Глава 3. Камни и кровь

Оказаться при дворе стоило хотя бы для того, чтобы понять, как устроен мир. Чтобы перестать восхищаться пустым и многословным цветилищем знати, так буйно колосившейся в направлении короля и казны. Лорды земель и бароны безземелий, хранители путей и владыки беспутья. Самые дельные из них либо состояли на службе, либо, как родители Тиналя, действительно были настолько заняты охраной вверенных земель, что никакой праздник не мог выманить их в столицу. Прочие же расплескались вокруг трона, ежеминутно скрупулезно высчитывая широту собственной улыбки и долготу приветствия соразмерно координатам знатности собеседника. Самые узкие и короткие, почти вымученные, доставались тем, кто по-настоящему, без рисовки и двухсотлетней гордости за предка, сумевшего стать необходимым после Катастрофы, с цепкостью и деловой сметкой действительно правил миром. Кто ссуживал деньгами, кто принимал в залог поместья, кто строил, торговал, советовал. Кто был важен в настоящем, а не был всего лишь памятью о прошлой славе. Ульн был достаточно знаком со всеми присутствующими в королевском замке, чтобы куда больше внимания уделять пожелтевшим лицам и запавшим глазам торговцев, а не птичьему легкокрылию и пышнопушию лордов земель и их леди. Все это уже было двадцать четыре года назад, когда захватили Эзаниму, и поток товаров из нее на короткий срок — пока город не начали восстанавливать уже в составе королевства — прервался, взвинтив цены на остатки в десятки раз. Даже на замковой кухне еще помнят времена, когда сушеная треска была роскошью. Сторн же, пусть и разграбленный, разоренный, униженный, так и не стал королевским, и правила сейчас будут иными. Блеск золота и камней, легкомысленно разбросанный по залу, уже вступил в сложную многолетнюю игру, в которой знать никогда не будет ведущей. Сторн был главным поставщиком украшений, тонких тканей, специй, красителей и дорогого качественного оружия. И это только официальные товары. Были еще лекарства, которые покупали за большие деньги втайне от Храма, был трудноуловимый поток старых вещей. Сторнцы могли чувствовать себя отмщенными, знай они, что вместе с воротами их города пала и многолетняя торговля предметами роскоши в королевстве. Неподалеку стайка девушек наперебой хвасталась привезенными их отцами и братьями драгоценностями из Сторна, и Ульн живо представил их спустя лет двадцать передающими эти самые, местами безвкусно нацепленные, побрякушки своим детям как лучшие камни, которые королевские ювелиры так и не смогли повторить. Держаться в свете как должно — с непринужденностью, граничащей с изяществом — его научило равнодушие к самому свету и терпение, проявляемое перед его требованиями. Ульн подхватил с подноса проходящего мимо официанта бокал вина и с усилием подавил зевок. Самонадеянно было ожидать, что проснешься бодрым и дружелюбным, если промаялся всю ночь и уснул на рассвете. За короткий сон тоскливое нетерпение прошло, вернулись собранность и спокойное ожидание поездки. Поутру они с Тиналем покинут стены города с общей целью, одной дорогой и без единой женщины не то что между ними, а на километры вокруг. А пока Ульн намеревался крохи оставшегося с ночи добродушия посвятить тем, кого действительно был рад видеть. И это были вовсе не лорды земель, на близком знакомстве с которыми настаивала его семья, и даже не клир, нахохлившийся в уголке сорочьей иссиня-черной с белыми вкраплениями стайкой. Ульн по старому наитию представил себя среди них, обласканного прохладным материным уважением. Когда дядя привез его восемнадцать лет назад ко двору, Крец брезгливо вернул полученные документы со словами «У тебя настолько хорошие рекомендации храма, что ты должен быть воплощенным ангелом». Тогда Ульн не набрался смелости ответить, что их получила его бабушка за свои заслуги перед Храмом, а вовсе не его. Что бабушка как раз была бы счастлива, посвяти он свою жизнь Храму и пытайся замолить грехи своих родителей. Вместо этого Ульн был здесь, и дальше, чем от храмовников — с ними все же нужно общаться по службе — держался только от своей родни. Это было несложно. Пожилая чета Альяро не часто выбиралась в свет, тем более по такому поводу. Ульн бы отдал свое полугодовое жалованье за то, чтобы увидеть, как злилась бабушка после получения приглашения. Злилась она всегда презабавно, чопорно и немо, предоставляя домашним теряться в догадках о причине. И домочадцы никогда не разочаровывали ее. Двоюродный брат со своим многочадным семейством наверняка остался дома в угоду бабушке и ради унылых упреков супруги, мечтавшей о возвращении в свет после рождения каждого ребенка. Брат был быстрее ее хотя бы потому, что острее была его надобность в накидывании гирек на весы предпочтений деда с бабкой. Племянников и племянниц Ульна было уже четверо и с каждым годом становилось больше. Все больше детских наивных мозгов, развращаемых сказками о древности и богатстве их рода. Будто старое — априори лучшее, а время работает безумным ростовщиком и уплачивает проценты с пустоты. Будь они так богаты, как мнят лорд и леди Альяро, Ульну бы не дали так спокойно сейчас стоять среди глав гильдий, владельцев торговых домов и банкиров. Деньги работают не хуже святой воды, смывая если не все, то многие недостатки. Неправильный цвет кожи — в том числе. Внешность Ульну простили давно, в отличие от бедности. Все скандалы имеют свой срок созревания и, перебродив, избыв всю сладость чужого позора, наконец вливаются в смесовое вино светской жизни. Не самое удачное вино, надо