслабься, — грубо бросил он, резко отнимая вату от её губы. Кровь остановилась. — Трясёшься, как осиновый лист. Бесит.       Канашита моргнула, глядя на него снизу вверх. В этом ракурсе, с припухшей, влажной от лекарства губой, с размазанной тушью, она выглядела до странности порочно.       — Я не трясусь, — соврала она хрипло. — Просто щиплет.       Фушигуро усмехнулся. Он видел ложь насквозь, но решил не давить, скомкав грязную вату и отправив её в мусорное ведро.       Вытер руки полотенцем, стирая с себя остатки этой странной, напряжённой близости.       Атмосфера в ванной стала какой-то густой, и он даже не до конца понял, как это произошло. Слишком… тактильно. Удушливо.       Он сделал широкий шаг назад, разрывая дистанцию, быстро осматривая её оценивающе-циничным взглядом и прагматично рассудив, что с остальными ссадинами она справится сама.       Ему нужно было дистанцироваться. Выйти на воздух.       — Жить будешь, — резюмировал он равнодушно. — Если шрам останется, скажешь спасибо своей тупости. И алкоголизму.       Рей всё ещё стояла, прижавшись поясницей к раковине, не веря, что экзекуция закончена. Её руки безвольно висели вдоль тела.       — А?.. — она выглядела потерянной, будто выпала из реальности.       Тоджи развернулся и шагнул к двери, возвращая себе личное пространство и возможность дышать не её запахом.       — Жрать иди готовь, — бросил он через плечо, уже выходя в тёмный коридор. — Я голодный как собака.       Он остановился на секунду, глянув в угол ванной.       — И стирку закинь. Корзина полная, белья гора.       Тишина.       Канашита не пошевелилась, продолжая смотреть куда-то в одну точку перед собой, в кафель. Поэтому пришлось её подгонять.       — Шевели булками, чё тупишь?       Он не стал дожидаться ответа, краем глаза заметив, что она наконец отмерла, моргнула и перевела на него осмысленный взгляд.       Тоджи закрыл за собой дверь ванной, отрезая полоску света. Прошёл в гостиную и тяжело рухнул обратно на диван, в темноту. Он посмотрел на свои пальцы. Кончики всё ещё покалывало — странное, фантомное ощущение дрожи её тела.       Проблема. Определённо проблема.       Но решать её на голодный желудок он не собирался.       

──── ✧《✩》✧ ────

      Однако та странная искра, мелькнувшая в душной ванной, погасла так же внезапно, как и возникла, с шипением утонув в холодной воде рассудка. К счастью для Тоджи. И, вероятно, к счастью для Рей, хотя она того и не подозревала.       На следующее утро он ожидал найти её раздавленной. Он был уверен, что после того, как «реальный мир» встретил её ударом по лицу в первой же подворотне, Канашита сломается. Забьётся в угол дивана, натянет одеяло до подбородка и будет скулить, жалея себя и проклиная несправедливость вселенной.       Тоджи уже даже приготовил в голове пару язвительных фраз о том, что «нормальная жизнь» — это не для таких, как они.       Но Рей удивила его.       Она встала. С опухшей губой, с синяками под глазами, которые уже соперничали по темноте с её футболками, она молча собралась, выпила кофе, от которого разило горечью, и ушла.       Снова.       Это упрямство, граничащее с идиотизмом, вызвало у Фушигуро невольное, хотя и весьма скептическое уважение. Она не просто пыталась играть в студентку — она вгрызалась в эту роль с остервенением утопающего, который вдруг увидел впереди берег.       Первая неделя декабря прошла в странном, новом для обоих режиме. Рей пропадала в университете с утра до вечера, возвращаясь домой выжатой, как лимон, но с каким-то мстительным блеском в глазах.       Казалось, она мстила самой себе, нагружая мозг задачами, чтобы там не оставалось места для страха или воспоминаний.       Её присутствие в квартире, поначалу едва заметное, начало обретать вес и форму. Это происходило постепенно, микроскопическими интервенциями, которые Фушигуро замечал не сразу, но которые неумолимо меняли ландшафт его берлоги.       Сначала это были мелочи. Забытая на журнальном столике тетрадь с лекциями, исписанная её мелким, дёрганым почерком. Ручка, закатившаяся под диван.       Потом — полка в ванной.       