Живые и мёртвые

      Жара стояла такая, что воздух в комнате казался густым, тяжёлым, ощутимо заполняющим лёгкие. Он пах масляной краской, разбавителем и пылью, танцующей в столбах солнечного света. Рей сидела на низком табурете, поджав одну ногу под себя, и щурилась, оценивая игру света на листве за окном.       Мир казался ярким. Ослепительно, невыносимо ярким, каким он бывает только в двадцать лет, когда всё самое страшное на данный момент — это проваленный зачёт.       Комната Мико. Такая знакомая и родная. Творческий хаос они с ней здесь возвели в абсолют: мольберты, заляпанные акрилом, холсты, прислонённые к стенам, горы скетчбуков на подоконнике и чашки с недопитым чаем, которые, казалось, размножались почкованием. Но в этом беспорядке было столько жизни, столько тепла, что Канашита чувствовала себя тут более дома, чем где-либо ещё.       Она макнула кисть в охру, смешивая её с капелькой травяной зелёной. За окном шумело лето. Ветер шевелил кроны деревьев, и листва переливалась на солнце, вспыхивая то золотом, то изумрудом. Рей пыталась поймать именно этот момент — когда свет проходит сквозь лист, делая его полупрозрачным, живым.       Она ощущала... спокойствие. Это было забытое, почти чужеродное чувство абсолютной, ватной безопасности. Никакой тревоги, сжимающей грудную клетку. Никакого подсознательного ожидания плохого. Только запах краски, жужжание шмеля за стеклом и уверенность в том, что впереди целая вечность.       Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в комнату влетел ураган. Рей дёрнулась, мазнув кистью чуть резче, чем планировала, и обернулась.       Мико стояла на пороге, тяжело дыша; её рыжие кудри растрепались, а лицо раскраснелось от жары и возмущения. Она выглядела так, словно вот-вот заплачет или кого-нибудь ударит. Рюкзак полетел на кровать, ударившись о матрас.       — Ты... — выдохнула Аоки и тут же вздохнула, подавляя в себе желание перейти на крик. — Ты почему мне не сказала?       Канашита моргнула, медленно возвращаясь из своего медитативного состояния в реальность. Она отложила палитру на столик и вытерла руки тряпкой, испачканной в пигментах.       — Что с тобой? — спросила она, нахмурившись.       — Мама сказала, — Мико шагнула вглубь комнаты, сжимая руки в кулаки. — Она сказала, что ты ищешь квартиру. Что ты планируешь съезжать.       Повисло тяжёлое молчание, которое ни одна не решилась нарушить. Подруга устремила вопросительный взгляд на Рей, ожидая объяснений.       Канашита вздохнула, чувствуя, как спокойствие начинает давать трещины. Она планировала этот разговор позже. Мягче.       — А, это... — она встала, отряхивая джинсовые шорты и отводя взгляд в сторону, подыскивая слова. — Мико, я хотела рассказать, просто ждала подходящего момента.       — Подходящего момента? — возмущённо переспросила подруга. В её глазах плескалась детская и жгучая обида. — Рей, мы же договаривались! Мы поступили вместе, мы живём вместе... Что не так? Чем тебе у нас плохо? Мама тебя чем-то обидела? Я?       Разумеется, она подумала именно на это. Считать себя неблагодарной сукой Рей не нравилось, но именно так она себя сразу почувствовала. Свои мотивы точно стоило объяснить. Она подошла к Аоки, желая успокоить, протянув к ней руку, но та лишь дёрнула плечом, отстраняясь.       — Эй, ну ты чего, — осторожно сказала Канашита, всё же беря её за руку. Ладонь Мико была горячей и влажной. — Мне всё нравится. Правда. Твоя мама — святая женщина, а ты — лучшая подруга, о которой можно мечтать. Но я не могу сидеть у вас на шее вечно.       — Ты не на шее! — громко воскликнула Мико, срывая голос, и Рей чуть поморщилась, понимая, что, если не успокоить её, скоро начнутся слёзы. — Ты член семьи!       — Я приживалка, Мико, — твёрдо возразила Канашита, глядя ей прямо в глаза. — Давай называть вещи своими именами. Я живу у вас уже очень давно. Ем вашу еду, сплю в твоей комнате. Я благодарна, безумно благодарна, но мне нужно вставать на ноги. — Её лицо стало задумчивее, и она отвела взгляд, разглядывая разные постеры на стене. — Я взрослая. Я должна справляться сама.       Мико закусила губу, глядя на неё с выражением растерянного щенка. Она понимала логику, но сердце отказывалось принимать перемены.       — Но как? — спросила она тихо, пытаясь успокоиться. Гнев закономерно сменился тревогой. — На что ты будешь жить? Стипендии едва хватает на проезд. Аренда стоит бешеных денег. Ты бросишь универ?       Рей усмехнулась, чувствуя странную, безрассудную уверенность.       — Не брошу. Я нашла работу.       — Какую работу? — подозрительно прищурилась Аоки. — Официанткой? Ты сдохнешь совмещать это с парами.       — Танцовщицей, — просто сказала Канашита. — В клубе. В «Black Rose».       Глаза Мико расширились так, что стали похожи на два блюдца.       — Ты шутишь, — прошептала она. — Рей... это же стриптиз-клуб. Или что-то вроде того.       Рей приложила палец к губам, делая вид, что задумалась, а затем спросила с хитрой полуулыбкой:       — И что? Осуждаешь такой вид деятельности?       Она знала, что не осуждает. Подруга была довольно открытых взглядов.       — Не осуждаю, а переживаю, дура! Это может быть опасно! — возразила Мико, тыкая пальцем в ключицу подруги.       — Ой, не начинай, — Рей расслабленно махнула рукой, возвращаясь к мольберту, чтобы закрыть тюбики с краской. — Я узнавала. Там всё строго. Охрана, правила. Никакого интима, только танцы. И платят, Мико... — она обернулась и одарила подругу предвкушающей улыбкой. В глазах горел азарт. — Платят столько, что я ни от кого не буду зависеть. И смогу полностью содержать себя.       — Это опасно, — упрямо повторила Мико. — Ты не знаешь, что там за люди. Канашита фыркнула, вытирая пальцы полотенцем.       — Это не опаснее, чем жить с моим отчимом и матерью, поверь мне. Я умею за себя постоять. А деньги хорошие. Я смогу... смогу быть свободной. Понимаешь?       Аоки смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Ей явно хотелось возразить, привести в пример трагичные случаи с танцовщицами, но, как назло, ничего не приходило на ум именно сейчас. Потом вздохнула и села на кровать, сгребая в охапку плюшевого медведя, нервно оттягивая его лапы в стороны, будто в попытке оторвать.       — Тебе не нужны эти деньги, — сказала она вкрадчиво. — Ты же знаешь. Отец... он снова прислал перевод. Большой.       Рей замерла. Она прекрасно знала историю семьи Аоки. Мать Мико, свободная и эксцентричная женщина, закрутила курортный роман с каким-то итальянцем. Роман закончился беременностью, итальянец уехал на родину, к законной жене и бизнесу. Но, в отличие от большинства подобных историй, этот оказался совестливым. Или просто богатым настолько, что прикрыть чувство вины было важнее, чем считать убытки. Узнав о дочери, он начал отправлять деньги. Регулярно. Довольно щедро. Иногда даже звонил на праздники.       — Он чувствует вину, — продолжила Мико, теребя уже ухо медведя. — Пытается откупиться, Рей. Этих денег хватит на нас двоих. Мама не против, ты же знаешь. Она любит тебя. Тебе не нужно идти в этот клуб. Не нужно... продавать себя.       Слова «продавать себя» резанули слух, хотя Аоки, конечно, не вкладывала в них грязь. Но Канашита почувствовала укол раздражения.       — Я не продаю себя, я продаю своё умение двигаться, — жёстко поправила она. — И я не хочу жить на деньги твоего отца.       Она подошла к окну, оперевшись спиной о подоконник и глядя на залитую солнцем улицу. — Мико, послушай... Мне некомфортно. Я чувствую себя обязанной. Каждый раз, когда твоя мама покупает продукты на всех, каждый раз, когда вы дарите мне подарки... — Рей проводила отстранённым взглядом бегущего по подоконнику жука. — Я как пиявка. Не могу так вечно. Не хочу быть «бедной подружкой», которую приютили из жалости.       — Это не жалость! — возмутилась Мико, вскакивая с кровати. — Мы подруги! Я помогала тебе не в долг! Ничего возвращать не надо, дура ты такая!       — Я знаю, — Канашита обернулась и улыбнулась ей — мягко, но с оттенком грусти. — Знаю. И я благодарна. Но дальше я сама. Я должна доказать себе, что могу.       Аоки смотрела на неё несколько секунд, потом покачала головой, и на её губах появилась слабая, смиренная улыбка. Спорить с подругой, если она зациклилась на каком-то своём убеждении, было бессмысленно.       — Ты такая упрямая. Просто бесишь. Совсем не умеешь принимать помощь.       — Есть такое, — довольно усмехнулась Рей, принимая это как комплимент, и пожала плечами. — Зато танцевать научусь. В копилку для умений творческого человека. Буду рисовать эскизы днём, а ночью — крутиться на пилоне. Романтика?       — Ага, романтика, — буркнула Мико, но злость уже ушла. — Шею не сверни на каблуках. Она плюхнулась обратно на кровать, раскинув руки в стороны.       — Ладно, самостоятельная женщина. Раз уж ты решила разрушить нашу идиллию... — Аоки бросила взгляд на часы. — Может, выберемся в супермаркет? Купим чего-нибудь вредного, чипсов, газировки. Засядем смотреть сериал. Выберем что-то.       Рей медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает. Мико приняла это. Она не ушла, хлопнув дверью. Серьёзного скандала не случилось.       — Отличная идея, — кивнула Канашита. — Только мне надо переодеться. А то я вся в краске. Она начала собираться, высматривая среди кучи барахла сменную одежду. Заприметив телефон на ворохе одежды, Рей наклонилась за ним.       — Кстати, возьмём те, с паприкой, — начала она говорить, выпрямляясь. — И молочный коктейль, я давно...       Она поднялась, и мир внезапно накренился.       Картинка перед глазами дрогнула, как изображение в старом телевизоре. Солнечный свет, заливающий комнату, вдруг стал тускнеть, выцветать, приобретая грязный, сепийный оттенок.       Звук голоса Мико растянулся, превращаясь в низкий, тягучий гул.       Рей моргнула, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       «Давление упало», — мелькнула паническая мысль.       В глазах потемнело. Тьма сгущалась по краям зрения, сужая обзор до крошечной точки. Она попыталась ухватиться за мольберт, но пальцы беспомощно прошлись по воздуху.             — Мико? — позвала она, но собственного голоса не услышала.       Она зажмурилась, пытаясь вернуть контроль, пытаясь заставить мир перестать вращаться. Нужно просто вдохнуть.       Она открыла глаза.       Солнца не было. Не было запаха краски и пыли. Не было Мико.       