признать, ибо в хорошие винные смеси положено соединять сорта, растущие в одном климате. Ульн был сортом слишком особенным. Рожденный в Эзаниме, он был выращен Забытыми землями, выточен их ветрами, омыт ковыльным серебряным морем. Но все это было до того, как семья выставила его в столицу. Теперь уже неважно, какого цвета была кожа его матери, да что там — и его собственная, не позволяющая затеряться ни в одной столичной толпе. Зато позволяющая просачиваться в нижние круги, как имя позволяло вращаться в более высоких, тем самым давая выбор. С годами Ульн стал больше любить быстрых сметливых дельцов, разбогатевших недавно и еще не научившихся принимать деньги как данность. Прямо как он. Хотя о богатстве с одним жалованьем речи не шло, но на жизнь хватало, и эта жизнь Ульну нравилась. Нравилось наблюдать за людьми, терпеливо слушать медленные речи лордов — невольно рождавшие подозрение, что и мысли их текут так же неторопливо — присматриваться, как городские умело избегают тем бесед, в которых могут прослыть дураками, в отличие от провинциалов — те, хоть и стесняются своего невежества, тем не менее смелее в том, чтобы признать его. Нравилось обходить подальше робких румяных дебютанток и обмениваться улыбками со знакомыми дамами, которых честнее было бы называть созданиями полусвета. Нравилось ждать появления Тиналя больше, чем короля и кого бы то ни было в зале. — Ульни, ты не знаешь, где Тиналь? Голос, который он не слышал три года, остался узнаваемым. Сара задала этот вопрос так просто, будто ничего не произошло: ни ссоры с Тиналем, ни его ухода на войну. Ульн обернулся и пристально посмотрел на нее, пытаясь отыскать хоть малейшие следы стеснения или замешательства на не изменившемся лице. — Ну же, Ульни. Скажи, а то мне скоро уходить. Я бы хотела увидеть его. Такое счастье, что он вернулся. — Не твоими молитвами. И не его тоже, если быть честным до конца. Ульн не помнил, о чем просил в темноте храма святую Азалию. Ныли колени, холод камня простреливал до паха, руки мерзли, но голова горячечно пытала, и он все говорил что-то, наверняка жалко лепетал, пока голос не осип и не остались только немо шевелящиеся губы. — Не будь ребенком, Ульни. Двое уже ждут меня дома. Так где? Пикироваться с Сарой не хотелось, она и три года назад не вызывала в нем чувства сильнее, чем недоумение. — В сопровождении Его Величества, должно быть. Ты знаешь, кем он вернулся. Сара внимательно посмотрела на него прозрачными рыбьими глазами, желая понять, не лжет ли он. Ульн не смотрел на нее, из чего Сара сделала свой вывод. — Ох, Ульни, помиритесь вы уже. Все это так давно было. Пора забыть. — Не так просто забыть, как в твоей постели оказалась любовь всей жизни твоего друга. Все же кое-что изменилось: она стала меньше играть. Либо, напротив, научилась делать это так, что Ульн не замечал притворства. Под глазами ее лежала слабая голубая тень, придавая облику серьезности. А может, Ульн просто никогда не говорил с ней о любви. В целом терпеть не мог это затрепанное слово, но сейчас, когда вся канитель вокруг нее стала историей, предпочел говорить на женском языке. — Любовь… никогда не подозревала даже. Это ты всегда слишком остро на меня реагировал. Ульн поморщился, не скрываясь. Он терпеть не мог женские разновидности азартных игр, в которых вместо карт выступали мужчины и правила которых, само собой, картам никогда не рассказывали. Типичное выражение лица «Надо же, сделала ставку не на того» было откровенно неприятно, хотя три года назад Ульн прекрасно понимал, что Сара перебирала варианты избежать навязанного замужества — в конце концов случившегося — и отчего-то так и не остановилась на Тинале, хотя для нее это было лучшим выбором. Вместо этого Сара металась, зацепив нескольких кандидатов, а сам Ульн… сам он не нашел решения лучше, чем показать Тину, что никакая его возлюбленная не святая. — Вот за это ты мне нравился, — задумчиво, с невеселым смешком отозвалась Сара. — У тебя все чувства такие… живые. Яркие. С надрывом. А Тиналя я никогда не могла прочитать. О чем он думает, что хочет… все в темноте. Ульни… когда увидишь его, передай, что я рада его победе. И что он всегда желанный гость в моем доме. Ульн выслушал ее с глазами, устремленными поверх ее плеча, и спиной настолько прямой, что лопатки едва не соединились. Она не оскорбила Тиналя в своей речи, но ясно дала понять Альяро, что предпочла его другу, и Ульн медленно вскипал презрением. «Нужно быть слепым и слабоумным, чтобы предпочесть кого бы то ни было Тиналю, а тем более меня. Либо нужно быть очень удачливым и счастливым в поисках, чтобы найти сердце добрее и сострадательнее». — Думаешь, ему, когда-то влюбленному в тебя, — а, может статься, что неравнодушному до сих пор, это следовало учесть, — будет приятно видеть тебя в окружении мужа и детей? Заигравшие фанфары милосердно освободили Ульна от жемчужин новорожденной мудрости Сары. Но что бы она ни сказала, он бы все простил, потому что наконец заговорили трубы, распахнулись золотые двери, и вслед за королем в зал вошел Тиналь Ито. Живой, целый, вернувшийся. Да Ульну достаточно было бы простого «живой», полный комплект рук-ног после Сторнской битвы был роскошью, а шрамы и вовсе кто считает. Всего несколько красноватых рубцов на похудевшем лице, но глаза смотрели устало и строго, требовательно, будто Тин тоже хотел понять, какими стали присутствующие в зале за прошедшие три года, и взгляд этот болезненно, почти безжалостно сдирал улыбку с лица Ульна, оставляя тянущее, как в первые месяцы