Глава 2. Книги и гиацинт

Шторы со ржавым взвизгом проехали по гардине, напоминая тетушке, что годы, когда они могли бесшумно вместить ее раздражение, давно прошли. Тетушка закашлялась от пыли. Да, и про то, что сократить жалованье единственной горничной вдвое было решением выгодным для экономии, но не для здоровья, тоже напомнили. Звуки долетали до Коры сквозь сон тихие и медленные, немощные, будто им тоже недоплачивали. — Вставай, — приказала тетушка совсем рядом. — Тебе еще хватает совести спать до полудня! За окном едва наметилась серая полоса горизонта. Бархатистая темнота под веками, тяжелая и обволакивающая, не спешила отпускать, как и тепло, разлившееся за ночь по всему телу. Только во сне Кора чувствовала, что ей тепло. Если бы можно было выбирать, она бы осталась в кровати на весь день. — Ну? Начались? Ноющая боль внизу живота подсказала, что да. Начались. Весь живот от нее казался тяжелым, как набитый камнями, и от тяжести этой ломило поясницу. Кора кивнула. Тетушка издала странный звук: где-то между облегчением и возмущением. Кора сама не знала, рада ли она, что не ждет ребенка, или сожалеет, что теперь точно осталась одна дорога без шансов на замужество и материнство. Отупело глядя на пыльный холодный пол с белыми пятнами собственных костистых ступней, она рассеянно думала, неужели пятиминутной унизительной возни могло хватить для создания нового человека? Неудивительно, что и появляются на свет люди такими ненужными и нечаянными. — Да вставай уже, вставай! Хватит разлеживаться! Завтракай и живо собирай вещи, после праздника поедешь. Тетушка встала у кровати тюремным надзирателем, и ее упорное злое присутствие заставило подняться, покачнуться на тонких ногах и ухватиться за стену. Стена была шершавой и тоже холодной, серой. Кора не помнила, какого цвета она была раньше, а теперь уже все было одинаковым. Во снах еще приходили прошлые, яркие цвета: люди, вещи, город. И еще он. Кора сморгнула, ощущая накатившую дурноту, и посмотрела в окно. Распахнутые шторы лишали всяких иллюзий — на улице было еще темнее и мрачнее, чем в комнате. Маленькими медленными шажками Кора прошла к ванной. Из-за двери доносились яростные звуки: тетушка перетряхивала шкаф в поисках нужного платья. Скорчившись над умывальником, чтобы не посмотреть случайно в зеркало, Кора плеснула в лицо холодной водой. Вода неуловимо пахла тетушкиными духами, запах просачивался в каждую пору, запах и голос, нежный голос тетушки, немного фальшиво и с выражением напевающей через стенку старую танцевальную мелодию. И ритмичный топоток — тетушка пританцовывала в такт песни, старый паркет скрипел под пухлыми ножками. Та-да-да-да, на-на-на-на… эта мечта стала твоя… та-да-да-да… Она ведь еще молода, едва перевалило за тридцать, и так умело одевается и красится, что их принимают за подружек. На танец тетушку всегда приглашают самые достойные мужчины, часто — военные, и стук их каблуков гулко разносится по залу: тум-дум-дум-дум, ту-дум… Звук сбился с ритма и стал ближе. Дум-дум-дум. — Ты там скоро? Опять заснула?! Кора испуганно распахнула глаза, выныривая из дремоты, и встретилась со своим отражением. Капли воды стекали по лицу, перед ночнушки был влажным и темным. — А ну открой! — барабанила со всей силы по двери тетушка. В зеркале задрожали губы, слипшиеся ресницы судорожно дернулись. В ее снах всегда происходило небывалое, невозможное: люди в них были добрее. Стоило убрать задвижку, как тетя налетела, впиваясь взглядом в мокрое лицо, и, стиснув шиворот платья вместе с растрепанными волосами, потащила в комнату. — Ты только посмотри, на кого ты похожа! — прошипела она, пока Кора пыталась выпутать волосы из ее хватки. Боль пробудила ее, заставив вспомнить, что сегодня за день. Нет, не только отъезда в монастырь. — Отпустите, — прошептала она. — Я оденусь. — Конечно, оденешься, — пропыхтела тетушка. На полном красивом лице едва наметились морщины, губы презрительно кривились. — Оденешься, как миленькая. На вешалке — на вечер, вот это — в дорогу, прочие сама уложишь в чемодан. Лидия принесет, когда закончит с завтраком. — Тетушка, извините… «Я не могу встретиться с ним. Я же просто не выдержу…» — Переодевайся, — перебила ее тетя, требовательно указывая на кровать. Домашнее платье, коричневое и неприметное, лежало на кровати разложенным: раскинуты в стороны рукава, веером распластан и чуть завернут подол. Этот завернутый подол нужно было выправить, выпрямить, вернуть на место, ему нельзя так распахиваться, Кора знает, она бы сама дотянулась, если бы не было так трудно дышать. Если бы были силы сделать хоть шаг. Если бы она раньше сообразила… — Святая Азалия, — с отвращением прошептала тетя, глядя на нее. — Научись уже владеть собой. А то так и будут владеть кто ни попадя. Хлопнула дверь комнаты, но Кора этого не услышала. Болезненно и остро бились виски, глаза, сухие и все равно не способные закрыться, жгло, капли воды не торопились скатываться по помертвевшему лицу. Наконец одна, самая жалостливая, спустилась к губам, и Кора механически слизнула ее. Дрожащей рукой размазала по щеке другую, моргнула. Пол под ногами чуть качнулся, но устоял, и Кора прошептала: «Она права. Давай, тупица, одевайся, надо спускаться». «Кому надо?» — что-то упрямое и уставшее в ней еще задавало вопросы. «Давай, а то поднимется снова». Не глядя больше на платье, она на ощупь подняла его с кровати и натянула через голову. Кухня встретила тишиной, едва теплой тарелкой и парящимся чайником. Как в сказке — невидимые слуги доброго хозяина не показываются на глаза гостье, чтобы не испугать ее. Вот только у нее все наоборот: это ее впору пугаться. Слуги чувствуют, что у Коры в этом доме власти больше нет и никогда не будет. А еще знают, что благородным, даже таким бедным, в монастыре положена служанка, и никто не хочет ею стать. Готовили для нее по-прежнему неплохо — скорее по привычке, чем от старания, и пусть аппетита почти не было, Кора взяла ложку. Вот по чему она скучать не будет, так это по еде. В монастыре кормят немногим хуже, завтраки даже сытнее, только приборы не такие чистые, натирать их до блеска некому, да и незачем. Солнечный луч скользнул по поднесенной ко рту ложке, по вилке с ножом, придал им хищную остроту. Такие безобидные, пока не касаются тела. «Тетушка, не нужно, я… я и так знаю, что произошло». Было бы странно, если бы не знала. После обморока тело было слабое, бессильное, но с памятью — увы — ничего не случилось. Кора помнила каждый миг прошедшего вечера и хотела только добраться до своей постели, рухнуть в нее и больше никогда не просыпаться. Но тетя слишком ретиво приводила ее в чувство. Расстегнутое платье, синяки на груди, нижняя юбка с каплями крови — слишком многое выдавало ее падение. По одному выражению лица тети Кора тогда поняла, что ее нескоро оставят в покое. «Глупости. Не верю, что ты такая идиотка, — холодный шепот. — Поднимайтесь, пожалуйста, наверх, там еще одна комната, вам будет светлее». Это уже, конечно, не ей, это пришедшей медсестре из Четвертой Милости — старой и безразличной. Вздыхающая старушка доставала инструменты из своего чемоданчика, тщательно вытирала какой-то резко пахнущей жидкостью и, как и Кора, прекрасно понимала, что ничего уже не изменить. Осмотр был унизителен, но не так болезнен, как-то, из-за чего он понадобился. Ее ведь не бросали животом на стол, грубый и жесткий, с впивающимся в ребра папье-маше, не сжимали до синяков грудь, не… «Хороший мальчик, — одобрительно прошептала тетушка, впервые увидев его. — Не для тебя, конечно, но присмотрись, вдруг что-то да получится». Чистая ложка выпала из руки, рухнула в тарелку, подняв брызги вязкой каши. Стул закачался с насмешливым скрипом и скрежетал все то время, что Кора взбегала по лестнице. Еле успела добежать до своей комнаты, как ее стошнило у кровати. Пустой желудок мучительно выдавил из себя немного воды и желчь, но еще долго спазмы не давали подняться, угрожая вывернуть наизнанку все ее тщедушное тело. Через приоткрытую дверь слышались недовольные голоса горничной и кухарки. — Не, ну ты глянь: как свинья ест, весь стол закапала. — Ага, не зря хозяйка больше с блевотницей есть не садится. Это еще что, мне за ней сейчас убирать наверху. Когда ее уже в монастырь вернут… — Да Бог с ней! Ты расскажи лучше про Паладина. Неужели ты его прям вблизи видела, прям как меня? — Ну не как тебя, он же верхом был. Но знаешь, очень загадочный! Он был таким серьезным — похороны как-никак — но таким надежным… — Красивым? — Конюха Вердтов знаешь? — Ну? Что, как