В нос ударил резкий, тошнотворный запах — смесь сырости, старой плесени и чего-то густого, металлического. Железа. Меди. Крови.       Над головой был не белый потолок комнаты подруги, а серый бетон с разводами протечек и свисающими лохмотьями штукатурки. Где-то капала вода.       Кап. Кап. Кап.       Звук бил по оголённым нервам, как молот, эхом отдаваясь в пустоте черепа, усиливая пульсирующую боль в висках. Рей попыталась пошевелиться и тут же взвыла бы, если бы горло не было сдавлено спазмом. Боль пронзила всё тело — острая, ноющая боль в конечностях. Её руки и ноги были связаны. Снова. Верёвка впивалась в кожу, оставляя ожоги.       «Нет, — подумала она, и ужас ледяной волной прокатился по позвоночнику. — Нет, нет, пожалуйста, только не это».       Она повернула голову. Затёкшая шея тут же отозвалась болью. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал Хироси. Но это был не наглый, пьяный клиент из клуба. И не пугающий мужчина, который пытался её изнасиловать. Это был кусок мяса.       Его глаза были широко распахнуты и смотрели прямо на неё — стеклянные, мутные, полные застывшего навечно удивления. Рот приоткрыт в безмолвном крике.       Но страшнее всего было горло. Раскрыто, как жуткая, неестественная пасть. Края раны были неровными, белесыми, а из глубины всё ещё сочилась густая, тёмная жижа, пропитывая ворсинки старого, грязного ковра.       Лужа крови под его головой стремительно становилась огромной, она подступала к лицу Рей, касаясь её щеки липкой теплотой. Канашита почувствовала, как желудок скручивается в узел. Она хотела закричать, отползти, но тело не слушалось. Она была парализована кошмаром.       Медленно, с трудом подняла взгляд выше.              Над телом Хироси стоял он. Тоджи.       В реальности он был её спасителем. Своеобразным, жестоким, но спасителем. Он разрезал путы, дал ей уйти. Но здесь, в этом искажённом царстве подсознания, всё было иначе.       Он выглядел огромным, неестественно высоким, его фигура заслоняла собой тот скудный свет, что пробивался сквозь щели в запахнутых шторами окнах. С ножа в его руке медленно капала кровь. Прямо на мертвеца.       Тоджи смотрел на неё. В его синих глазах не было ни ленивого спокойствия, к которому она привыкла за время проживания с ним, ни даже раздражения. Там была абсолютная, космическая пустота. Бездна, в которой не было места ни жалости, ни человечности.       — Тоджи... — прохрипела она, пытаясь воззвать к тому образу, который знала в реальности. — Ты же... ты отпустил меня.       Он склонил голову набок, разглядывая её, как насекомое под микроскопом. Губы дрогнули в холодной и мёртвой усмешке.       — Отпустил? — его голос звучал отовсюду сразу, низкий, вибрирующий, заполняющий слух. — Ошибки надо исправлять, Рей.       Он сделал шаг к ней. Подошва его ботинка звучно хлюпнула в крови Хироси.       — Нет... не надо... — она задёргалась в путах, сдирая кожу на запястьях до мяса, но верёвки держали намертво.       Фушигуро опустился перед ней на одно колено. Протянул руку и коснулся её щеки тёплыми от чужой крови костяшками. Он провёл большим пальцем по её скуле, оставляя багровый след, будто помечая территорию.       — Ты слишком много видела, — сказал он почти ласково. — Слишком много знаешь.       Он перехватил нож удобнее. Лезвие блеснуло в полумраке.       — Ничего личного, малявка.       Рей закричала, но крик застыл в лёгких, когда он резким, отточенным движением полоснул её по шее.       Боль была невыносимой, ослепляющей. До одури горячей. Канашита явственно почувствовала, как кожа расходится под лезвием, как лопаются сосуды, как горячий поток хлещет наружу, заливая ключицы, грудь, впитываясь в одежду.       Воздух со свистом выходил через разрез, смешиваясь с кровью. Она пыталась вдохнуть, но вместо кислорода в лёгкие попадала тёплая жидкость. Она захлёбывалась собственной кровью.       Пыталась поднять связанные руки, чтобы зажать рану, чтобы удержать жизнь, вытекающую из неё, но пальцы лишь беспомощно скользили по мокрой коже.       Тоджи не ушёл. Он смотрел. Он наблюдал за тем, как жизнь покидает её глаза, с тем же скучающим выражением лица, с каким смотрел телевизор по вечерам. Его лицо было забрызгано её кровью — мелкая красная крапинка на высокой скуле, на шраме у губы.       Мир начал сереть, сужаться. Холод разливался по конечностям, вытесняя боль...       — А-а-а!       Рей вскочила на кровати, захлёбываясь криком. Она резко села, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что казалось, сейчас просто сломает их.       Её руки судорожно метнулись к горлу. Пальцы впились в кожу, ища разрез, ища кровь, ища смерть. Там было сухо. Кожа была целой. Но фантомная боль была настолько реальной, что Рей всё ещё ощущала, как плоть расходится надвое, как горячая липкая жидкость течёт по шее.       Она сидела в темноте комнаты, в его квартире, дрожа всем телом, покрытая холодным потом. Пижама противно прилипла к спине.       — Это сон... это сон... — шептала она, раскачиваясь вперёд-назад, сжимая горло так сильно, что становилось трудно дышать. — Я жива. Я жива.       Кошмар отступал неохотно, цепляясь липкими пальцами за сознание, но реальность уже настойчиво стучалась в виски пульсирующей головной болью.       