после отъезда друга, тоскливое признание своего одиночества и новое — народившееся вчера в кабинете Креца — почти смешное счастье, нелепое и детское, щиплющее глаза, колющее изнанку век, оставляющее на языке одно только имя. Речь короля завершилась, в начавшейся сутолоке бала они с Сарой отступили ближе к стене, поскольку ни один из двоих не желал танцевать. Ульн уже взял себя в руки, но еще не был готов приблизиться к трону — и к Тиналю, чтобы засвидетельствовать свои верноподданические чувства королю. Именно эту минуту Сара решила выбрать для продолжения их разговора: — Любовь — это поступки. А грустно смотреть со стороны — не любовь. Какая-то мелкая рыжая девица в блеклом старомодном платье врезалась в Ульна сбоку, уцепилась за локоть, хлестнув жесткими, как накладными волосами по щеке. Даже не вздрогнув, Альяро вернул ее в вертикальное положение, в душе желая не увлекаться париками и вином, но сказал другое: — Простите, леди, я все же воздержусь от танца. Девица мгновенно выцвела до жемчужно-серого и отшатнулась, теряясь в толпе и унося с собой желание Ульна ответить Саре как можно резче. В конце концов, все это давно прошло, война закончилась, а впереди у них много лет, чтобы объясниться и забыть старую историю. Осталась всего одна ночь, и утром начнется новое приключение. Поэтому, небрежно откланявшись Саре, Ульн подхватил первую попавшуюся девушку и направился в круг танцующих. Весь праздник был как этот танец: подчеркнуто вежливый, красивый, пустой и, к счастью, быстро скользящий в ночь. Уже удалился король и часть гвардейцев, в парке шумно и дымно запустили шутихи, закуски быстро и незаметно подъедали, а Ульн знал, что тот, кого ждет Крец, давно должен был явиться. Альяро успел заскучать, когда почувствовал, что что-то случилось. Не услышал и не увидел, а именно почувствовал, уловил некое «происшествие», завихрение событий где-то на верхних этажах. Туда против обычного течения праздника устремлялась охрана, слуги, служащие Желтого крыла. А куда допустили слуг, там явно не будут препятствовать и ему. По давней привычке — предвкушении дела, которое не скоро позволит поесть — Ульн напоследок ухватил оставшуюся пару закусок, проскользнул среди внутренней стражи, осведомленной о его роде службы, и пошел наверх. Закрытая галерея, окаймляющая пятый этаж, была сейчас освещена явно сильнее, чем того требовало ее давно отпавшее назначение. Сейчас в бойницах проглядывала свежая ночь, неуместно ярко освещенные щербатые плиты пылили под шагами десятка людей. Первыми из них Ульн заметил уборщиков, замывающих на полу большое темное пятно. А проследив взглядом начало пятна, уткнулся в доктора Варра, бессменного специалиста Желтого крыла. Доктор с видом сосредоточенным, усталым и пресыщенным осматривал спящего на каменной скамье в нише. Спящий был Ульну знаком, даже не белой — теперь уже частью красной — сутаной, а лицом, фигурой, светлыми волосами. Вот улыбка была незнакомой, расслабленной и умиротворенной. Почему-то Ульн всегда был уверен, что Ристан переживет их с Тиналем. У него были для этого все задатки: тихий уступчивый характер, правильное родство и умение выбирать верный путь. Должно быть, со времени их последней встречи Ристан растерял свое благоразумие, раз лежал здесь зарезанный в луже собственной крови. — Добрый вечер, доктор! — Ульн прислонился боком к ближайшей стене и светски улыбнулся. Стоявший до того спиной к нему Илмари Ярвинен страдальчески поморщился. — Ночь на дворе. И только тебя нам не хватало. Иди дальше танцуй. — Всенепременно, как только пойму, как этот достойный муж дотанцевался до кровавого пота. — Придержи язык, когда говоришь о Рербергах. Илмари был известен в Желтом крыле своим чинопочитанием. — Как хорошо, что ты не просишь о том же в свой адрес. Аккуратно перешагивая через остатки крови на полу — королевская или нет, пачкала она обувь одинаково, а Ульну меньше всего хотелось породить в замке слух о призраке, оставляющем кровавые следы — Альяро обошел суетящихся уборщиков и взглянул на тело с другой стороны. Доктор Варр скептически пошевелил седыми усами при его приближении, не отвлекаясь от тела. Приподнял веки, осмотрел руки, понадавливал где-то в области живота и груди. — Что-нибудь интересное? — не удержался от вопроса Ульн. Стоящий рядом коллега кашлянул, и слуги задвигали тряпками быстрее. — Как-то неумело его задели, — недовольно пробормотал доктор, будто был недоволен криворукостью убийцы. — Будто не знали, как надо. — Или он отбивался, — равнодушно пожал плечами Ульн. — Хотя не похоже… На его взгляд, если жертва мертва, умение убийцы все же не стоит слишком принижать. Однако Ристан, в миру граф Рерберг, выглядел в остальном, кроме узкого неровного разреза на шее, целым, без ссадин и царапин на руках, без синяков и порезов на видимых частях тела. Если доктору позволят забрать тело в мертвецкую и осмотреть подробнее… Ярвинен недовольно отодвинул Ульна, будто места им двоим бы не хватило, и присел рядом с телом в поисках вещей, которые покойный Рерберг мог иметь при себе. Ульн невольно задумался, что, если доведется кому-нибудь так обшаривать его труп, набор безделушек, записок, мелочей, не говоря уже об оружии, окажет честь какой-нибудь захудалой лавке старьевщика. Руки Илмари без всякого пиетета перед смертью сновали по окровавленной одежде. Немолодой и вечно унылый, он тем не менее был следователем опытным и тщательным, даже щепетильным во всем, что касалось работы. — Никакой сумки при нем не было? — вопросил он в воздух. Никто не ответил. — И