он? Было бы на что… — Да дослушай! Если того отмыть, да еще повыше был бы… и волосы еще чернющие сделать… И не лыбился бы если еще… все равно половины зубов нет. Один в один был бы! Желудок утих, и Кора торопливо посеменила в ванную за тряпкой, чтобы протереть пол раньше, чем придет горничная. Запах, конечно, останется напоминанием о грязи, которую она приносила тетушкиному дому. Платье давило на живот, отзывавшийся тупой болью, на лице выступил пот. Кажется, останутся разводы, но на них уже не было сил. Кора дрожащими от усталости руками сполоснула тряпку и, доковыляв до кровати, рухнула на нее, свернулась калачиком спиной к двери. Ей больше не снились ужасы, как в детстве. Порой Коре казалось, что и детские ее кошмары — это донесшиеся из будущего воспоминания. Запирающиеся двери, пыльный старый дом и другой особняк, высокий и светлый, «Только не выделывайся, не бытие святой Азалии же ты пришла сюда почитать?» Теперь во снах было спокойно. И можно было даже подумать без окриков и закатываний глаз, без чужого презрения. Можно было принять решение. Придумала Кора его еще там, в запертом кабинете, уставившись в зеркально отполированную поверхность стола, и день за днем взвешивала его логичность и греховность, окончательность и поджидающий в конце покой. За хорошее поведение попадают в Город Святых. В детстве она больше всего мечтала увидеть его хоть одним глазком. А теперь... Если она отправится в монастырь, возможно, силы ее раскаяния хватит, чтобы ее простили. Только ждать больше не было сил. Тетя была права, возвращение в монастырь для нее лучшее решение. И даже милосердное, поскольку тетушка готова была расстаться с частью своих сбережений ради того, чтобы Кора попала не в Третью Милость, тот же Белый Гиацинт, где оказалась после смерти родителей, а в Пятую. Одного тетя не хотела понимать — Кора больше не желала возвращаться в монастырь. Дело не в том, что в монастыре плохая жизнь. Дело в том, что она уже прожила ее, и второй раз не хочет. Она жила ее даже слишком добросовестно: никогда не отлынивала от работы и от служб, не бегала вместе с другими девочками в деревню пофлиртовать с местными парнями. Кора на деле уже была монахиней, и ей этих лет достаточно. Если бы она сбегала и флиртовала, если бы вообще общалась с мужчинами до города, она бы знала, она бы сразу поняла, что молодых девушек мужчины просят отойти с ними в дальнюю часть дома не для того, чтобы сообщить что-то важное. И не для того, чтобы попросить о помощи. Кора бы поняла, что понадобиться молодая глупая девушка может только для одного. Она бы сразу осознала, что произошло. «Ну и зачем ты это сделала?», — с брезгливым удивлением спросила тетушка, едва ей доложили результат осмотра. — «В жизни не видела таких дур». «Больше не увидите, тетушка. У вас тысяча причин хотеть этого. Если бы вы знали историю моего рождения, вы бы не пустили меня на порог с самого начала. Долгая, кровавая и жестокая история моей семьи, история ереси и отступничества должна наконец завершиться. Я сейчас немного посплю, соберу вещи, чтобы вам потом не пришлось, мы поедем на бал, и потом вы будете свободны. Как и я».

***

Выдать черного жреца. Когда-то соседям выдавали иностранных мятежников, их восставших полководцев, преступников, на худой конец, но преступников чужих, а своих королевство с удовольствием судило само. И что черный жрец сделал шассарату? Почему в королевстве о нем не слышали, а пустынные дикари даже вписывают его имя в ультиматум? «Ты не слышал, Ульн. Вполне возможно, что Крец знает, кто это. Или Храм». Но ни тот, ни другой не спешили делиться с ним знаниями. Разумеется, все упиралось в политику. Крец никогда не рассуждал о политике. С ним, во всяком случае. Но Ульн и сам понимал, что происходит. Храм поднял народ на не очень-то нужный поход к самым границам шассарата, а там и до Сторна дотянулись, выгребли и вычистили город. Нет, если подумать отстраненно, понятно, зачем этот поход сдался: там рядом вечно кипящая Эзанима, и на Храм в том регионе всегда посматривали более скептично, чем Храм позволяет кому бы то ни было… Наверняка королю доносили о том, как важно «укорениться в регионе» или что-то подобное. Укоренились. Награбили. Молодцы, с какой стороны ни взгляни. Одно забыли: шассарат долго был сборищем безграмотных диких пустынников, но те времена давно прошли. Как хозяин, прогоняющий вора из своего курятника, он дал такого пинка поспешно бежавшей армии, что больше человек осталось в пустыне, чем вернулось домой. Как бы Храм ни чествовал вернувшихся, ни раздавал на пару с королем титулы и звания, всем мало-мальски думающим было ясно, что ничего-то из похода не вышло. Что Храм облажался. И белоснежный — как они вообще сделали бумагу такой? — сумасбродный ультиматум как нельзя лучше подтверждал, что отпустил их шассарат после Сторнской битвы фактически под залог. Издевательский и, вполне возможно, что невыполнимый. Потому что — а кто такие черные жрецы? В библиотеке было душно, темно и бессодержательно, Ульн осознавал бесполезность своих поисков в ней, но решил проверить, чтобы не услышать потом в Храме, что экземпляр рукописи лежал все это время в замке у него под носом. Более-менее полезным оказалось сравнение двух уголовных уложений — тех времен, когда королевство еще не называлось Объединенным, а занимало маленькую территорию на севере, на границе с Забытыми землями, и более позднего, написанного в том числе для новых земель, Эзанимы и юга до границ с шассаратом. В старом говорилось, что хождение по старым кладбищам (возрастом не менее ста лет, но все понимали, о каких именно идет речь) карается двадцатью ударами плетей. В новом, которому было немногим меньше двухсот лет, за появление на старом кладбище можно было ждать смертной казни. Ульн усмехнулся: угрозы недорого стоят, если слишком жаден, чтобы тратиться на их исполнение. Вот и Храм не приставляет к старым кладбищам больше одного стража. Если они проглядели даже его, какова вероятность, что был пойман хоть один черный жрец? Разумеется, ни в одном официальном документе такие люди — если они вовсе люди — не назывались черными жрецами, как и старые кладбища не назывались моровниками. Может, в старых храмовых кодексах и буллах получится найти такое именование, но Ульн сомневался в этом. Вторая Милость располагала классификациями всех зарегистрированных в королевстве ересей, только ни одна из известных Ульну не опускалась до старых кладбищ. Однако в народе черных жрецов иначе не называли. Их… Ульн усмехнулся. А ведь в девять лет его тоже так назвал кладбищенский стражник, перепугавшийся до мокрых штанов. «Милосердная Азалия, не попусти… Черный жрец, и на моем кладбище…» Ульн качнулся на стуле и, замерев угрожающе близко к падению, посмотрел на свое отражение в темном окне библиотеки. Собрал волосы в хвост, принял надменное выражение лица. Это дома редкий прохожий не пялился на его лицо, а здесь, в столице, ни цвет кожи, ни чужие черты не вызывали ничего, кроме слабого любопытства. А знает ли сам шассар, кого ждет? Может, и сдаться ему с почестями? Ульн представил лицо Креца, предложи он такое. И вздохнул, отпуская руку и возвращая все ножки стула на пол. Знать бы еще, что с черным жрецом собираются делать в шассарате. Нет уж, он старательно на пару с Тином прочешет эту страну — один из множества посланных Крецем отрядов, которым завтра предстоит расползтись по стране, как новорожденным паукам из гнезда. Такие гнезда Ульн во множестве находил дома, стоило отбежать в Забытые земли, а в Нопаре как-то не довелось. Он даже намеренно их искал, чтобы показать Тину. Ульн поспешно закрыл уложение и убрал его на полку. Не о том нужно вспоминать. Нужно думать, кого Крец ждет завтра на празднике, и сам этот королевский праздник, бал, спешные приглашения отдавали какой-то нездоровой суетой. Неужели король так наказывает Храм за разгромный поход, воскрешая давно запрещенный летний праздник Встречи? Не ловушка ли это, и не последуют ли за балом огни костров для неосторожных? В коридорах дворца было темно и пусто, массивные колонны внутренней галереи ненавязчиво повторял ее лунный двойник, зыбкий и печальный. А Крец наверняка поставил их с Тином вместе не зря, он никогда ничего не делает зря. Ульн бы не удивился, если бы Крец помнил, как они в двенадцать лет настойчиво искали в замке знаменитое привидение. Совершенно бескорыстно, а вовсе не чтобы спросить про спрятанные в стенах сокровища. Ульн сейчас хотел бы столкнуться где-нибудь на бесконечных лестницах дворца с призраком, который бы помнил