Рей сидела на кровати, невидящим взглядом уставившись на дверь своей комнаты. Дыхание всё ещё было рваным, в горле першило от крика, но разум начал подкидывать практичные, приземлённые вопросы. Если Тоджи дома, она его наверняка разбудила. И если он сейчас ворвётся сюда, злой и невыспавшийся, чтобы устроить ей разнос за ночные вопли, это будет финальным аккордом в симфонии её сегодняшнего безумия.       Ей нужно было выпить. Срочно. Не воды, не чая с ромашкой, а чего-то, что способно выжечь этот привкус железа во рту и заставить руки перестать трястись.       Она спустила ноги на пол. Колени подогнулись при попытке встать, словно были сделаны из ваты. Сердце в груди сжималось болезненно, пропуская удары, и Рей зло подумала, как же это было бы тупо и жалко — сдохнуть от инфаркта в двадцать три просто из-за того, что мозгу захотелось показать ей снафф-фильм с её участием.       Опираясь рукой о стену, она добралась до двери и толкнула её.              В коридоре горел свет. Канашита замерла, щурясь от внезапной яркости, и увидела Тоджи. Он стоял в прихожей, прислонившись плечом к стене, и стягивал ботинки. Он был одет в уличную одежду — чёрные джинсы, обтягивающая футболка, куртка, повешенная на вешалку. Только что вернулся.       Фушигуро не выглядел ни уставшим, ни сонным. Казалось, он просто выходил на прогулку, хотя время близилось к трём часам ночи.       Услышав скрип двери, он поднял голову. Его тяжёлый взгляд мгновенно прошёлся по ней, изучая её взлохмаченное состояние и лицо, скривившееся в ужасе при виде него.       — Проснулась, — прокомментировал он, хватая газету с тумбочки.       Он слышал. Конечно, он слышал. Пока возился с замком, пока снимал куртку, она, должно быть, орала так, что звенели стёкла. Но в его голосе не было раздражения, что немного успокаивало.       Рей ничего не ответила. У неё не было сил на светские беседы или оправдания. Она молча прошла мимо него, стараясь не касаться его даже взглядом, и направилась прямиком на кухню. В голове билась только одна мысль: виски.       К счастью, Тоджи не стал её останавливать, но она слышала, как он прошёл следом.       На кухне Канашита, не включая свет и довольствуясь лишь отсветами уличных фонарей, рванула на себя дверцу шкафчика. Схватив припрятанную там бутылку и стакан, она поспешила ретироваться в гостиную. Ей был необходим шум, чтобы заглушить яркие образы в голове.       Она рухнула на диван, поджала под себя ноги и схватила пульт, включая телевизор. Экран вспыхнул голубоватым оттенком, озаряя комнату призрачным светом. Какой-то ночной телемагазин, реклама ножей — иронично, чёрт возьми, — но ей было плевать. Главное, чтобы кто-то говорил.       Краем глаза она замечала движение. Тоджи зашёл на кухню. Открыл холодильник, и полоска жёлтого света выхватила его мощную фигуру из полумрака. Он рылся на полках с такой деловитостью, будто решал не что пожрать посреди ночи, а на кого поставить на своих скачках. Звякнула крышка кастрюли.       Рей откупорила бутылку и плеснула янтарную жидкость в стакан, не заботясь о дозировке, и тут же сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло, заставив закашляться, но это было именно то, что нужно. Реальная боль, хотя бы такая, перебивала фантомную. Тепло разлилось по пищеводу, обманчиво согревая изнутри.       Фушигуро тем временем выудил кастрюлю с рагу, которое она готовила вчера вечером. Щёлкнула ручка плиты, зашипел газ. Запах мяса и специй начал наполнять квартиру. Бытовая, почти уютная картина, если не знать, что первый из присутствующих, вернулся домой, вероятно, кого-то убив, а вторая едет крышей как раз из-за этого факта.       Через несколько минут Тоджи вошёл в гостиную. В одной руке у него была глубокая тарелка, от которой шёл пар, в другой — пара палочек. Он плюхнулся на другой конец дивана, устремив взгляд в телевизор, оценивая, насколько интересную хрень там показывают.       Рей инстинктивно отодвинулась. Ей нужно было, чтобы он был как можно дальше, потому что его близость сейчас вызывала абсолютно противоречивую смесь безопасности и панического ужаса.       Тоджи заметил это движение. Он замер на секунду, только воткнув палочки в еду, и скосил на неё взгляд.       Ему это не понравилось.       Совсем недавно она сидела перед ним с карандашом, жадно ловя каждое движение его мышц, была не против, чтобы он разделся. Тогда дистанции почти не было. И после того, как он видел, что она вернулась к танцам, даже не особо закрывшись от него после того, как он стал случайным свидетелем её оживления, он думал… что? Что лёд тронулся?       Пожалуй, если эта формулировка подходила к их ситуации.       А теперь она шарахается от него, как от прокажённого.       — Ну и чего ты орала? — спросил он, отправляя в рот кусок моркови. Вопрос прозвучал как бы между делом.       Он знал ответ. Кошмары. Очевидно. Но у неё их давно не было, по крайней мере таких, от которых она срывала голос. Или же они не пересекались по графикам настолько, что он не обращал внимание.       Рей глотнула ещё виски, поморщилась и откинулась на спинку дивана, уставившись в потолок, где плясали тени от телевизора.       — Просто плохой сон, — устало бросила она. Язык уже чуть заплетался, но это было даже приятно.       Фушигуро шумно выдохнул, показывая, что она могла бы придумать что-то и интереснее для обоснования своих воплей. Ответ был предсказуем, скучен. Обычно ему было плевать на содержимое её головы, пока это не мешало ему жить, но сегодня... Сегодня вдруг стало любопытно, в какую именно кашу превратились её мозги.       — И что снилось? — спросил он, поворачиваясь к ней всем корпусом.       Канашита удивлённо моргнула и перевела на него взгляд. Он никогда не спрашивал подробностей. Никогда.       — Тебе правда интересно? — она криво усмехнулась, болтая остатками жидкости в стакане.       — Делать нехер, — пожал плечами Тоджи. — Развлекай.       — Мне снилось, как ты перерезал мне горло, — легко ответила она, нарочито непринуждённо.       На мгновение после сказанного был слышен только хохот ведущих из телевизора, и Рей флегматично подумала, что, наверное, это и правда звучит смешно.       Фушигуро нахмурился. Он смотрел на неё, пытаясь уловить ложь или попытку манипуляции, но видел только страх, который она пыталась замаскировать напускным безразличием, и мелкую дрожь в пальцах, сжимающих стакан.       — Крыша у тебя совсем поехала, — наконец сказал он с усмешкой, хотя услышанное, как ни странно, смешным ему не показалось. — Я, конечно, не святой, но ножом тебе не угрожал уже... давненько.       — Давненько, — эхом повторила Рей и закатила глаза. — Какое облегчение. Спасибо, утешил. Она потянулась к бутылке, стоявшей на столике, и щедро наполнила почти опустевший стакан. Руки всё ещё плохо слушались.       Тоджи проследил за её движениями. Ему не нравилось, как быстро она пытается накидаться. Сегодня не нравилось.       — Эй, — окликнул он её, когда она поднесла стакан к губам. — Полегче. Блевать будешь — сама убирать станешь.       — Мне плевать, — огрызнулась Канашита, делая глоток. — У меня выходной. Имею право.       Она чувствовала, как алкоголь начинает действовать. Напряжение, сковывавшее мышцы, понемногу отпускало, превращая тело в мягкую, податливую субстанцию. Страх притуплялся, уступая место странной, злой браваде.       Она глубоко вздохнула, пытаясь натянуть на лицо маску отстранённости, но выходило плохо. Вдруг захотелось компании. Даже такой. Даже компании человека, который десять минут назад в её голове вскрыл её, как консервную банку.       — Будешь? — она кивнула на бутылку, протягивая её ему.       Глупо. Очень глупо. Пьяный мужчина в доме — это всегда риск. Пьяный Тоджи Фушигуро — это риск, умноженный на бесконечность. Но она никогда не видела его пьяным. Даже когда приходил Шиу, Тоджи не составлял им компанию, отдав свой стакан ей. Это казалось странным.       Фушигуро посмотрел на виски так, словно ему предложили сожрать лимон.       — Убери, — поморщился он. — Мне невкусно это пойло.       — Аристократ нашёлся, — фыркнула Рей. — Почему ты не пьёшь? — она чуть наклонилась к нему, заглядывая в его лицо. — Я серьёзно. Никогда не видела тебя под градусом. Боишься контроль потерять?       Мысли уже успокаивались, цепляясь за этот бытовой диалог. Обсуждать алкогольные предпочтения было безопаснее, чем обсуждать перерезанные глотки.       Тоджи доел рагу, с лязгом поставил пустую тарелку на журнальный столик и откинулся назад, закинув руку на спинку дивана, совсем рядом с её головой, но не касаясь.       — У меня слишком хороший метаболизм, — коротко ответил он. — Меня не берёт.              Он не стал вдаваться в подробности. Объяснять ей, что его тело, отточенное Небесным Проклятием, перерабатывает токсины быстрее, чем они успевают ударить в голову, было бы слишком долго и сложно. Да и зачем ей знать природу его силы? Меньше знает — крепче спит. Хотя, судя по всему, спит она и так хреново.       — Метаболизм... — протянула Канашита, скептически поднимая бровь. — Звучишь как душный и скучный дед. «Ой, мне невкусно, ой, у меня метаболизм, ой, я такой правильный».       Она старалась звучать пренебрежительно. Ей необходимо было обесценить его. Сделать его обычным, скучным, ворчливым соседом, а не монстром из кошмара. Ей нужно было перебить тот образ. Ведь если он ворчливый дед, значит, он не убийца.       — Я не старый, — спокойно ответил Тоджи, глядя на экран телевизора. — Я опытный.       — Скучный ты, — резюмировала Рей, закатывая глаза. — Просто невыносимо скучный.       Фушигуро снова перевёл на неё взгляд. Он видел всю эту её игру. Видел, как она пытается собрать себя в кучу, как пытается храбриться. Жалкое зрелище, вызывающее, однако, даже что-то отдалённо похожее на уважение. Или, скорее, на интерес.       — Слушай сюда, — он вдруг стал серьёзным, всматриваясь в её лицо, на котором застыло напускное выражение «мне на всё похер». — Если будешь тащить мертвеца в свои мысли, рано или поздно ляжешь рядом с ним.       Рей замерла со стаканом у рта. Она медленно повернула голову и зло прищурилась.       — Философ хренов, — проворчала она.       Канашита не стала отвечать на это, лишь отметила, что он странно вовлечён в разговоры с ней в последнее время. И не могла точно сказать, нравится ли ей это, ведь вот к чему они пришли — он пытался лезть к ней в голову. А ползать в чужие головы ей и самой, вообще-то, нравилось.       