никого больше не видели? — Никого. Когда я нашел его, он уже не двигался. Ульн чуть не вздрогнул от знакомого спокойного голоса: Тиналь Ито так удачно слился с тенью, что заметить его можно было, только если пристально всмотреться в ту сторону. И на этом его удача не заканчивалась. Любой, кого бы обнаружили с мертвым родственником короля, уже проходил бы в застенках второй допрос, но не герой Сторнской битвы и Паладин Второй Милости, совсем недавно стоявший за спиной Его Величества. Понимал ли он это, раз был сейчас спокоен и бесстрастен, или проявилась его обычная флегматичность, но Илмари косился на него с досадой, как на препятствие обычному порядку следствия. Какая может быть надежда на честный и подробный рассказ, если даже допроса провести нельзя? Ульн беспокойно отвернулся от Тина, размышляя, отпустит ли Крец теперь с ним свидетеля или оставит в замке до конца следствия. Как странно, что они снова оказались здесь втроем — соученики королевского наследника, снова вместе, впервые с похорон другого Рерберга, Генриха. Рука Илмари вынырнула из внутреннего кармана с маленьким псалтырем — Ульна ничуть не удивила скука, царящая в вещах Ристана — и потянула его к ближайшей лампе. Откуда-то из глубины потрепанной книжицы выпал белый, мало не прозрачный листочек и устремился к кровавому контуру сутаны. Опережая Ярвинена, Ульн присел, отчаянно изогнулся, подхватывая листок у самого пола, и, расправив нежную, белоснежную бумагу, необъяснимо похожую на ту, на которой был написан ультиматум, уставился на нарисованное. И сразу посмотрел на мертвеца, удивленно и даже немного возмущенно. Вот, значит, кого ожидал на праздник Крец. Вот кто должен был рассказать, с чего начать поиски черного жреца. Ульн не вспоминал о Ристане столько лет, даже не представлял, где тот жил и до чего дослужился, а теперь выходило, что стоило. Стоило писать, стоило приезжать с бессмысленными визитами, поздравлять с праздниками, ходить вместе на службы. Стоило узнать, с кем водит знакомство святоша. По галерее разносились шаги прибывших подчиненных Илмари с докладом об осмотре покоев умершего: Ристан Рерберг не появлялся в них с самого своего приезда в Нопар. Ярвинен кивнул на донесение, требовательно протянул Ульну раскрытую руку, и тот без колебаний вложил в нее пойманную находку. При всем желании он бы не забыл изображенное на листке. Карандашом, неровно, но вполне узнаваемо, мшисто-серым росчерком на бумаге была начертана маленькая стрела — неизменный символ моровников. Отдав листок, Ульн поднялся на ноги и оглянулся в поисках Тиналя. Но тень, в которой тот стоял, ответила зыбкой ночной пустотой.

***

Кора не сразу поняла, почему нога подломилась на очередной ступеньке. Щиколотка вспыхнула болью, и, пытаясь избежать падения, девушка поспешно качнулась назад и села на несколько ступенек выше. Нога монотонно ныла и с трудом выпуталась из ремешка туфли, а сама туфля обзавелась кривым клыком сломанного каблука. Лестница, по которой она недавно поднималась так спокойно без ожидания спуститься, теперь казалась мрачной и пугающей, масло в светильниках горело неровно, отбрасывая тени, слишком похожие на черные руки, карабкающиеся по стенам. Некоторые потухли, и на тех пролетах Кора холодела и жалась к стенам, невольно вспоминая о парапете под ногами и метрах равнодушной пустоты внизу. Живот от резкого движения дернул болезненной судорогой, кровь горячим сгустком пробиралась наружу, будто ей не хватало места в сжавшихся от стыда и страха жилах. Потирая щиколотку, Кора хотела расплакаться от бессилия, и только злость сдерживала слезы. Зачем ей помешали наверху, зачем стянули с парапета, не дав принять единственное самостоятельное решение за всю жизнь? Разве она просила, разве хотела чьей-то помощи? Да и что это за помощь — оставить ее в еще большей безысходности, чем когда она была на башне, и сбежать без единого дельного совета. Больше она уже не решится подняться снова, ни на что не решится, кроме как покорно следовать воле тетушки. Как она могла вообще поверить какой-то толстокожей бесчувственной бродяжке, что нашла в ее словах? Как только она встретит ее, сразу скажет, что… Сверху послышался легкий перестук каблучков, донесся нежный аромат цветов. Кору осторожно, стараясь не задеть подолом, обошла какая-то дама и, не удержавшись, с недоумением и брезгливостью обернулась. Даже через вуаль в полумраке красота ее благородного облика, выверенность цветов дорогого бело-зеленого платья, безукоризненная осанка ранили Кору, прозвучали укоризной ее оборванному, жалкому виду. Дама уже скрылась внизу, а Кора беспомощно ощупывала растрепавшиеся волосы и понимала, что как бы непривлекательно ни выглядела до того, как переступила порог замка, теперь ее было бы стыдно даже вывести из дома на улицу. Не обращая внимания на ноющую щиколотку, она поднялась и пошатнулась, не решаясь ни снять полностью обувь, ни идти так дальше. Каблук пришлось оторвать, но деть его было некуда, разве что выбросить через бойницу. Кора даже вытянула в нее запястье, зачерпнула каблуком свежий воздух и втянула руку обратно. Она живо представила, как каблук падает кому-нибудь на голову и смертельно ранит, или же просто вонзается в землю, и о него спотыкается какой-нибудь прохожий, или его просто видят лежащим на земле стражники на обходе и обмениваются шутками о том, как он мог там оказаться. Снимать туфли Кора тоже не хотела, понимая, что тогда ее вера в собственное достоинство навсегда останется там, куда не долетела она сама. Сжав в руке