их, обегающих вместе этот замок, этот город. И пусть гнезда пауков Ульн так и не нашел, но куда он только не водил с напускной невозмутимостью завсегдатая своего молчаливого замкнутого друга. Единственного друга. Бесстрастный голос всезнающего Креца немедленно подсказал в его голове: «На старые кладбища никогда не водил». Верно, не водил. Не показывал розы и стрелы, начертанные на рядах плит. А теперь волею Храма и короля придется. Ульн пересек внутренний двор, отмечая гвардейцев, стоящих в карауле. Пару часов назад капитан гвардии долго подозрительно всматривался в лицо Ульна, прежде чем скупо ответить, что Тиналь Ито в увольнительной до завтра и лично он, капитан, не смеет предполагать, где проводит свое свободное время Паладин Второй Милости и герой Сторнской битвы. Ульн помнил Паладина Второй Милости и героя Сторнской битвы разговаривающим с таким акцентом, что его сослуживцы издевательски делали вид, что не понимают его, но из гордости никогда не повторяющим. Захочет ли он говорить с ним теперь? Простил ли? Ночной город еще кипел наводнившими его в преддверии праздника людьми, торопящимися познакомиться со всеми нопарскими радостями. На площади какая-то компания подвыпивших молодых людей окликнула Ульна, утянула его к себе, выпила поочередно в нескольких тавернах, свалилась в фонтан, вынырнула и, стряхнув с себя зной и немного хмеля, почти чинно пошла дальше. Парни Ульна знали, пусть и называли каждый разное время и место знакомства, он их — нет и узнавать не собирался. Шел незнакомо тихий, будто поменялся нравом с Тином, и слушал болтовню спутников. Когда-то Ито с таким же ненавязчивым вниманием слушал все, что Ульн говорил ему. А теперь... Что ему рассказать? Жизнь в замке не переменилась в отсутствие Тина: все так же в гвардии пили и играли, на замковой кухне по-прежнему готовили невкусно, а в тавернах в городе по-прежнему было дорого и ходили туда только первую неделю после получения жалования. Разве человек, выживший в Сторнской битве, станет слушать о таком? Нет, героев надо развлекать иными новостями. «О черном жреце, например. И о том, что, если мы не найдем его до исхода лета, Сторнская битва повторится уже на наших землях». Будто одной им не хватило. Будто с прошлой всех дождались. Тиналь вернулся, когда Ульн устал ждать. Никогда не отличавшийся терпением, он ждал друга в конце зимы, когда с последними заморозками в столицу ворвались новости о взятии Сторна, ждал, когда в окна Желтого крыла стучались весенние ветра и когда все королевство погрузилось в траур, едва дошли вести о битве. О чем Ульн никогда не расскажет, так это о том, как пришел однажды в маленькую часовню Пятой Милости, опустился на колени и простоял так всю ночь на холодном полу. Оказалось, молиться стоило Второй Милости. Понять бы только, как смог Тин, тот Тин, которого он знал, убить столько язычников, чтобы впечатлить этим даже инквизиторов. Ветер и сейчас был прохладным, город тошнотворно пах всеми своими гостями, как дешевая шлюха под утро — всеми своими клиентами. Ночь в Нопаре была бесконечна, безжалостна и любопытна сверх всякой меры. А еще — благосклонна к Ульну, и он никогда не прятался от нее, как не прятался ни от какой правды, даже самой неудобной. — Ульн Альяро, — шептала ночь, и он ежился, стряхивал с себя лишнюю фамилию. — Чего же ты? Завтра тебя так будут звать все. Завтра ты встретишь человека, который оказался успешнее тебя в поисках. Ульн не завидует, он знает, что такая правда не дается легко, и не против, чтобы цену заплатил кто-то другой. — Ульн Альяро, — насмехалась ночь, — ты все еще хочешь задать черному жрецу свой вопрос? Нет, не хочет. Загадки, мучавшие его в детстве, все рассыпались на пути к нынешней жизни, вытесненные новыми вопросами. А вот на чужие он отвечать больше не хотел, если за это не платили. Город понемногу успокаивался, затихал, и Ульн обнаружил себя почти на окраинах. В очередной переполненной таверне кто-то поставил перед Ульном кружку пива, и он послушно выпил до середины. Горечь внутри была намного крепче и сильнее пенилась воспоминаниями. Тин огляделся, замечая, что, как всегда, без малейших усилий оказался в центре веселящейся толпы. Знакомые, официанты, информаторы, девушки, коллеги — взгляд не желал на ком-либо останавливаться. За соседним столом кто-то с пьяной настойчивостью рассказывал, сбиваясь и теряя мысль: — У меня сосед вернулся, полруки нет и сам безумный какой-то. Заперся в доме, никого видеть не хочет. Бухает по-черному. Но если начинает рассказывать… вы вот про Паладина слышали? Смеялись, мол, теперь инквизиторы и на войне продолжают вербовать. А он не смеется. Наберется под завязку и одно и то же вспоминает. Как дворец Сторнский брали, Паладин возглавил основной отряд и ни одного неверного не оставлял живым на пути. Когда, грит, черные ночью на них напали, все драпанули в пустыню, значит. А этот в арьергарде остался и прикрывал отход. Так вот есть те, не, не я, кто думает, мол, шассарцы в жизни бы от нас не отвязались, если бы не увидели такого сопротивления. Такие вот шлындики певучие. Забулькало, звякнуло, раздалась брань. Кто-то за тем же столом поддержал: — Сущий демон, и ведь цел! Цел и после штурма дворца, а ить первый вломился, и после хоть бы хны. Пока эти черножопые… Скрипнули ножки стула, кто-то торопливо отсел. — Тшшш!!! Замолкни! — …девок только по подвалам своим распихивать горазды и… — Чшшшш! Да заткните его кто-нибудь! — И пусть порядок там наведет! Раз Господь ему силищу такую дал! Неподалеку официант беззлобно выпроваживал забредшего нищего, тот кротко просил «хуч капельку, что я, не человек, что ль». Ульн уставился в жирную поверхность стола, чтобы не оборачиваться на оратора. Три года не перемыкало горло, а тут, гляди-ка, Тин жив, цел, в городе, возможно, всего в паре кварталов, а невмоготу, и дергает, корежит внутри. Ульн поднялся, отдал полупустую кружку пьянчужке со слезящимися глазами и вышел на улицу в набирающее цвета утро.

***

Статуэтка святой Азалии, маленькая и темная, с кротким упреком смотрела из угла. Кора старалась держаться к ней плечом. Ей было стыдно и страшно просить благословения на то, что она задумала. О таком не просят святых, даже таких добрых, как Азалия. Кора так и замерла посреди комнаты, полубоком к зеркалу и боком к углу, будто забыла, что хотела сделать. Щеки чесались. Чесались неумолимо и жестоко под слоями пудры и румян от каждого прикосновения. Локоны, романтичности образа ради приспущенные по обе стороны лица, раскачивались от каждого движения и порой ощутимо прикладывались к коже, так что, как подозревала Кора, сами должны были покрыться пудрой, как пыльцой. Или пылью. Она сама казалась в зеркале неимоверно пыльной, пыльной и старой. Это платье, на которое пошла ткань двадцатилетней давности, эти локоны, вместо легкомыслия придававшие ей кукольность. И тетушка была бы довольна, походи она на куклу новую, фарфоровую, какие стоили баснословных денег и простаивали в витринах Каросской улицы, но нет, куклой она казалась тоже древней, подобной амулетной куколке, ткань на которую шла ношеная, роднящая с хозяйкой. Обрядовая кукла — запретная вещь. И узнай тетушка, что Кора о таких проведала, разозлится. А сама Кора не злилась. Ни на внезапное приглашение, принудившее вытаскивать из сундуков на чердаке оставшиеся с незапамятных времен цветные отрезы. Ни на чешущиеся щеки, поспешно обмахнутые горничной тетушки. Лидия была в доме одна на всех женщин и, конечно, тетушке перед приемом была нужней. У тетушки новое платье с таким множеством шнурочков, ленточек и застежек, что надевать его в одиночку было бы безумием. Кора же привыкла к простым своим платьицам, каковые носили в монастыре и воспитанницы, и наставницы. Темным, из тканей простых и жестковатых, почти не пачкающихся. И негладящихся. Эта же тускло-желтая ткань гляделась пыльной, хотя была выстирана и выглажена Лидией. И если оно казалось таким в полумраке спальни, в замке и вовсе покажется ужасным. Впрочем, это ничего. Кора привыкла к тому, как на нее смотрят. Полувзгляды, полуухмылки, удивленное раздражение. Лента, свивающаяся в аккуратный бантик, сдавливала шею. Чтобы прикрыть родимое пятно, как говорила тетушка, темно-розовое, почти коралловое. Отвратительное. Сколько помнила Кора, та всегда морщилась при виде простецких родинок, бородавок и пигментных пятен. Будто у тетушки самой кожа была совершенна, в ее-то возрасте. Кора молча отругала себя за этакую непочтительность, совершенно непозволительную молодой девушке. Да и вовсе неподходящую