Она болтала виски в стакане, наблюдая за янтарными водоворотами. Затем опёрлась локтем о спинку дивана рядом с его рукой, подперев щёку кулаком, и посмотрела на него в упор. Пьяная смелость требовала выхода.       — А тебе... снятся кошмары?              Тоджи промолчал, бросив быстрый взгляд на её руку и в который раз отмечая, как легко стирается дистанция, когда она под градусом. Его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска.       Снятся ли ему кошмары?       О, у него был целый архив кошмаров. Яма с проклятиями, куда его швыряли ребёнком. Лица тех, кого он убил. Презрение клана. Но всё это было... заперто. Забетонировано. Он давно научился не смотреть в ту сторону. Прошлое мертво. Есть только настоящее, где он сильный, где он решает, кто живёт, а кто умирает.       Рей видела, что он завис. Его взгляд на секунду остекленел, устремившись в одну точку, но тут же прояснился.       — Кошмары — это просто отрыжка мозга, — сказал он наконец с искренним пренебрежением. — Плод воображения. Они не имеют права влиять на настоящее. Проснулся — забыл.       Девушка усмехнулась, находя забавной такую странную метафору.       — Тебе легко говорить, — горько заметила она. — Ты же сам — кошмар для других. Палач. Тебе никто не угрожает. Ты всегда сверху.       Он смотрел на неё изучающе. Она видела только верхушку айсберга. Видела наёмника, убийцу, силу. Она не видела того ребёнка, который не имел ни капли проклятой энергии в мире, где это считалось главным грехом. Она не знала, каково это — отбиваться от тварей, которых ты толком даже не видишь, ориентируясь лишь на инстинкты и собственный страх.       Они были похожи тем, что оба прошли через дерьмо. Но сорта этого дерьма были слишком разными, чтобы она могла понять.       Обсуждать это с ней, особенно сейчас, когда она была на взводе и пьяна, не имело смысла. Молчание затянулось, поэтому он просто отвернулся обратно к телевизору, разрывая зрительный контакт.       — Как там твоя работа? — резко сменил тему Тоджи. Ему надоело копаться в психологии. Рей, раздражённо фыркнув, принялась переключать каналы и чуть затормозила, вспоминая, когда именно собиралась выйти на смену.       — В понедельник стажировка, — буркнула она нехотя. — В кафе у дома. Которое недавно открылось.       — Что за кафе? — спросил он, просто чтобы поддержать разговор.       — Да обычная забегаловка. Готовые завтраки, ланчи, кофе, выпечка. Всякая ерунда. — Она повернулась к нему и посмотрела с пьяным любопытством. — А тебе-то что?       — Просто думаю, не начнёшь ли ты путать заказы из-за недосыпа, — усмехнулся Фушигуро, вставая с дивана. Разговор исчерпал себя. — Если будешь продолжать в том же духе, мне придётся вызывать тебе санитаров. — Он покрутил пальцем у виска, обозначая своё мнение о её психическом состоянии. — А то начнёшь со стенами пиздеть.       — Ой, иди ты, — Канашита лениво отмахнулась от него. — Я в полном порядке.       — Ага, заметно, — бросил он, уже направляясь к своей спальне. — Допивай и ложись. И посуду помой.       Он скрылся в темноте, оставив её одну наедине с бормочущим телевизором и недопитым стаканом. Рей посмотрела ему вслед, чувствуя странную смесь облегчения и одиночества. Кошмар отступил, загнанный в угол алкоголем и присутствием живого, пусть и опасного, человека.       — Я в порядке, — тихо повторила она сама себе, делая очередной глоток. — Абсолютно в порядке.

──── ✧《✩》✧ ────

      Чаще всего Рей удавалось неплохо подстраиваться под разные ситуации, но сейчас она была почти уверена в том, что адаптация — это ложь, которую придумали люди, чтобы оправдать необходимость терпеть то, что терпеть не хочется.       Канашита поняла это примерно на второй час своей первой смены. Работа в кафе оказалась изощрённой формой социальной пытки. Если в университете она могла натянуть капюшон, воткнуть наушники и превратиться в невидимку, сливаясь с серыми стенами аудиторий, то здесь от неё требовалось быть видимой. Более того — от неё требовалось быть приветливой.       — Ваш латте с карамельным сиропом и корицей, пожалуйста, наслаждайтесь!       Её голос звучал на октаву выше обычного, приторно-сладкий, как эта грёбаная карамель. Она растягивала губы в улыбке, чувствуя, что кожа на лице натягивается, как пересушенный пергамент. Мышцы сводило от напряжения.       Людей было слишком много. Они шли шумным и требовательным потоком. Кто-то говорил по телефону, не глядя на неё. Кто-то долго тупил, выбирая между тайяки и моти, задерживая очередь. Кто-то флиртовал, улыбаясь и пытаясь прочитать её имя на бейджике, приколотом к груди.       Рей хотелось рычать. Хотелось перемахнуть через стойку и вцепиться в глотку вон тому типу в дорогом костюме, который щёлкнул пальцами, требуя счёт. Или вылить горячий кофе на колени дамочке, которая в третий раз просила переделать напиток, потому что пенка «недостаточно пышная».       Но она улыбалась. Кланялась. Извинялась.       Это была дрессировка. И Канашита с ужасом понимала, что поддаётся ей.       