отломанный каблук, Кора решительно похромала до ближайшего выхода на этаж, пошла вдоль дверей по коридору, освещенному куда лучше лестницы. Этаж был оживленным, но очевидно хозяйственным, мимо пробегали слуги, какие-то служанки группкой столпились вокруг подруги с тазиком темной воды в руках. Та, бледная и взволнованная, срывающимся голоском рассказывала про какого-то убитого господина, ей в ответ удивленно ахали, кто-то поддакивал, подтверждая, что галерея на пятом этаже вся затоплена кровью и заходить в нее запретили. Женщина постарше, проходя мимо, прикрикнула на них, чтобы не бездельничали, но тоже была втянута в волнующий разговор об убийце, бродящем по замку. — Теперь всех будут осматривать, да? — Пусть осматривают, лишь бы поймали… — Это же монах, верно? Как можно было божьего человека… — Стража с гвардейцами уже начали поиски, весь замок перероют… Кора почувствовала очередной подкативший приступ тошноты. Если ее спросят, что она делала во внутренних помещениях замка, что ей ответить? Ладони в мелких царапинах, лицо посеревшее, вся она в пыли и поту, с измятым подолом и сломанным каблуком — что о ней подумают? Уже думают, ибо взгляды встреченных слуг были удивленными, насмешливыми, непонимающими, и то, как она сжималась в ответ на них, никак не проясняло ее положение. Коридор был извилистым и неровным, стены искривлялись, выпячиваясь то внутрь, то наружу, двери изредка выпускали слуг и снова закрывались. Кора попыталась прибавить шаг, но уцелевший каблук угрожающе закачался, она чуть не упала на повороте, а, увидев открытую дверь в конце коридора, устремилась в нее, надеясь, что там будет путь вниз или к гостевым помещениям. За дверью обнаружилась еще одна лестница, только совсем узкая и пыльная, освещенная на самом верху забытой плошкой с маслом и сходящая на неведомую глубину во мрак. Кора поспешила вернуться в коридор, но дверь закрылась снаружи прямо перед ней, проскрежетал проворачиваемый ключ, и голос недавней служанки с тазиком недовольно произнес: — Впервые вижу эту дверь открытой. Кому она вообще понадобилась? Огонек масляной лампы от сквозняка закачался и погас. Кора осталась в темноте и тишине тем более ощутимой, что за стенкой слышны были удаляющиеся шаги слуг, чья-то ругань, смех и разговоры. Это явно была лестница для слуг, к тому же давно заброшенная. Первым порывом Коры было кинуться к двери и заколотить в нее, закричать, позвать на помощь. И что дальше? Пусть даже услышат, откроют, выпустят, но не позовут ли сразу стражу? А может и просто высмеют, спросят имя рода, доложат тетушке… Лестница перестала казаться такой страшной, и даже паутина, обвившая руку, не испугала. Это был всего лишь паук, сплетающий ловушки из пыли и забвения. Пожалуй, если бы Кору попросили сравнить себя с каким-либо из помещений замка, больше всего она была бы похожа на это место. Забытое, ненужное и пустынное, избегаемое даже слугами, презираемое уборщиками. Сняв туфли уступкой темноте и крутизне лестницы, держа их в одной руке вместе с каблуком, Кора осторожно начала спускаться, больше доверяя перилам и пальцам ног, нашаривающим очередную ступеньку, чем привыкшим к темноте глазам. Она не знала, как долго спускалась, сколько прошло времени и сколько этажей преодолено. Стены и пол по мере спуска становились все холоднее, иногда на камне выступала влага, а пыль лежала под ногами таким плотным слоем, что заглушала шаги. Несколько раз что-то пробежало по голой ступне, и Кора не сдержала дрожи отвращения, но сумеречные создания не настаивали на более близком знакомстве. Близость выхода выдал не свет, а порыв воздуха, коснувшийся взмокшего лица. Пауки здесь селились гуще, а вот влажность почти ушла. Дойдя до приотворенной двери, Кора юркнула в проем, не потревожив петель, и замерла, оглядывая полуподвальное помещение. Сначала ей представилось, что это должен быть погреб или склад, учитывая размеры зала и невысокий потолок, но вскоре она отбросила эти догадки. В слабом свете уличных огней, попадавшем из утопленных в землю окон под потолком, место больше всего напоминало кладбище диковинных больших зверей, в холке с высокого мужчину ростом. Кладбище старое настолько, что время развеяло все следы плоти, оставив лишь остовы. Скелеты древних тварей были сделаны из странного металла, укрывавшие их пластины железного панциря проржавели и местами обвалились, а лапы были свернуты в странные круги. В воздухе пахло не то железом, не то кровью, пылью и тем же самым небрежением, каким была укрыта от постороннего внимания ведущая сюда лестница. Кора сделала несколько шагов и, приблизившись к ближайшему скелету, робко коснулась его рукой. Тонкий, холодный, пыльный. Определенно металл, но раньше Кора не видела — и не трогала — ничего похожего. Хребет одной из металлических тварей шевельнулся, и Кора тоненько вскрикнула, понимая, что в этой темноте даже не знает, куда бежать. Что-то разглядывало ее пристально и недобро, что-то притаившееся в тени. Глаза Коры заметались по залу, и испуганный взгляд выхватил светлые очертания безвольной руки. Рука свисала с металлической брони, возвышавшейся в темноте середины зала, тонкая до полупрозрачности, и переходила в такое же голое плечо. Кто-то лежал навзничь, вытянувшись на спине в полный рост на панцире, сохранившемся лучше других в зале, и два подозрения охватили Кору: что незнакомец мертв, возможно, очередная жертва убийцы в замке, и что он обнажен. Она, поправилась сразу Кора, потому рука определенно была женской, хоть и неприятно мускулистой. Чуть выше