воспитаннице Белого Гиацинта. — Ты еще здесь? — тетушкин голос, слишком звучный для их маленького домика, был слышен с лестницы, и Кора поспешно вышла ей навстречу. — Нам уже пора ехать, — визгливые нотки сменились почти шипением. — Ты снова надела это убожество?! А ну снимай! Было бесполезно пытаться отстоять крохотную вуальку, спускающуюся от молочно-белого цветка гиацинта и прячущую совершенно невыносимую плоскую прическу. Кора неловко потянулась снять заколку, но она вывернулась из вспотевших рук. Вуаль и заколка полетели наперегонки на пол уже покрытого сеткой трещин мрамора. Белое на белом. Мрамор не потерпел конкурента, и вот от шести тонких глиняных лепестков осталось четыре. Сверху их прикрыла ткань вуали, стыдливо спрятала от глаз Коры, не дыша глядящей на осколки. Она замерла на ступеньке, впервые за долгое время ощущая покой и умиротворение. Было что-то утешительное в пустоте. В опустошении, прокатившемся по ней при виде разрушения. Раз — и нет. И больше не будет. Больно не будет. — Давно пора, — удовлетворенно произнесла тетушка, разглядывая замершую девушку, откровенно страшненькую в своем несуразном наряде. Наина прекрасно видела, что можно исправить: тут подколоть, здесь разгладить складочку, мазнуть помадой сжатые губы. Но все, что сделала — это брызнула духами, частью выдохшимися, а частью — от времени сменившими запах на тяжелый, духмяный, совершенно не подходящий юной девушке. Кора не возражала. Это было бы бесполезно. Тетушка напоследок взглянула на себя в зеркало, поправила тяжелые рубиновые серьги и, довольно улыбнувшись своему отражению, потянула ее за дверь, вниз. Смотри под ноги смотри под ноги смотри под ноги… Не поднимай глаза, не нужно. Что ты хочешь запомнить из этого дома? Кора запнулась о хрусткие оборки платья и, выравниваясь, все же столкнулась взглядом со своим отражением. От недавнего спокойствия не осталось и следа, спина и ладони мгновенно взмокли, виски сжало холодом. Какие-то полтора месяца назад она точно так же разглядывала через зеркало в прихожей гостей. Так все и началось, с хмурого «что прикажете?» Лидии. Тетушка тогда задумчиво постучала пальцами по перилам, и в этот звук влился стук дверного молоточка. Что тогда делала она сама? Неужели так и замерла посреди холла, как забытая с зимы новогодняя ель? А ведь замерла и смотрела на дверь с предвкушением и страхом, передавшимися от тетушки. Они вошли медленно и степенно, как полагается гостям долгожданным, почетным. Богатым, чего уж скрывать. И разглядывала их Кора с затаенной радостью. Их было трое. Вычурно-ярких, как показалось сначала. Улыбающихся так по-разному. Высокий господин, с головой, сидящей высоко и немного надменно. И это казалось правильным: с таким величием он нес себя, свою седеющую голову с породистым носом и будто удивленно приподнятыми бровями, свой украшенный россыпью камней колет, несмотря на показную роскошь ему подходящий. И женщина рядом с ним, тоже немолодая, но все еще красивая, с выразительным крупным носом, который жил отдельной жизнью: снисходительно презирал, когда она приветливо улыбалась, и улыбался, когда она напускала на себя серьезный вид. С колючими внимательными глазами и аккуратными локонами, подобие которых попытались соорудить на голове Коры. Наверно, женщина бы посмеялась, если бы умела. — Баронесса Кертская, супруга барона Норина Кертского? — спрашивал мужчина, чуть растягивая слова, неспешно и немного снисходительно, как у ребенка. Коре показалось подобное обращение обидным. Тетушка, напротив, расцвела вместе с очаровательными ямочками на щеках, рисовавшимися от малейшей улыбки. — Вдова барона Кертского. Кора уже давно перестала удивляться фальшивой печали, с которой тетушка любила произносить эти слова. Мужчина будто ничего не почувствовал, но в глазах его Коре привиделся интерес. Она часто видела его в глазах мужчин, устремленных на тетушку. — Прошу простить, что столь долго не являлся к вам, — извинительным его тон никак не был, — я был близким другом Норина. Граф Ройтон, — он чуть поклонился. — А это моя сестра, — Кора почти физически ощутила радость тетушки, мгновенно опустившей ресницы, — леди Ройтон, и мой сын… Он обернулся, и в темноте проема забрезжила третья фигура. — Элоиза, — к удивлению Коры и тетушки, сестра отрекомендовалась зачем-то сама, еще и протянула руку для пожатия. Тетушка неуверенно вложила безвольные пальчики в ее ладонь, показавшуюся смуглой на фоне алебастровой, отбеленной десятками ванночек кожи тетушки. — Наина, — пролепетала она. После голоса Элоизы, хрипловатого и веского, голос тетушки звенел колокольчиком, что тоже ей понравилось по размышлении. Закрепляя произведенный эффект, она добавила: — Моя племянница, Кора. Кора вежливо присела. Если вдаваться в детали, то никогда баронесса Наина Кертская не была ее тетей. Просто определение это ей, тридцатичетырехлетней молодой женщине, нравилось. Оно ни к чему не обязывало. А никому из знакомых не было дела до выяснения родственных связей, связавших красавицу-женщину с дурнушкой. Они, мужчины и женщины, забывали ее имя спустя минуту после знакомства. Правда, кажется, эта странная женщина с мужскими повадками, Элоиза, имя ее запомнила без труда, внимательно пройдясь по непритязательным лицу и платью своим колючим взглядом. — Очень приятно, — внезапно раздался еще один мужской голос, похожий на голос графа, только моложе и мягче. Из тени родственников вынырнул человек, который еще долго будет неотступно преследовать воображение Коры. Был он высок, темноволос и щедр на улыбки. Губы его, сухие и теплые, чуть коснулись тыльной стороны ладони девушки. Шапка пышных волос, возвышавшаяся над высоким лбом, не качнулась. — Альберт Ройтон, — он тоже представился сам, и тетушка на следующее утро после визита гостей выскажется по поводу такой невоспитанности. Кора промолчит, как она делает почти всегда. Никто ведь не мешает ей думать, что люди, подобные Ройтонам, сами пишут и переписывают книги этикета. Тетушка и сама это понимает, вот только в лицо не скажет никогда в жизни. Альберт всегда говорил с Корой, глядя ей в глаза. Кроме того, последнего раза, когда она еще пыталась распрямить юбки с влажными пятнами, в крови и еще чем-то клейком, похожем на молочный кисель, а он спокойно застегнул брюки и вышел из кабинета, будто забыл о ее присутствии. Тень за открытой входной дверью шевельнулась, тетушка сердито сказала: — Хватит смотреться в зеркало, нам давно пора ехать. Опаздываем же! Оказаться там никогда не поздно, тетушка. И всегда рано. Ветер, теплый и ласковый, заворачивал Кору в оборки платья, как драгоценную вазу. Тетушка страдальчески схватилась за прическу, торопясь скорее сесть в карету, и оттуда с поджатыми губами наблюдала за девушкой, ступавшей медленно и легко, будто танцующей. Будто забывшей, что им нужно спешить. Лидия споро расправляла складки тетушкиного платья, когда Кора наконец забралась в карету и уставилась в пространство тем равнодушным непроницаемым взглядом, что раздражал Наину сильнее всего. Дома, лавки, прохожие мелькали так быстро, что Кора то и дело оборачивалась, чтобы запомнить их секундой более. В духоте кареты она быстро взопрела, но тетушка запретила открывать окна, чтобы не растрепать прически. Будто знала, что этого ее «племянница» хочет сильнее всего: распахнуть окна, встретить ветер горящим лицом, вдохнуть его, вспоминая, что это важнее всего, что ей предстоит. Важнее глупого бала, важнее всех, кого она может встретить, и тех, кто снова не заметит ее. Кора не представляла себе, что такое королевский праздник, но уже знала, что ей там не место. И была права. Оказалось, что это свет. Столько света она не видела за всю свою жизнь. Это смех, разлетавшийся по всему залу. Особенно там, где стояли дамы и господа в ярких нарядах, манерные и улыбающиеся на все лады. А потом была музыка. Люди, знакомящиеся с тетушкой и мельком пробегавшие по ней, Коре, глазами. Коре не было обидно. Она слушала музыку, идущую оттуда, с балкончика, обрамляющего весь зал, как ложа в театре. Кора простояла бы весь день у колонны, изредка перебрасываясь словом с тетушкой, счастливой, праздничной, упивающейся вниманием и раз за разом принимающей руки господ, просящих ее танца. Но теперь, зная, что сегодня все закончится, она то и дело ускользала от тетушки и, никому не интересная, гуляла по залу, выходила на балкончики, рассматривая людей. Чужие разговоры цеплялись за нее словами, искусственными удивлениями, смехом. Паладин… король скоро выйдет… мам ну еще один танец… стой на месте и жди