Несмотря на внутреннее сопротивление, она умудрилась выстроить свой график с пугающей эффективностью. Жизнь превратилась в марафон. Подъём затемно, душ, чтобы смыть остатки тревожных снов, которые периодически напоминали о себе, пары в университете, где она отчаянно пыталась впитывать информацию сквозь пелену усталости и угнаться за возможностью быть допущенной к выпускным экзаменам. А потом — кафе. До самого вечера.       И только когда времени стало в разы меньше, она заметила то, что до этого проходило мимо её внимания.       Тоджи ел. Нет, не так. Тоджи поглощал еду.       В первый раз, когда она приготовила ужин на двоих, он съел свою порцию, потом молча добавил то, что осталось в сковороде, и посмотрел на неё так, словно она морит его голодом. Теперь Рей готовила в промышленных масштабах. Огромные кастрюли карри, противни мяса с тушёной картошкой, горы риса. Просто чтобы дома была еда, потому что готовить несколько раз в день возможности больше не было.       Это пугало. В этом было что-то неестественное, звериное. Обычный человек не мог столько есть и при этом выглядеть так, словно высечен из мрамора, без грамма лишнего жира. Его метаболизм и правда казался сбоем в матрице, глюком реальности, как и он сам.       Как вообще она не замечала, что он столько жрёт?       Иногда, стоя у плиты и помешивая очередное варево, Канашита ловила себя на мысли, что это похоже на кормление тигра в клетке. Ты кидаешь ему куски мяса, чтобы он был сытым и довольным, потому что сытый хищник — ленивый хищник. И пока он ест твою еду, он не ест тебя.       Спустя несколько дней такой жизни Рей сидела за дальним столиком в кафе. Был «мёртвый час» — время после обеда, когда офисные работники уже разбрелись по своим рабочим местам, а школьники ещё не набежали. В зале пахло выпечкой и жареными кофейными зёрнами. Она только что закончила выкладывать на витрину свежие десерты. Клубничные тарталетки, пирожные в форме снеговиков, имбирные пряники. Всё это выглядело до тошноты мило. Красный, белый, зелёные акценты. Цвета праздника, который приближался с абсолютной неизбежностью.       Она вытерла руки о фартук и достала телефон, откинув крышку.       19 декабря.       Экран засветился уведомлением. Новое сообщение от Мико. Рей открыла переписку, и её лицо осветилось яркой фотографией. Мико стояла на фоне какого-то украшенного огнями лондонского паба. Щёки красные от мороза, глаза сияют, а рядом — парень. Высокий, светловолосый, в смешном вязаном шарфе. Он обнимал её за плечи, и они оба смеялись чему-то, что осталось за кадром, который сделал кто-то третий.       «Смотри, какой букет он мне подарил! Прямо посреди улицы! Рей, я так счастлива, ты не представляешь! Мы идём на рождественскую ярмарку в Гайд-парк. Жаль, что тебя нет рядом!»       Следом прилетело фото букета — огромного и, безусловно, дорогого.       Канашита смотрела на экран, и улыбка, которая начала было появляться на губах, застыла.       Внутри мигом свернулся холодный, склизкий ком.       Гадко. Ей стало гадко. Не от фото. Не от Аоки. А от самой себя.       Потому что первой эмоцией была не радость за лучшую подругу, которая наконец-то нашла кого-то нормального. Первой эмоцией была зависть. Противная, едкая зависть, от которой на языке появился привкус желчи.       У Мико была жизнь. Яркая, насыщенная, полная событий. Лондон, учёба, парень, рождественские ярмарки, цветы. Она двигалась вперёд, сияя, как сверхновая.       А Рей?       А Рей сидела в форме официантки в полупустом кафе, пропитанная литрами энергетиков и усталостью.       С кем она встретит Рождество? Семьи у неё давно нет. Мать — пошла к чёрту. Отчим — пошёл к чёрту раз двести. Мико — за тысячи километров, строит своё счастье.       У неё остался только Тоджи. От этого осознания на душе мгновенно стало паршиво.       Рей откинулась на спинку стула и тяжело вздохнула, глядя в потолок, где висели яркие гирлянды. Как же идиотски всё сложилось. Единственное живое существо, с которым она могла бы теоретически разделить ужин в сочельник — это наёмник, живущий с ней под одной крышей из соображений удобства. И то, не факт, что он будет дома. У него свои дела. Свои «заказы».       Она перевела взгляд на окно, пытаясь отвлечься от мысли о своем мрачном сожителе, с любопытством рассматривая влюблённые парочки, которые бродили по улице.       Хотела ли она отношений?       Рей сфокусировала взгляд на своём отражении в стекле. Красивая. Объективно красивая. Мужчины всегда смотрели на неё. В клубе, на улице, здесь, в кафе. Они видели картинку. Стройные ноги, длинные волосы, лицо куклы.       Но видел ли кто-то её?       Иногда, в самые тёмные ночи, ей казалось, что она не способна любить. Что внутри у неё что-то выгорело, оставив лишь пепелище, даже без шанса испытать что-то светлое и взаимное хотя бы раз. Но в то же время, где-то глубоко, под слоями цинизма и травм, жила маленькая, жалкая надежда.       Надежда на то, что кто-то выберет её. Не как трофей. Не как удобное тело. Не как кухарку или жалкую дуру. А как человека.       Противоречие раздирало изнутри. Ей нужна была близость, и она же её ужасала. Ей хотелось тепла, но она боялась обжечься.       