разметались черные волосы, заплетенные в косички, белеющий профиль неотрывно смотрел в потолок, и Кора наконец узнала. Она все же догнала свою спасительницу. — Из-извините… Это вы? — Мы, — глухо ответила ей темнота, коротко взглянула на нее и, снова перекатившись затылком по пыли, уставилась вверх. Незнакомка не была полностью обнажена, но смущение Кору не оставило: согнутое колено обтягивали штаны, а то, что укрывало грудь и живот, больше походило на исподнее, чем на приличную одежду. Наверху, на башне, музыкантка выглядела совсем не так, и Кора растерялась. Подойдя к остову недалеко от незнакомки, она несмело привалилась к нему ноющей поясницей. — Не садись. Обвалится, — предупредила женщина напряженным голосом, будто слова давались ей через силу. Кора хотела возразить, что ведь ее собеседница даже лежит, хоть бестелесной определенно не является, но в этом не было смысла: в темноте Кора все равно не рискнула бы лазить по этим странным железным скелетам. И при свете не рискнул. Ей вовсе не пристало находиться в таком месте. И вообще она хотела сказать этой женщине… Что-то хотела. Что-то правильное и очень важное, проникновенное и обдуманное. Что-то, объясняющее, что нельзя спасать людей против их воли, если они, эти люди, не имеют никакого представления, как им потом жить. Слова не получались. Что-то, что так расположило Кору к спасительнице там, наверху, какой-то невидимый исходящий от нее свет, тепло сердца, улыбка — все исчезло, оставив не больше жизни, чем в том железном монстре, на котором она лежала. А потом слова вспомнились, и, не успев обдумать их как следует, Кора выпалила: — Возьмите меня с собой. Вы сказали мне найти спутника, ну, от зла, точнее от бегства… для бега… Простите… Слова, начатые решительно и смело, запутались, выцвели в жалкое бессмысленное лепетание. Фигура на остове, вблизи напоминавшем очертаниями неправильной формы повозку, села и, ссутулившись, посмотрела на Кору. Другой рукой незнакомка нашарила в темноте чехол со своим инструментом и обняла его. — Хочешь со мной? — без удивления, мрачно и хрипло спросила она и шмыгнула носом. Теперь Кора уже хотела, чтобы женщина отказалась, чтобы не принимала ее просьбу всерьез, как сама она не могла ее понять. Только какая-то глупая гордость заставила ее кивнуть. — Спой что-нибудь, — приказала незнакомка и лениво откинула волосы назад, не спуская с Коры глаз. Взгляд ее был странно пустым и будто даже издевательским. Кора тяжело сглотнула и потупилась, попыталась вспомнить хоть одну знакомую песню, кроме тех, что пела в хоре на службах в монастыре, и не могла. Поспешный отъезд из обители, тетушка, Нопар, Альберт, эта ночь — слишком много всего произошло, чтобы она могла вспомнить. Она почти вспомнила песню, которую часто напевала тетушка, приосанилась, выпрямилась, как учили в хоре, но снова столкнулась взглядом с глазами менестреля и мигом забыла первые строки. Плечи ее завернулись вперед, и, не боясь ни запачкаться, ни провалиться внутрь развалюхи, она уныло оперлась о металлическую дверцу древней кареты. Незнакомка же, до того терпеливо ждавшая, издала горлом какой-то клокочущий звук, будто прогоняла из него недавнее молчание, и расхохоталась. Плечи ее тряслись, косы снова рассыпались по плечам, губы приоткрыли хорошие крепкие зубы, но глаза остались недобрыми, без капли веселья. — Мне нечему тебя учить. Ты уже знаешь главное правило менестреля — не делай ничего бесплатно, тем более не пой. И незнакомка отвернулась, будто мигом потеряла к Коре всякий интерес, прижала к себе крепче инструмент и уставилась куда-то в глубину помещения. Достала из кармана штанов платок и шумно высморкалась в него. Кора устало, без единой мысли смотрела на ее худые лопатки, искрящуюся в слабом свете седую полосу в волосах, и тихо предложила: — Я заплачу. Плечи несговорчивой незнакомки произвели волнообразное движение, и девушка через плечо кинула: — Сколько? Лицо ее приняло мучительное выражение борьбы, но борьбы давней и приевшейся, вызывающей не азарт, а усталость. — Я… я не знаю. Незнакомка фыркнула и отвернулась снова. — Понимаете, тетя собиралась дать за меня пожертвование монастырю, там и все мое наследство от родителей, и ее собственные средства… Но я не знаю, на какую сумму они договорились. — Не знаешь, сколько ты стоишь? — задумчиво спросила музыкантка. «Немного», — подумала Кора и ответила: — Не думаю, что это важно, покуда мы говорим о другом предмете сделки. Важно не сколько стою я, скажите, сколько стоит ваша компания. Девушка заинтересованно вскинула голову, но в следующую секунду вместо того, чтобы ответить Коре, расплелась со своим инструментом, бесшумно спрыгнула с конструкции, на которой сидела, и исчезла среди теней. Кора осталась одна в пыльной темноте, будто девушка, их разговор и безумная просьба ей почудились. Она моментально ощутила всю нелепость своей развязной позы с локтем на дверце, и пыль на платье, усталость и разбитость во всем теле. Если ее кто-нибудь увидит такой… Где-то в конце зала затеплился неровный свет, и Кора не сразу поняла, что это приоткрылась дверь. Проход немедленно был загорожен силуэтом вошедшего человека и следом за ним закрылся. Высокий мужчина замер у двери, должно быть, привыкая к темноте, красный проблеск гвардейской формы бросал зловещую тень на ближайшие железные повозки. Он ищет убийцу — поняла Кора, вжимаясь в ржавую оглоблю, и та радостно отозвалась скрипом. Но прежде, чем гвардеец направился к ней, неподалеку от него из-за груды старого мусора вынырнула не назвавшаяся