спокойно… а паштет подадут? Тот самый знаменитый с шафраном… где молодой господин Штеррен? как, и он тоже?.. примите наши соболезнования… что вы говорите? Ах-ах, да, здесь невероятно весело… И все же Паладин… милая, обрати внимание… он будет среди гвардейцев короля… а разве он теперь не принадлежит Храму? — Это слишком неожиданно… Даже вульгарно, смею сказать, — качала головой стоящая недалеко полная немолодая женщина, скашивая глаза куда-то влево так, что Коре были видны одни белки. — Полностью разделяю ваше недоумение, да и порода, — тревожно отвечала ей подруга, цепко удерживающая подле себя дочь. Дочь нетерпеливо перебирала на месте ногами, как застоявшаяся лошадь. Разговор о породах показался Коре несколько неуместным, но вполне безопасным, и она встала неподалеку. — Да, порода решает все. Она прорывается сквозь любое воспитание. Вот мои фризы… — Ах, оставьте ваших фризов, — леди затрясла локоть дочери, и та сдавленно фыркнула. — Ни при чем здесь ваши черные пятнистые бесы, вы говорили мне не присматриваться к роду Ито, а теперь смотрите — к их порогу очередь выстроилась. — Такого никто не мог ожидать. Но разве вы готовы забыть про породу? Кора поспешно отошла от любительниц лошадей и очутилась подле семейной пары, производившей сложнейшие математические подсчеты, которые сделали бы честь и королевскому казначею. — Поместье на восточной границе, так? — мечтательно перечислял лорд. — Шесть деревень, рис и ячмень, и сады, — подтверждала его супруга. — Порядка сорока двух тысяч золотых в год, отними налог и расходы на фортификацию и вооружение. — Дом в Нопаре есть? — Есть, но сдается, а наследник служит в гвардии. — Добавляем жалованье. И аренду. Полагаю, плата что-то порядка четырех тысяч в год. — Не забудь, что из Сторна он вряд ли вернулся с пустыми руками. Если даже Храм переполошился и немедленно присвоил его себе. — А почему мы раньше-то не рассматривали его?! — Ты же сказал, дорогой, что не хочешь узкоглазых внуков. Тут Кора споткнулась, и оба немедленно впились в нее глазами, будто подозревали в ней конкурентку. Но Кора не думала ни о детях, ни тем более о внуках с какими бы то ни было глазами. Тошно, тошно… невыносимо. В монастыре было — стремительно, каждый день сгорал в рвущем душу и жилы стремлении попасть в завтра, послезавтра — к новой жизни, к миру снаружи, настоящему миру, а не его бескровному подобию. С «настоящим», целым миром было что-то не так, какая-то искусственность, вторичность изгрызла его до основания, и однажды он рухнет, погребя под собой. Звуки в зале затихли лишь на миг, когда объявили появление короля, и он вошел, весь в ослепительно красном и белом, сопровождаемый красномундирными гвардейцами, рослыми и величественными. Сам король Кору не впечатлил: весь бесформенный, оплывший и брыластый, без тусклой короны он был бы похож на средней руки лавочника. Голос его тоже был негромким и скучным, одинаково произносящим «победа» и «отступление», и редкие слова, что долетали до Коры, слились в один шум: «…наш благословенный Храм», «храбрость наших воинов», «сумели остановить захватническую…» «ценой многих потерь». Зал с удовольствием аплодировал объявлению победы, жадно оглядывая ряды гвардейцев. Кора тоже нашла взглядом молодого мужчину, которого робко шушукающиеся старушки неподалеку назвали новым Паладином. Он был довольно высок, черноволос, с узкими невыразительными глазами и скрестившимися на скуле короткими шрамами. Похожий больше на статую, чем на живого человека. Король дозволил продолжать бал, и зал мигом забыл про нового героя, завертелся, засмеялся, расставил гостей на свои места и начал новый танец. Кору оттеснило к стене вместе со старушками, старыми девами и одинокими матронами небогатых семейств. Она немедленно начала искать тетушку, но едва увидела ее в толпе танцующих, успокоилась. Сходились и расступались ряды танцующих, девушек вокруг приглашали, но Кора была привычно незаметной. За всю ее жизнь только Альберт сразу же в день их знакомства показал, что видит ее. За ужином тогда Элоиза больше молчала, тетя и граф болтали без умолку, а все прочие были лишь декорациями. Кора думала, она одна замечает это, когда встретилась через стол взглядами с сыном графа. Тот коротко посмотрел в сторону флиртующего отца и Наины и вернулся к Коре с насмешкой на губах, а следом взмахнул длинными ресницами в точности как это делала тетушка, и Кора немедленно подавилась от смеха и возмущения. Тетушка и правда вела себя несколько вызывающе, но это не повод посторонним смеяться над ней. Когда подали горячее, она не отрывала взгляда от тарелки, перебросилась парой слов с Элоизой и сидела молча, старательно не вслушиваясь в то, что говорят тетушка и высокий гость. Как провели праздники, как находят столицу, какое красивое платье, погода располагает к пикникам за городом, хотя и в городе неплохо и открылась выставка, а покойный барон так любил живопись… Коре было мучительно неловко и тягостно сидеть за столом, платье было маловато и жало под мышками, напротив давил взгляд Альберта Ройтона. — Простите, вы хорошо гадаете по внутренностям? — прошептал он так тихо, что Кора подумала, ей послышалось. Она все же робко подняла глаза и увидела, как юноша с искрящимися смехом глазами указывает на ее тарелку с расчлененным и так и не съеденным крылышком. — Что? — глупо переспросила она, краснея. — Я слышал, есть какие-то кости в птичьем крыле, по которым можно предсказывать будущее. Или их на удачу берут… Кора в жизни про такое не слышала и промолчала. — Счастливая косточка, — неожиданно подсказала ей сестра графа так громко, что граф с тетушкой вздрогнули. — Между шеей и птичьей грудкой есть две косточки, напоминающие вилочку, вот так. Элоиза расставила указательный и средний пальцы руки, поджав остальные. — У нас такие делят слуги, соревнуются, кто удачливее. — Простите, — вмешалась тетушка, — не вполне понимаю, о чем идет речь. Поданная курица слишком костистая? — Вовсе нет, все очень вкусно, — серьезно ответил Альберт, поглядывая на Кору. — И сытно настолько, что перед переменой блюд было бы полезно прогуляться. Тетушка заметно насторожилась, перебирая в памяти, куда в доме может пустить гостей, кроме гостиной и столовой. Бедность обстановки в прочих комнатах слишком бросалась в глаза. — Не желаете посмотреть наш зимний сад? — осмелилась Кора. — С удовольствием. Стоя в углу бальной залы королевского дворца, Кора подумала, что все косточки мира не помогут ей преодолеть собственное невезение. Совсем близко, у соседнего диванчика, стоял Альберт, и шум в зале стал незначительным, неважным. Почти прозрачным. Младший Ройтон привычно блистал. Улыбался, шутил, заглядывал в глаза юной богато одетой девушке и сидящей рядом с ней на диванчике старушке. Альберт знакомым до боли движением отбрасывал волосы ото лба, и губки девушки завороженно округлялись. Наверняка он говорил ей, что она выглядит особенной и редкой, как… кажется, там какое-то цветочное сравнение. Кора плохо помнила: раньше повторяла про себя и засыпала с именем этого цветка на губах, представляла, как непременно добавит его в свадебный букет. Букет Коры Ройтон. А теперь почему-то цветок не вспоминался, только в голова билось: нельзя же сломать человеку жизнь и делать вид, что ничего не произошло. Нельзя же? Зимний сад был небогатым, не отличался изысканностью цветов, но все же в нем были приличные лимонные и апельсиновые деревья, даже один гранат. Кора сама с удовольствием следила за растениями. Гости же, что Альберт, что его странноватая тетя, ожидаемо не выглядели впечатленными. — Дальше... Дальше, — равнодушно бросал младший Ройтон, стоило Коре остановиться возле какого-нибудь деревца. — Извините, вы ничего не скажете про сад? — Сад вовсе не плох, но согласитесь, что витиеватостью и цветочными аллюзиями он не перещеголяет сегодняшний разговор за столом. Мой отец сегодня в ударе. Наина тоже была чрезмерно оживлена, но судить о таком Кора считала едва ли приличным. — Библиотеке, полагаю, в ваших глазах не хватит романтичности, чтобы хотя бы сравняться с разговором за столом, — сухо ответила она. — Но смею вас уверить, эта библиотека никогда не участвовала в романтических соревнованиях. — Полагаю, ее собирала не баронесса? — Нет. Покойный барон Кертский. — Тогда, думаю, нам стоит взглянуть, — сказала Элоиза и первой прошла в библиотеку. — О бароне все отзываются как о человеке здравом и с хорошим вкусом. Насчет последнего Кора могла бы поспорить, если судить по женщине, на которой он женился. Из столовой им вдогонку полетел