Раньше, до её появления, там стояла одинокая бритва Тоджи и гель для душа. Теперь этот минимализм был безжалостно разрушен. В шкафчике над раковиной появилась женская косметичка — пухлая, потёртая, набитая какими-то тюбиками и кисточками, которая теперь соседствовала с пеной для бритья и дезодорантом.       На полке в душевой выстроились в ряд разноцветные баночки. Новый шампунь с запахом чего-то цитрусового и горького. Гель для умывания. Какой-то тоник.       Она экономила на еде, на одежде, на транспорте, но с каким-то ослиным упрямством тратила деньги на уход за собой.       — Чтобы не быть уродкой, — буркнула она как-то, перехватив его взгляд, направленный на банку увлажняющего крема для тела, которую он бездумно вертел в руках.       В нижнем шкафчике под раковиной, который Тоджи открывал, только чтобы взять туалетную бумагу, теперь открыто лежала пачка прокладок и упаковка бритвенных станков. Поначалу она прятала их, как контрабанду, засовывая вглубь своих сумок, но теперь, видимо, решила, что стеснение — это роскошь, которую она не может себе позволить.       Квартира переставала быть просто местом ночлега. Она обрастала бытом. Чужим, женским, раздражающим и одновременно странно заземляющим бытом.       Пару раз, возвращаясь с «работы» далеко за полночь, когда нормальные люди уже видят десятый сон, Тоджи заставал её в гостиной.       Она не спала.       Иногда она сидела на полу перед телевизором, сгорбившись, как вопросительный знак, и яростно жала на кнопки геймпада, истребляя монстров на экране с такой злостью, будто это они были виноваты во всех её бедах.       Иногда она просто сидела, уставившись в раскрытый учебник по истории искусств, хотя её глаза были стеклянными и смотрели сквозь страницы.       Рядом, как самый верный спутник, всегда стояла бутылка. Виски, дешёвое вино — неважно. Она пила. Стабильно. Не до беспамятства, но ровно столько, чтобы заглушить шум в голове и вырубиться на пару часов без сновидений.       Фушигуро ничего не говорил. Он проходил мимо, кидал на неё короткий взгляд и шёл в душ.       Главное, чтобы утром на плите стоял завтрак, а в квартире было чисто.       Однажды, проходя мимо её комнаты, дверь в которую была приоткрыта, он увидел, как она стоит на стуле и лепит на стену постер скотчем. На бумаге скалились какие-то патлатые мужики с гитарами, накрашенные сильнее, чем сама хозяйка плакатов.       «Детский сад», — рассудил он про себя, но не стал комментировать.       Пусть клеит. Так точно лучше, чем если бы она пялилась в стену. Это было признаком жизни. Признаком того, что она метит территорию, пытается создать свой кокон внутри его бетонной коробки.       Сам он в эти дни почти не бывал дома. Декабрь — хлебное время для наёмников всех мастей. Люди сходили с ума перед праздниками, долги требовали возврата, а конкуренты устранения. Заказы сыпались мелкие, грязные, но частые. Раздражающая мелочёвка, которая не требовала особого планирования, но отнимала время.       Зато кошелёк не пустовал.       И вот тут Тоджи поймал себя на ещё одной странности.       Наличие в доме иждивенки, хотя он предпочитал называть её домработницей, чтобы звучало более статусно, заставило его чуть иначе смотреть на деньги.       Раньше он мог спустить всё заработанное за пару дней на ставки или на баб, зная, что в холодильнике всё равно пусто, а пожрать можно и в забегаловке. Продуктами полноценно закупался нечасто. Теперь, проходя мимо супермаркета, он ловил себя на мысли: «А есть ли дома мясо?». Или рис.       Или те дурацкие йогурты, которые она теперь ела по утрам.       Он и до этого приносил еду для её готовки, чисто автоматически, будто экспериментируя. Ты даёшь механизму ресурс и наблюдаешь, что из этого будет создано. Теперь же он действительно задумывался.       Она никогда ничего не просила. Ни йены сверх того, что он давал ей раз в неделю. Ни шмоток, ни подарков, ни вкусняшек. Гордая. Но её молчаливое присутствие, звук воды в душе, запах еды по вечерам — всё это работало как невидимый поводок, заставляя его быть… чуть более ответственным?       Это слово вызывало у него кислую гримасу. Ответственность — это для идиотов. У него просто был бизнес-проект. Инвестиция.       