девушка, бросилась к мужчине, и оба застыли в сантиметрах друг от друга. Глядя на них, Кора с необычайной ясностью вспомнила то, о чем шептались с самого объявления даты королевского праздника. Когда-то этот день, вернее, ночь называли ночью Встречи, ночью, когда прошлое и будущее, обойдя настоящее, касаются друг друга в мимолетном объятии, не пытаясь удержать, не пытаясь подчинить, всего лишь признавая, что помнят друг о друге. Что принадлежат друг другу до конца человеческого времени, и пусть не выбирали этот путь, но и, даже если такое возможно, не отвергнут его. Язычники в эту ночь устраивали танцы, пили вино и даже не гнушались жертвоприношениями. «Как мы сегодня». Мысль была беспокойной и неприятной, тревожной. Но кто осудит ее за это, учитывая, где и в какой компании Кора оказалась? Спрятавшись за железным листом, она молилась, чтобы ее не заметили, и пока что так и было. Поглощенные неслышным диалогом, двое, едва очерченные огоньком лампы, ее не замечали. Они казались духами, еще одними гостями ночи Встречи, вряд ли зваными и оттого так тянущимися друг к другу, надеющимися найти в другом свое признание. Вряд ли любимыми, и оттого такими неприкаянными. Женская тень искривилась в подобии почтительного поклона. Мужская только покачала головой и протянула какой-то сверток, принятый с благодарностью. Тут свет погас, и Кора зажмурилась, чтобы привыкнуть к темноте. Когда открыла глаза, сначала увидела взметнувшиеся голые руки, шорох одежды и задохнулась от понимания, свидетельницей чему сейчас станет. Значит, тот инструмент был только прикрытием, поводом просочиться в замок? А на самом деле ее знакомая зарабатывала на жизнь совсем другим. Сомнений в том, какие именно отношения их с гвардейцем связывали, у Коры не осталось, но она упрямо смотрела, искала подтверждение тому, что ошиблась. Кора знала, кто такие падшие женщины, не понаслышке. На окраине Лескова, городка, ближайшего к обители, где она воспитывалась, был один дом терпимости, словно насмешкой над монахинями, пользующимися этой дорогой. Наставница всегда занавешивала окна кареты, едва они подъезжали к той улице, и приговаривала, что это мракобесие вскоре должны прикрыть. И куда вообще смотрят служители Второй Милости? Правда, говорила это она шепотом, у инквизиторов везде были уши. Порой все равно удавалось ухватить в прорезях шторок промельки чужой греховной жизни: искусственную зазывную улыбку, грубый смех, откровенный вырез на одежде. Почему же при первой встрече ничто в музыкантке не выдало ее отвратительного ремесла? И отчего-то даже сейчас Коре не верилось, что там в темноте происходит нечто предосудительное. И правда, женские руки опустились, уже не сияя белизной, плечи тоже укрылись, вся ее знакомая оделась с ног до головы, а на голову еще и капюшон натянула. После чего подошла к гвардейцу, отстоявшему на несколько шагов, и тихо что-то спросила. Лампа снова была зажжена, и, пока Кора не привыкла снова к скудному освещению с улицы, ей оставались только изредка долетающие слова. — Этой ночью… — …лучше больше не встречаться. — А вы… — Будете искать…? — Мне неизвестно. — С вами я… если позволите. Гвардеец подался назад, будто удивленный ее словами, и музыкантка заговорила еще тише, настойчивее. В какой-то момент она махнула рукой назад, в сторону Коры, гвардеец тоже посмотрел на нее, и Кора пристыженно потупилась. Когда подняла голову, дверь с негромким скрежетом закрывалась за мужчиной, а музыкантка медленно вернулась к Коре и села на соседнюю повозку. — Ну, идем, я договорилась. Смотреть на нее одетую было намного приятнее, тем более что одежда была вполне приличная: простое платье, легкий дорожный плащ. Кора отбросила мысль о скрывающихся под подолом платья штанах и робко возразила: — Я думала, вы идете одна! Я не могу поехать с мужчиной. — Не едь. Только тогда сама ему и скажешь, твоим поверенным я не нанималась, — равнодушно ответила музыкантка и подтвердила подозрения Коры: задрала подол платья и зашарила по карманам открывшихся внизу брюк, доставая платок. — Как?! Музыкантка тщательно высморкалась и ответила с издевательской обстоятельностью: — Так и начни: я боюсь с вами ехать, потому что внешность ваша и манеры не внушают доверия, а обещают мне многия муки душевные и телесные, в числе коих и таковые, претерпев которые я не посмею более переступить порог порядочного дома. Это было в точности то, о чем думала Кора, но это не значит, что собиралась озвучивать свои мысли кому-либо, тем более мужчине. Стоя босиком на пыльном полу, она отчаянно стискивала в холодных ладонях измятый подол платья. Сейчас был тот самый момент, когда она должна вежливо попрощаться и уйти, вернуться к тетушке и поехать домой, вытерпеть весь ужас, что она произведет своей внешностью, и уже через пару дней оказаться в тишине и покое монастыря. Тишине и покое. Без разбитных девиц, которых одевают (а значит, до того раздевали) мужчины, без пыльных старых лестниц и испорченной обуви. Надо выйти за дверь — и спустя пару дней позора она будет в достойной благочестивой обстановке. Там и пребудет до конца своих дней, окруженная почетом и уважением сестер. — Пойдем, встречаемся у конюшни, и ждать нас точно не станут. Только вот… Ты выглядишь так… — Я вам представилась там, на лестнице, вы, должно быть, забыли, — зачем-то, уже уговорив себя, Кора продолжала разговаривать с женщиной. — Я Кора. — Помню, помню, — отмахнулась музыкантка, спрыгивая на пол. — Я — Лиор, а ты — зачуханная соплячка. Пошли умоем тебя и раздобудем какую-нибудь обувь.