звенящий тетушкин смех. Альберт пропустил Кору вперед и, прикрывая дверь, задумчиво сказал: — Как неожиданно изобретательна у них смена тем беседы. Вот сейчас они говорят о способах преодоления морской качки. И это при том, что мой отец в жизни не был на корабле. — Тетушка тоже, — поспешила успокоить его Кора. — Тем более странно. Прищурившись, Альберт медленно шел мимо полок, разглядывая корешки книг. — Глядя на книги барона, я начинаю понимать, откуда у вашей родственницы такой разносторонний вкус. Кора могла бы сказать, что тетушка в библиотеку если и заходит, то только чтобы проверить качество уборки и сделать выговор слугам, но промолчала. Взяв наугад книгу, Альберт открыл ее на середине, прочел пару строк и поставил обратно. — Предложите страницу и номер строки, и попробуем угадать, о чем будет идти речь в столовой, когда мы вернемся. — Вам так нравятся гадания? — Скорее мне нравятся сюрпризы. Улыбался он так легко, немного лениво и безмятежно, что Кора на несколько мгновений забылась, просто глядя на его красивое лицо. И только когда Альберт весело приподнял брови, очнулась и назвала первые пришедшие в голову числа. Никогда еще в этом пыльном неустроенном доме Коре не было так весело. Она не могла сказать, что смешило ее больше: содержание книг или комментарии Ройтона. «…Поразил двухголовую тварь из Забывших земель и отправился…» — Брутально, но маловероятно. Кора представила графа в доспехах, сражающегося насмерть с огромной двухголовой курицей, и тетушку на заднем фоне, красиво обмахивающуюся веером. «…спеть к зайцу доброй охотничьей суке следует злыми ногами…» — Не замечал отца за подобными разговорами с женщинами, а вы свою тетю? Намекните ей, что разговор про охоту — верный путь к сердцу мужчины. Тетушка в воображении Коры обзавелась клыкастой злобной собакой и охотничьим беретом с перьями. Кора присоединилась, читая с выражением: «Морские волны перехлестывали штевень, и капитан всерьез опасался, что эту ночь они не переживут…» — Очень нежелательный исход, напомню, что мой отец плавать не умеет. Да и я тоже… «… учитывая модуль упругости стеклобетонных конструкций, их реконструкция…» — Если об упругости речь у них и зайдет, то вряд ли применительно к каким-то конструкциям. Это было уже за гранью приличия, но Кора не могла сдержать смех. Да, ее новый знакомый был не очень-то почтителен к старшим, но разве Кора сама не думала то же самое? И как она может винить Альберта за то, что он не так лицемерен, как она? За то, что Альберт свободен и щедро делится с ней чувством свободы. «Трансфинитные последовательности…» — Дальше нагромождение каких-то букв и цифр, — Альберт захлопнул книгу, будто развлечение мгновенно ему наскучило, и досадливо запихнул ее обратно на полку. — Думаю, теперь мы готовы ко всему, что бы ни ждало нас в столовой. К тому, что ждало Кору через месяц, она оказалась не готова. И даже зная теперь, на что Альберт способен, она не могла не думать, какой же он красивый. А может, он и в своем праве, что берет то, что нужно? Кто сказал, что не в этом состоит ее предназначение: быть использованной? Может, она и годится только на это — дать ему немного удовольствия? Даже ценой своего будущего. Юного Ройтона окликнули друзья, он поцеловал руку миловидной леди, отошел и, окруженный своими знакомыми, поприветствовал всех, начал рассказывать, смеясь, какую-то историю. А потом заметил Кору, глядящую издалека, и, не сбиваясь с речи, светски равнодушно кивнул ей, как давней подзабытой знакомой, а после отвернулся обратно к друзьям. Руки его по ходу рассказа взлетели, сдержанно жестикулируя, и Кору замутило. Она помнила эти самые руки, безжалостно шарящие по ее телу, поднимающие юбки, лезущие за корсаж. Помнила нечеловеческие, какие-то хрюкающие жадные звуки, которые он при этом издавал. Кора попятилась, едва избежала столкновения со стоящими позади женщинами, но наступила на чей-то подол, немедленно выдернутый из-под ее туфельки с гневным шипением, и, стремительно теряя равновесие, повисла на локте какого-то молодого щеголя с длинной серьгой в ухе и темными гладкими волосами до плеч. Тот недоуменно развернулся, сверкнул насмешливой улыбкой и единым движением поставил Кору на ноги. — Простите, леди, я все же воздержусь от танца, — с противной ухмылкой процедил он и вернулся к своей спутнице, проводившей Кору равнодушным взглядом томных глаз. Вспыхнув, Кора устремилась на балкон, едва не дрожа от отвращения к этой натужно веселящейся, глупо хихикающей толпе. Она задыхалась, ее мутило, все тело ощущалось холодным и мокрым, слизнеподобным. Если ее сейчас видела тетушка… А она никогда не упускает ничего, что не подобает молодой девушке, даже когда танцует, угощается вином и флиртует с каким-нибудь новоявленным другом семьи. К ее чести, с Ройтонами Наина больше не встречалась. А может, это сам граф избегал тетушку, перечеркивая данную ему Наиной высокую оценку. Тетушка много сказала тогда утром, пройдясь по всем огрехам, какие нашла в семействе Ройтонов, особенно в сестре графа. Сам «друг покойного» оказался из семейки самым непогрешимым. Кора вздрогнула, заметив Элоизу на одном из балкончиков, каких из зала выходило немало, но делать вид, что направлялась в другую сторону, было поздно. Сестра графа стояла в одиночестве с трубкой во рту, пускающей дымные облака в темноту, и совершенно не интересовалась, что думают в свете о курящих женщинах. — Вы из Касны, верно? — спросила она, не здороваясь, будто они уже виделись сегодня. Кора проводила взглядом несколько колец дыма, не зная, что ответить. Тетушка давно заказала рассказывать о том, откуда сама Кора родом, но и лгать женщине не хотелось. Никому лгать не хотелось, никому и никогда. Элоиза не торопила, и Кора ответила предельно честно, хоть и коряво. — Тетушка из Касны. Не я. Элоиза не стала задавать следующий по логике вопрос: а где тогда жила сама Кора? — Я тридцать лет прожила в Эзаниме, — сообщила она. И сейчас, когда она обернулась к свету, струящемуся из зала, Кора заметила нездешние узоры на дереве трубки. Эзанима. Это многое объясняло. Нравы там, по слухам, были куда свободнее, чем в Объединенном королевстве. — Вам не доводилось там бывать? Кора только покачала головой. Там она точно не была. И надо бы что-то ответить, вот только с Корой так редко говорили на темы посторонние, что она растерялась. Элоиза не ждала ответа. Она устремила взгляд над плечом девушки туда, в зал, где заканчивался еще один танец. Кора посмотрела туда же и немедленно нашла Альберта, приобнимающего в пределах дозволенного какую-то знатную даму. Ведь только с такими, как Кора, не существует недозволенного. Да и преступного тоже не существует. Облако табачного дыма взметнулось вокруг нее, и Кора, задумавшись, не отвернулась, не отошла, а в порыве любопытства вдохнула. Табак она чуяла и раньше. В нынешнем послышались запахи сухих, теплых летних трав и чего-то кисловато-пряного, незнакомого. Кора кашлянула, скорее от неожиданности, чем действительно поперхнувшись. Элоиза тихо рассмеялась: — У меня есть еще одна трубка, тетушка этой, — в слове «тетушка» послышалась насмешка. А, значит, женщина эта поняла много больше, чем сказала ей Кора. — Я подарю ее тебе, когда приедешь в гости. Кора хотела спросить, как же они приедут в гости, если их никто не приглашал, и отказаться от ненужного подарка, который вызовет ужас у тетушки… — Приезжай одна, — неожиданно мягко предложила Элоиза, пряча трубку в маленькую сумочку. — Тебе понравится Эзанима, вот увидишь. Леди Ройтон давно ушла, а Кора так и стояла на балконе, всматриваясь в темнеющий город со светлячками фонарей и доносящейся музыкой. Там тоже сейчас праздник. И в порочной Эзаниме тоже праздник, и во всех храмах — во всем мире праздник, только она на него не приглашена. Она лишняя. И здесь, и повсюду. В зале стало более душно, людно и бессмысленно, чем было до ухода на балкон. Голос Альберта преследовал ее, в каком бы уголке зала она ни оказалась. Вот он, пропуск в счастливый мир: красивая внешность, ангельский голос и деньги. Хватило бы одного, той же красоты, которая стоит на пьедестале недостижимой высоты, обладает непреодолимой властью. Будто стоит взглянуть на красивого человека, как его незримый поручитель нашептывает тебе, что он достоин доверия, достоин любви. Будто все красивые люди — граждане особой могущественной страны, чьи амбассадоры защищают своих граждан от всех бед. А гражданин какой страны она, Кора? Страны ненужных людей? И незаметных тоже, потому что никто не остановил ее, когда она направилась