Так он себе это объяснял. Ставка, которая однажды выстрелит. Лишь бы, правда, не из пистолета.       Суббота выдалась паршивой. Фушигуро промотался полдня под ледяным дождём, выбивая информацию из одного несговорчивого букмекера, и вернулся домой с единственным желанием — упасть на диван, включить какой-нибудь тупой боевик и забыться.       Он открыл дверь своим ключом и сразу понял: план с «поваляться в тишине» накрылся медным тазом.       Квартиру заполняли тяжёлые, тягучие гитарные риффы. Музыка долбила так, что басы отдавались в полу.       Что-то агрессивное, надрывное, явно из того репертуара, который сейчас крутили по радио для всех «не таких как все» подростков. Кажется, The Gazette? Звучало смутно знакомо. Голос солиста то срывался на визг, то уходил в утробный рык.       В воздухе висел плотный, сизый туман табачного дыма.       Тоджи поморщился, скидывая мокрые ботинки.       Он прошёл в гостиную.       Диван был оккупирован. Захвачен. Аннексирован.       Канашита сидела, поджав под себя ноги, в центре настоящего хаоса. Вокруг неё, как крепостные стены, громоздились стопки книг, раскрытые тетради, карандаши и маркеры.       Сама она утопала в растянутой серой футболке и чёрных леггинсах. В зубах дымилась сигарета. Пепельница, уже полная окурков, балансировала на подлокотнике дивана с опасной небрежностью.       Рей что-то яростно чёркала в блокноте, кивая головой в такт музыке.       Тоджи остановился в проёме, стягивая с себя промокшую насквозь куртку.       — Я смотрю, у нас тут рок-концерт? — громко произнёс он, перекрывая вопли вокалиста.       Девушка вздрогнула, резко обернувшись. Пепел с сигареты упал на страницы учебника, и она тут же судорожно смахнула его рукой. Взгляд был расфокусированным, растерянным, будто её выдернули из транса.       Увидев его, она тут же потянулась к телефону, валявшемуся рядом, и вырубила музыку.       Тишина отозвалась в ушах противным звоном.       — Ой… — она вытащила сигарету изо рта, затушив её в переполненной пепельнице. — Ты рано. Я не слышала.       — Заметил, — фыркнул Фушигуро, снимая ботинки и проходя в комнату. — Ещё немного, и соседи вызвали бы экзорцистов.       — Не так уж и громко, — она поспешно убрала волосы с лица, заправив непослушную прядь за ухо, пытаясь придать себе более-менее приличный вид. — Там… ужин готов. Тонкацу с рисом. И салат. Можешь поесть, всё на плите.       Тоджи кивнул, не удостоив её ответом, и прошёл мимо дивана к кухонному островку. Запах жареной свинины и риса действительно был чертовски приятным. Он действовал умиротворяюще, немного гася раздражение от громкой музыки.       Он включил газ под сковородкой, разогревая еду. Пока масло шкварчало, он наблюдал за ней. Рей снова уткнулась в свои записи. Теперь, без музыки, в тишине, было слышно, как скрипит её ручка по бумаге.       Взгляд невольно метнулся к хрупким запястьям, на которых, к его собственному спокойствию, не было свежих порезов — лишь старые зажившие, уже светлеющие полосы. Себя не кромсала. Довольно стабильно. Во всяком случае, пока что.       Она писала быстро, нервно, то и дело зачёркивая написанное и начиная заново. Её брови были сведены к переносице в глубоком сосредоточении. Она выглядела так, будто решала судьбу человечества, а не делала домашку.       Фушигуро положил себе гору риса, водрузил сверху золотистый кусок отбивной, щедро полил всё это соусом и сел за кухонную стойку на высокий барный стул.       С этого места ему открывался отличный обзор на гостиную. И на неё. Он ел молча, методично, чувствуя, как тепло еды растекается по телу, прогоняя холод улицы.       — Ты заняла весь диван, — заметил он с набитым ртом, указывая палочками на баррикады из книг. — Где мне сидеть?       Девушка подняла голову, на секунду отвлекаясь от тетради.       — Прости. Я сейчас… — она окинула взглядом завал с озадаченным выражением. — Я скоро закончу и всё уберу. Мне просто нужно разложить всё это, чтобы видеть общую картину. Места мало.       — Стол купи себе, — буркнул он, отправляя в рот кусок мяса. — Письменный. Вместо этих своих кремов.       — Угу, — рассеянно отозвалась она, снова утыкаясь в текст. — Обязательно.       