Она быстро набрала ответ Мико: «Очень красиво! Рада за тебя, повеселитесь там. С тебя подробный рассказ!». Добавила пару смайликов, чтобы текст не выглядел сухим, и сунула телефон в карман фартука.       Нужно радоваться. Просто радоваться за подругу.       Зависть — чувство для слабых.       Звякнул дверной колокольчик. Потом ещё раз. Кафе оживало. Тишина «мёртвого часа» разбилась о смех вошедшей компании студентов.       — Канашита! — окликнула её коллега.       Харука была полной противоположностью Рей. Невысокая, чуть пухленькая, с вечно румяными щеками и неиссякаемым запасом энтузиазма. Она работала здесь уже год и, кажется, искренне любила людей. Канашита так и не смогла запомнить её лицо в деталях, потому что оно казалось ей... чем-то временным в её жизни.       — Идём, народ повалил, — Харука махнула рукой, уже хватая поднос.       Рей кивнула, вставая. Ноги гудели, но она привычно загнала усталость на задворки сознания. Нужно было выйти на перекур. Хотя бы на пять минут, чтобы вдохнуть ледяной уличный воздух и выветрить из головы запах корицы и жалость к себе. Но теперь было поздно.       Она вышла в зал. Коллега уже порхала вокруг столика со студентами, принимая заказ. Канашита огляделась. За угловым столиком у окна сидел одинокий парень. Уткнулся в ноутбук. На вид — какой-нибудь студент-программист. Очки, растянутый свитер. Она любила эту игру — угадывать, что закажет человек, по его внешнему виду. Это помогало отвлечься. Этот наверняка возьмёт один чёрный кофе. Или, может, сэндвич, потому что забыл пообедать.       Она поправила фартук и направилась к нему, чтобы принять заказ, но её остановил звонкий, мелодичный звук колокольчика над дверью поблизости. Рефлекс сработал быстрее мысли. Рей резко развернулась, автоматически складывая руки в замок перед собой и склоняя голову в вежливом поклоне. На лицо сама собой наползла дежурная, приклеенная улыбка.       — Добро пожаловать в...       Она не договорила, зависнув, когда подняла взгляд на вошедшего. Улыбка дрогнула, но не исчезла, превратившись в странный, болезненный оскал.       В дверях стоял Тоджи.       Здесь. В этом прянично-ванильном царстве, среди розовых пирожных и новогодних гирлянд, он выглядел как волк, случайно забредший на утренник в детский сад. Огромный, мрачный, в чёрной куртке.       Его взгляд нехотя прошёлся по залу, ни на чём не задерживаясь, и на долю секунды пересёкся с её взглядом. Канашита почувствовала, как сердце пропустило удар. Первая мысль была панической: «Что-то случилось? Тогда почему не позвонил?». Вторая — гневная: «Какого хрена он тут делает?».       Она уже набрала в грудь воздуха, готовая, вопреки всем правилам сервиса, если не зашипеть, то хотя бы бросить в него выразительный взгляд, спрашивающий, что он забыл на её работе. Но тут Тоджи сделал шаг вперёд, и Рей увидела.       Он был не один.       Его левая рука была чуть согнута в локте, и на ней висела девушка. Не просто шла рядом. Висела. По-хозяйски, интимно, прижимаясь всем телом к его боку.       Она была... Нормальной?       В дорогом кремовом пальто, с идеально уложенными тёмными волосами, рассыпанными по плечам. Накрашенные губы что-то шептали ему на ухо, и она смеялась — тихо, грудным смехом, запрокидывая голову так, что была видна белоснежная шея.       Рей замерла.       Она стояла посреди зала с блокнотом в руке, в дурацкой рабочей форме, и смотрела на них.       Время замедлилось. Звуки кафе — звон посуды, гул разговоров, рождественская музыка — слились в один монотонный, давящий шум.       Она перевела взгляд со скучающего, равнодушного лица Фушигуро чуть ниже. Туда, где тонкие пальцы девушки с идеальным маникюром сжимали рукав его куртки. Туда, где грудь незнакомки касалась его предплечья.       В ней было столько жизни, что стало физически больно на это смотреть. Румянец от уличного холода на щеках, блеск в глазах, живая, активная мимика. Она что-то увлечённо рассказывала, размахивая свободной рукой, и её золотые браслеты мелодично звенели при соприкосновении друг с другом.       Она была воплощением всего, что Рей потеряла в той комнате. Уверенность. Будущее. Способность смотреть на мужчину и видеть в нём мужчину, а не угрозу. Хотя последнего у неё, кажется, и не было никогда.       Канашита увидела, как девушка игриво толкнула Тоджи бедром, и тот, вместо того чтобы напрячься, лишь лениво переступил с ноги на ногу. Этот жест — лёгкий, дразнящий — был недоступен Рей так же, как полёт на Луну.       Между ними была пропасть: по одну сторону — искалеченная, жалкая она, по другую — эта сияющая женщина, для которой Тоджи Фушигуро был просто парнем, с которым можно выпить кофе.       Это было так... просто. Так естественно. Они выглядели как пара, которая зашла выпить кофе после прогулки. Это выглядело как свидание.       Внутри что-то оборвалось. Болезненный спазм скрутил желудок, а сердце сжалось так сильно, будто чья-то ледяная рука проникла в грудную клетку и стиснула его в кулак.       Рей вдруг почувствовала себя маленькой, грязной и невероятно лишней. Она прокляла свои убогие мысли пятиминутной давности.       О том, что у неё есть только он.              О том, что она в принципе хотела бы, чтобы её кто-то выбрал.       А он... он был здесь. С кем-то другим. Вот так просто.