внутрь замка. Башня была странной, кладка темной и гладкой, будто не выложенная из камней, а отлитая. Наверху стоял полумрак, с каждым пролетом винтовой лестницы звуки отдалялись, и, несмотря на усталость в ногах и тошноту, Кора шагала выше и выше, пока не услышала поднимающиеся шаги гарнизонных и не метнулась скорее в открывшийся проем. Ветер здесь был заметно прохладнее, пламя в светильниках мотылялось, а подол платья то и дело стреноживал. Голуби возмущенно вспархивали с ее приближением. На площадке башни было пусто, город блестел россыпью бисера, скатываясь от Нопарского замка вниз по склонам до крепостной стены, и за ней растекался по окрестным лугам, пока не сходил на редкие бусинки деревень рядом с возделанными полями. Темная махина Храма Первой Милости возвышалась над городом, было бы любопытно взглянуть на него сверху днем. Раньше отсюда вели дозор за окрестными землями, следили за приближением врагов, чтобы вовремя закрыть ворота. Теперь же она стояла здесь одна, в оплоте безопасности королевства, и видела впереди только один выход. Парапет, старый и крохкий, зашуршал под ее ногами. В голове было звонко и пусто, ни одной мысли, даже страха. Пронизывающий ветер продувал платье, и вяло подумалось, что если она не спрыгнет сейчас, то заболеет. И только когда одна нога чуть сдвинулась вперед, и из-под нее покатились вниз мелкие сыпучие камушки, паника пронзила все тело, обездвижив ноги, и новый порыв ветра понес ее вперед и немного в сторону, к виднеющимся вдалеке шапкам южных гор. Кора успела только бесполезно взмахнуть руками, коротко вскрикнуть, понимая, что ничего не сделать, когда за левую руку ее резко дернули назад, едва не вывихнув плечо. Не удержавшись на занемевших, ноющих от напряжения ногах, девушка упала на каменный грязный пол и затихла, дрожа всем телом. Под правой рукой размазалась свежая капля голубиного помета, ветер трепал волосы, а она все не могла обернуться и посмотреть в глаза своему спасителю. Это Альберт, наверняка он, он решил извиниться, кинулся искать ее и в последний момент… Та же спасительная рука грубо впилась в подмышку, потянув Кору наверх и прислонив к парапету спиной. — Пол уже достаточно чистый, — насмешливый голос принадлежал невысокой хмурой девушке в простой одежде. — Всех голубей распугала. Незнакомка тяжело дышала, будто пробежала всю лестницу, и постоянно хлюпала носом. Не глядя на Кору, она уселась прямо на пол и выдохнула: — Ненавижу лестницы… Ступеньки, ступеньки, ступеньки. Самодвижущиеся лестницы, вот что сделает человечество добрее. Кора не слушала, только смотрела на белый след от помета на камне и бормотала: — Зачем вы?.. Зачем меня… Следом за благодарностью внутри Коры поднялась волна горячего стыда и ярости. Даже это она не смогла сделать со своим жалким характером, а значит, тетя права, и наставницы, и другие ученицы — все были правы. Жалкий, слабый характер, и еще более жалкое тело. — Мне показалось, что ты испугалась, — девушка равнодушно следила взглядом за тем, как Кора жадно и тоскливо смотрит обратно — туда, откуда ее только что стащили. — Помочь взобраться обратно? — Не надо. На чистом упрямстве Кора снова поднялась над площадкой и миром. Мир был прекрасен. Темный, нежный и грустный, он распевался ночными невидимыми птицами, кружил проявляющимися звездами и не торопил Кору. Он словно спрашивал: ты уверена? Ты точно не хочешь больше меня видеть? Ты, которая так внимательна ко мне и не отрываешься от окон кареты всякое путешествие? Готова вместо того, чтобы сменить карету или попросить спутников быть потише, выпрыгнуть из нее на полном ходу, сворачивая шею? Воздух, густой и вкусный, пах едой, вынесенной во внутренний двор для прислуги, и свежестью, долетавшей с полей за городом, только пей его, дыши глубоко и непрестанно. Кора покосилась на незнакомку. Та сидела с закрытыми глазами и, не глядя на нее, спокойно сказала: — Забавно. Ты преодолела всего одну ступеньку, но дышишь тяжелее меня. Кора промолчала, продолжая разглядывать мир уже без попыток спрыгнуть. — Романтично, — пробормотала девушка. Что-то звякнуло, и Кора заметила какой-то музыкальный инструмент за ее спиной. — Что вы хотите сказать?.. — медленно спросила Кора. — Это моя работа. Искать романтику, вот это вот все. Старый замок, дева на башне… несчастная любовь, я надеюсь. Могу сыграть что-нибудь по случаю. Ты знаешь, этому замку почти триста лет. Он видел святого Кайра, здесь его хоронили после предательского убийства. И здесь собирали войска для похода на Эзаниму полтора века назад. А теперь вот ты… — Я не претендую на внимание к себе, — прошептала Кора. — Думаешь? Пожалей того несчастного, который тебя соскребать с брусчатки будет. Представляешь: праздник, веселье, выпивка, девки, и тут — нате удовольствие, тащись за ведром и щеткой. Выходит он во двор, уныло матерится, за спиной друзья подтрунивают, а самого греет надежда, что, может, хоть в карманах самоубийцы какая награда осталась за неблагодарный труд. Видит — девка лежит. Молодая, в платье дорогом, лицо — в месиво, зато ноги какие торчат из-под завернувшегося подола — загляденье! Кора протестующе пискнула, но и писк получился больше жалобным, чем возмущенным. — Что за мерзости вы говорите! — Отчего же мерзости? Думаешь, оно как-то иначе будет? Думаешь, будешь лежать там, внизу, безжизненная и прекрасная, и мертвый взор с укором пронзит небеса, а жестокосердный возлюбленный будет рыдать над твоим телом и рвать на себе волосы? — Да что вы знаете, — горько прошептала Кора и спрыгнула-свалилась на пол с парапета, некрасиво шлепнувшись на зад и ободрав подставленные ладони. — Я любила его. Девушка посмотрела на нее с ленивым вопросом в глазах. Где-то в башне грянул смех и клацанье оружия, в саду запускали огненных шутих, вспархивавших над кустами и угасавших в воздухе. Кора поднялась на дрожащие ноги, посмотрела на испачканный подол платья, на содранную кожу ладоней, и поняла, что сегодня попыток больше не будет. Гадливо отерла птичий помет о камень. Она представила, как лежит внизу в таком же грязном платье, в крови, птицы и насекомые разгуливают по ней, а сверху на ее тело смотрят люди — незнакомка в первых рядах показывает стражникам на ее тело — и содрогнулась. — Я… — зачем-то начала она, — все не так, как вы говорите. Но это неважно. Я уже знаю, что меня ждет. — Ну ничего себе! Я в жизни не могу угадать, что будет даже через пару часов: может, я буду выступать, а может пропадет голос, буду вкусно ужинать в гостинице или маяться животом от несвежего мяса, встречу старого друга или найду нового. Что-то станет лучше, что-то хуже, что-то уйдет навсегда… — Лучше не становится. С каждым днем все хуже. Кора наконец подняла голову и посмотрела на девушку внимательно. Она была немолода, лет на десять старше ее, темноволосая и темноглазая, ничем не примечательная, с живыми подвижными глазами. Несмотря на годы, улыбка у нее была чудесная, немного торопливая и очень теплая. Вся она будто жила в ожидании чуда и находила его на каждом шагу. Даже пола она касалась очень трепетно, с умилительной улыбкой, будто старой хорошо знакомой вещи. — Мир велик. И если ты не можешь исправить зло, всегда можешь от него сбежать. Кора чувствовала, как дрожат ее губы, и не могла остановить их. Почему-то ей вспомнилась Элоиза с трубкой, приглашающая ее в Эзаниму. — Сбежать? Одной? Девушке? На последнем слове Кора сбилась и отвернулась, пряча взгляд. Голуби в ожидании их ухода снова усеяли парапет. Незнакомка на мгновение склонила голову и сразу поднялась, улыбаясь. — Никто не мешает тебе найти спутника, верно? — несмотря на кривоватую усмешку, голос спасительницы звучал тепло. — А пока спускайся, здесь прохладно. Не дожидаясь Коры, она уже стремительно шла к лестнице. — Как вас зовут? Незнакомка уже спускалась по ступенькам, не оборачиваясь и не сбавляя темп, редкие светильники выхватывали из темноты горб какого-то инструмента под плащом. Кора не поспевала за ней в своих узких туфлях. — Я Кора, — представилась она. Спотыкаясь на крутых щербатых ступеньках, ощупывая мокрыми ладонями стены, она зачем-то спешила за женщиной, будто та должна была вывести ее из этого места. Пусть расскажет, пусть споет, раз умеет, как она так живет, и почему ей не тошно. И не страшно, и не неуютно, и не чуждо, и не противно жить здесь, в этом городе, этом уродливом подобии мира. Пролет, еще пролет, узкие бойницы, едва теплящиеся светильники. Дробь шагов затихала, растворяясь в стенах, и когда Кора вынырнула из-за очередного поворота, впереди уже никого не было.