Тоджи продолжил есть, но краем глаза вдруг начал замечать странное. Сначала он был уверен, что ему показалось.       Рей больше не писала. Она сидела, грызя кончик ручки, и… смотрела на него. Не открыто. Исподлобья. Она бросала на него короткие, быстрые взгляды, а затем тут же отводила глаза в тетрадь, делая вид, что читает.       Через минуту — снова взгляд. Оценивающий. Изучающий. И какой-то странно… жадный? Она напоминала ребёнка, который стоит перед витриной кондитерской, хочет попросить конфету, но боится, что взрослый наорёт.       Или собаку, которая ждёт, упадёт ли кусок со стола.       Фушигуро медленно прожевал рис, чувствуя, как это начинает его забавлять. Он сделал глоток воды, поставил стакан на столешницу и резко повернулся к ней всем корпусом. Рей не успела отвести взгляд, комично замерев с широко раскрытыми глазами и карандашом у рта. Попалась.       — Чё ты меня гипнотизируешь? — спросил он прямо, насмешливо прищурившись. — Залипла? Контролируй себя, мелкая.       Рей вздрогнула, пойманная с поличным. Румянец предательски пополз по её шее вверх.       Она тут же отложила ручку и откинулась на спинку дивана, устало потирая виски пальцами.       — Нет, — выдохнула она чуть взволнованно, не желая комментировать его излишнюю самоуверенность. — Просто…       Она замолчала, подбирая слова.       — Что «просто»? — подгонял он.       — Меня завалили, — пожаловалась она вдруг, и в голосе прозвучало искреннее отчаяние. — В университете. Я пропустила кучу времени, и теперь они требуют сдать все долги до Рождества. Иначе не допустят до сессии. У меня живопись, рисунок, композиция… Я ничего не успеваю.       Тоджи коротко усмехнулся, возвращаясь к еде.       — Ну так рисуй. Руки есть, глаза есть. В чём проблема?       — Проблема в заданиях, — Канашита вздохнула, глядя в потолок. — Мне нужно сдать этюды. Натура. Форма. Свет и тень.       Он пожал плечами. Его познания в искусстве ограничивались тем, что он знал: картины стоят дорого, и их можно выгодно украсть. А ещё на них обычно нарисованы либо голые бабы, либо фрукты.       — Нарисуй яблоко, — предложил он гениальное в своей простоте решение. — Купи в магазине, положи на стол и рисуй.       Рей посмотрела на него с крайней степенью осуждения, но затем в её взгляде смешались скепсис и странная, пульсирующая надежда. Она снова прошлась взглядом по его фигуре. Медленно. От широких плеч, обтянутых чёрной футболкой, по мощным рукам, к пальцам, сжимающим палочки. Задержалась на крупной шее. Впервые за всё время она рассматривала его не как угрозу, не как хозяина квартиры и даже не как мужчину.       Она смотрела на него как на… объект. Как на сложную конструкцию из мышц, костей и кожи.       — Яблоко не пойдёт, — сказала Канашита тихо, нехотя. — У меня задание по анатомии. Пластическая анатомия и наброски фигуры. Мне нужно нарисовать человека. С натуры.       Тоджи замер с палочками у рта.       — Ну так рисуй одногруппников, — он всё ещё не понимал, к чему этот цирк. — В универе же найдутся натурщики.       — Натурщики стоят денег, если нанимать их отдельно, — пояснила она терпеливо, как для умственно отсталого. — А на парах я не успеваю. А мне нужно сдать десять листов набросков к понедельнику. Десять, Тоджи. Я не могу рисовать себя в зеркале, это не то. Мне нужна мужская натура.       Повисла пауза.       Тоджи медленно опустил палочки в тарелку. Смутное подозрение начало навязчиво пульсировать в голове.       Вся эта суета, взгляды, тяжёлые вздохи.       Он повернулся к ней, склонив голову набок, и в его глазах заплясали опасные огоньки.       — И? — спросил он. — К чему ты это?       Рей замялась. Она явно боролась с собой. Страх получить отказ, или при более плохом раскладе — подзатыльник, — боролся с паникой перед отчислением.       Но обезумевшим студентам перед сессией всё по плечу.       Она выпрямилась, вцепившись пальцами в край дивана, набрала в грудь воздуха, как если бы собиралась со всей дури прыгнуть в холодную воду, и выпалила, глядя ему прямо в глаза:       — Ты не мог бы мне попозировать?       В комнате вдруг стало очень тихо.       Тоджи моргнул. Один раз. Второй.       — Чё?       Его лицо вытянулось, брови поползли вверх.