***

Тощая замковая кошка сидела у стены и пристально смотрела за плечо Тиналя Ито, гвардейца и Паладина Второй Милости, всесокрушающего меча Храма. Он не оборачивался, зная, что никого там нет. Никого живого. Оберег согрелся в руке — прямоугольная каменная пластинка, такая же бесполезная, как и все прочие обереги, талисманы и заклятия. Однако Бен постоянно носил его при себе и крутил, крутил, крутил… Вечером первого дня после захвата Алеба он забрался на площадку минарета и просидел там всю ночь. Бен прорывался вместе с Тиналем через защитников города, отбивал постепенно слабеющие атаки, был дважды ранен, но отошел от господина, только когда стало ясно, что к оружию встали простые горожане, которые свои дома и улицы защищали хоть и отчаянно, но бестолково. После полудня Тин нашел его у фонтана сидящим на коленях возле какого-то алебца с раскроенной бочиной: было очевидно, что тот не жилец, не было смысла заглядывать в удивленное бородатое лицо, близящееся к агонии. И в лицо Бена не стоило смотреть. Стоял безжалостный южный солнцепек, когда на улицах тщетно искать тени, но Тину показалось, что его оруженосец поблек, выцвел, выпал из бушующего яростью бело-красного города серостью лица и тусклостью глаз. Мальчишка будто постарел за пару часов в павшем городе. Отчаянно зажимая плечо неизвестного ему раненого, он смотрел на господина требовательно и взыскательно. Молча. Это был перекресток улиц, где-то неровно журчал фонтан, забитый трупами, за спиной слышался шум очередной схватки, выламывали двери, надрывно кричала женщина, плакал ребенок и с треском рвалась ткань. Но мальчишка смотрел на Тиналя, будто требовал закончить этот кошмар, прекратить это сию секунду — и навеки, здесь и повсюду. — Командир! — отрывисто позвали его подчиненные из его отряда. Тиналь отвернулся и пошел помогать своим, на ходу доставая меч. Кошка исчезла незаметно, как положено хорошим мышкарям. Тин опустил пластинку в карман и замер в середине построения. Из покоев в конце анфилады уже выводили короля, одышливое дыхание раскатывалось эхом по стенам. Личный духовник короля с кислым видом обвел взглядом гвардейцев, почесал обтянутый белой сутаной бок и пристроился по правую руку короля. Щелкнули каблуки, сомкнулись красные ряды за Его Величеством. Привычные действия успокаивали, будто Тиналь вернулся домой. Вот только сослуживцы смотрели на него теперь так, будто сомневались, где теперь настоящий дом Паладина. Капитан со дня возвращения поглядывал на Тина с досадливым непониманием: это все еще его человек или уже нет? Паладин — почетный титул, но Вторая Милость никогда не отдает обратно то, что пометила своим. Тиналь и сам не мог сказать, кому он теперь принадлежал, он скорее был согласен с девчонкой-менестрелем, что остался в Алебе. И никакой силе в мире не нужен такой бесполезный слуга. Всего лишь середина коридора, а Тиналь уже понимал, как в зале оглушающе громко, до шума крови в ушах. Неудержимо громко. Знакомо громко. Вечер первого дня после захвата Алеба был жарким и привольным, первым свободным днем их пути, когда всего хватало: воды и еды, выпивки и женщин, а крови было столько, что можно было перекрасить весь белый город. В воздухе вились стаи мух, к сладкому запаху ночных цветов примешивались запахи гниения, и смех звучал так же часто, как крики и стоны. Завтра епископ прикажет начать выносить за город трупы, а сегодня милостиво закрывает глаза на «долгожданный отдых бойцов перед взятием новой цитадели». Какая там цитадель — Тин признавал, что дворец Алебского наместника будет охраняться до последнего, но само здание было безобидно и открыто любым вторжениям, давний выбор в пользу красоты, а не безопасности. Он не шел в сравнение ни с одним замком королевства и ни одним монастырем, похожий больше на игрушечный домик, чем на резиденцию правителя. Сегодня епископ и братья в составе войска не обращали внимания на выкошенных мирных граждан, на разложенные прямо на улицах, в разгромленных домах тела женщин, на награбленное добро, которого было так много, что самое ценное солдаты надевали на себя, похожие в изумрудах, рубинах и жемчугах на пиратов. Мало кто вернется с этими сокровищами домой: легко полученное легко и уйдет, в карманы ли собутыльников и других игроков, в песок ли вместе с кровью и жизнью. Сегодня братьям не было дела до пытаемых в поисках спрятанных сокровищ зажиточных горожан и оскверненных местных храмов, таких же кружевных, как дворец. У костров на площадях уже начали что-то горланить, вразнобой и фальшиво, а Тин все не мог найти своего оруженосца. Но раньше, чем он Бена, его самого нашел епископ. Король коротко и властно поднял руку, приказывая остановиться на полпути, и с неожиданной в грузном теле прытью подошел к серой тени у стены. — Ристан, мальчик мой! — с радостным удивлением воскликнул он. — Ты все же приехал! Карл Второй весь дрожал и колыхался от восторга, покрываясь складками в самых непредсказуемых местах. Его духовник, напротив, застыл на месте с озабоченным лицом. «Мальчик» был давно не ребенком и даже не юношей. — Я не мог не ответить на приглашение, — чуть склонив голову, ответил он на сердечное приветствие. — Еще и по такому… поводу. Холодный, без проблеска воодушевления взгляд обвел Карла Второго, гвардейцев и пристальнее необходимого остановился на духовнике. Тот с натугой сглотнул и отвернулся, делая вид, что всматривается в дальние двери. Древко новой алебарды врезалось едва заметными занозами в руку, и тогда Тин понял, как сильно сжал пальцы. В голове было просторно и пусто, будто ее снова наполнил Алебский зной. Впрочем, другие гвардейцы не заметили, во все глаза всматриваясь в гостя. Конечно, они его узнали. Трудно было не узнать. Королевскую кровь невозможно с чем-то спутать: массивность тела, у короля уже превратившаяся в корпулентность, тяжелые, будто полузакрытые веки, придающие всему лицу выражение не то скуки, не то презрения, выдавали происхождение «мальчика» с головой. Одинаково неприятно во внешности обоих проявлялись их пороки, что безудержное чревоугодие короля, что твердолобый фанатизм его двоюродного племянника. Не самое близкое родство, но в королевском семействе долгая жизнь была редкостью, и все родственники наперечет. Тиналь, как и прочие соученики Его Высочества, знал о старом скандале в королевской семье: когда умер принц Генрих, ненамного пережив пятнадцатилетие, единственный молодой кандидат на престол решил тоже умереть для семьи, уйдя в Храм, причем сразу принял постриг не то в Третьей Милости, не то в Четвертой. Но сейчас он был в белой сутане, а значит, семейство не оставило его без поддержки и в Храме. В голове снова стало пусто, и голос старого епископа вкрадчиво спросил: «Что хуже: утратить память или утратить веру? Старый-старый диспут, восходящий к первым годам после Катастрофы. Так что же хуже, Тиналь Ито?» Хуже всего, многоуважаемый епископ, что я смотрю в лицо Его Величества, обрюзгшее и сонное, а помню другое, молодое, смуглое и яростное, лицо шассарского военачальника, кричащего мне вслед. Хуже всего, что я, не зная языка дикарей, понял, что он обещает уничтожить меня и всю мою страну, ворваться в мой город и сделать с ним то, что мы сделали с Алебом. — Ваше Величество, — умоляюще зашептал церемониймейстер, и ему немедленно вторил духовник, — вас ожидают в зале. Король досадливо поправил корону, одернул подол мантии и настойчиво сказал: — После навести меня, мой мальчик! Не смей уезжать, не простившись! — Всенепременно, — равнодушно шепнул тот в ответ и растворился в ответвлении коридора. Ноги привычно чеканили шаг, впереди зал притих в ожидании богоспасаемого государя, сам государь катился по коридору венценосным шариком с тусклой короной на лысеющей голове. Весь этот замок был тусклый, и город, и страна. Тусклый, грязный и самодовольный, упивающийся своей избранностью, с удовольствием спускающий со ступенек всех, кто хочет вырваться наверх. «Вы не знаете, где ваш оруженосец? Неужто? О чем вы говорили сегодня? А раньше? Он сам вызвался пойти с вами в Святой поход?» «Неожиданные вопросы? Разве? Неожиданнее, чем то, что ваш оруженосец который час сидит на вершине главного минарета язычников? Если вы не зададите ему вопросы, это сделаем мы». Тин бы задал, но Бенджамин больше не отвечал на его вопросы. После той встречи у фонтана он и правда поднялся на самый верх узкой белой башни и закрыл глаза и уши, чтобы не слышать бойню на улицах. И молчал, почти все время молчал, будто ушел в долгий траур вместе с павшим городом. Алеб тоже постепенно умолкал, а после того, как сдался дворец, окончательно погрузился в тишину. Отчего-то в городе никто не держал скотину: ни кур, ни свиней, ни коров, и мечтавшие о свежем мясе завоеватели нашли новый повод для ругани. Город не желал кормить своих захватчиков, отказывал им в любом комфорте. Жаркое марево ночью оборачивалось зябкой духотой. Одни кошки сидели в разрушенных домах, поджидая мертвых хозяев, и собаки сбивались в дичающие день ото дня стаи. В утро взятия дворца Бен не пошел с господином. Сказал, что вступил в санитарную службу, в ней не хватает людей, а заражение воды в городе может убить их всех. Но когда Тин уходил на построение, оруженосец не носил трупы. Он смотрел в выбитое окно какого-то богатого дома, хозяин которого давно остыл на заборе, смотрел, как кот сидит на полу ровно посередине разгромленной гостиной. Сидит терпеливо, толстый и холеный, очень чистый, будто его никак не коснулся захват Алеба. И глядит прищурившись прямо перед собой в ожидании своих мертвых. Тиналь стоял за троном напоминанием, что он все же остался гвардейцем, а не храмовником, и смотрел на веселящихся гостей, ни на ком не задерживаясь взглядом. Где-то в этом столпотворении и родители Бенджамина. Тиналь отдал им все заработанное за поход, сказав, что их сын представлен к награде, и они сдержанно благодарили, разглядывая деньги так, будто не знали, на что их потратить. Бен принес тому коту воды и еды, но, когда они покидали Алеб, животное сдохло, так и не притронувшись к полным мискам перед собой. В толпе гостей мелькнула Сара, Ульн, вещающий что-то кружку слушателей. Тин в который раз подумал, что, будь Ульн с ними там, в походе, он бы поговорил с мальчишкой. Понял бы, что гнетет Бена. И точно не пустил его во дворец сразу после штурма. Король нетерпеливо завозился на троне, что означало — ему надоело. Тиналь был с Его Величеством согласен в желании покинуть зал. И в усиление патруля отправился, легко шагая по ступеням. Грубый и невзрачный, замок оставался замком, и обороняться Тин точно предпочел бы в нем, а не в ажурных творениях восточных мастеров. Вон с той башни вести наблюдение, с этой галереи — вести огонь из бойниц. Тишина верхних этажей размыкала сердце, выпуская из него собственных призраков. Шассарцы и храмовники, рыцари и их оруженосцы, мужчины и женщины. Их было слишком много, чтобы вместиться в одной памяти, а тот, с кем Тиналь мог бы их разделить, отрекся от него еще при жизни. Ито насторожил не звук, а особенная, мертвая тишина, стоявшая в галерее. Слишком знакомая и слишком чужая здесь, в замке. Алеб остался в прошлом вместе с его и чужими покойниками, которые — теперь навсегда — стали своими. Алеб снова принадлежит шассарату, Тин — своему королю и долгу, этой галерее и всем ее выщербленным ступеням, нишам неясного назначения, ее полам, каменным и густо-красным. Пятно было глянцевым, еще свежим, и те, кто был в нем, были еще живы. Еще жива. Черные волосы на песке, мертвый младенец рядом, Бен, касающийся обнаженной шеи. Не то. Снова черные волосы, и мертвые глаза, и Тиналь, всю жизнь отвратительно запоминавший имена, неуверенно спрашивает: — Лиор?