***

Святой Кайр издевательски заинтересованно всматривался в заоконную даль, удерживая свой бутафорский стеклянный меч от падения в кабинет Ансельма Креца. Хозяин кабинета в этот раз не предлагал Ульну занять кресло, как и Тиналю, и оба стояли перед широким письменным столом, как мальчишки перед поркой. Хотя, по скромному мнению Ульна, если кого и следовало наказывать, так это самого Креца, упустившего своего осведомителя. Молчание Креца ничуть не удивляло его подчиненного. Когда-то, еще приставленный к виконту Бриа, Ульн уже услышал от начальника вопрос, который теперь задавал себе всякий раз, приходя в этот кабинет: «Скажи, кто ведет себя глупее: тот, кто спрашивает, зная ответ, или кто вдается в объяснения, зная, что в них нет нужды?» Начальник не терпел, когда его время тратили на расшаркивания и титулы, поэтому Ульн начал запросто: — Вы сами назначили встречу в замке Ристану Рербергу? Крец посмотрел на него без малейшего поощрения за догадку. — Это не касается вас двоих, но нет. Условие было его. «Вас» на секунду приятно отвлекло Ульна от размышлений, свернулось внутри пониманием, что Тиналя Ито отпустят несмотря на его осложнившиеся обстоятельства. Хорошо, одной проблемой меньше. Видит Господь и все его Святые, их и так достаточно. Если твой информатор выползает из своей кельи, является в разгар праздника, который больше напоминает оплеуху Храму, хотя сведения, которые он собирался передать, такого свойства, что сам Крец бы приехал к нему в Шурдстов и поднялся собственными источенными подагрой ногами на колокольню — это еще ничего, можно списать на давнее желание клирика повидать родных, или кутнуть, или поесть знаменитых нопарских кренделей. Но если этот самый информатор за каким-то йиром лезет в пустую галерею замка и, не оказав ни малейшего сопротивления, радостно кончается, а по себе не оставляет даже исповедальника, это вызывает тысячу вопросов как к его охране, так и к нему самому. С кем он встречался? Почему непременно в замке, не найдя места поближе к родному храму? И если Крец предполагал, что Рерберг может встречаться в замке с черным жрецом, почему за ним не следили? — Вы не скажете, как узнали о причастности Рерберга к… — Он сам связался со мной и просил о встрече. — Как он узнал об ультиматуме? — Это дело королевской семьи. Голос Креца показывал недовольство вопросом: подчиненный должен был сам сообразить, что об ультиматуме, способном обрушить тонкое равновесие между королем и Храмом, Нопаром и Шурдстовом, не стали бы сообщать ни одному из епископов. Другое дело тот, кто принадлежал сразу обеим властям, королевский племянник по крови и клирик по роду деятельности. Расчет короля был верен, раз Ристан немедленно сорвался в Нопарский замок. Или ошибочным — как посмотреть — если учесть, что теперь он лежал в мертвецкой на нижнем этаже. — Так, — Крец откинулся в своем кресле, и Ульн собрался. — Ты все равно собирался начать с Храма, вот и поезжай в Шурдстов. О смерти Рерберга никому не распространялись, Храму в первую очередь. Ярвинену не мешай, помни, что цели у вас разные. Держи. На столешницу с глухим стуком опустился знакомый перстень с чеканкой. Пламенный меч герба министерства внутренних дел скромно вмещался в железный квадратик, но его достаточно, чтобы открылись любые двери в королевстве. А некоторые — закрылись раз и навсегда, поэтому перстень Ульн повесил на цепочку и спрятал за ворот рубашки. — Теперь ты, — неласково обратился Крец к Тиналю, и Ульн воспользовался случаем, чтобы внимательно осмотреть друга. Здесь, в этом кабинете, каждый взгляд был подучетен, а он и сам не знал, что сейчас сможет Крец прочесть по его лицу. Тиналь вел себя откровенно странно и скрытно, неприятно необъяснимо даже для него. Друг был молчалив и отчужден, и как незаметно исчез из клятой галереи, так и внезапно появился перед Ульном на подходе к Желтому крылу, не объясняя, где он был и что намерен делать. — Как думаешь, сколько раз я услышал в последний час предположение, что это ты убил молодого Рерберга? «И как многое отделяет предположение от обвинения», — мысленно договорил за начальника Ульн. Разумеется, только воля и желание Креца. Ничто не мешает ему переменить мнение и дать Альяро в напарники кого-то менее скомпрометированного. О невероятной значимости задачи говорило уже то, что их впустили на прием раньше Ярвинена, а раньше Ульн полагал, что нет ничего важнее расследования убийства члена королевской семьи. — Малейшее промедление, подозрение или же — должен ли я про это вам говорить — провал, и я наконец расслышу эти предположения. Этот взгляд Креца говорил Ульну слишком многое, и меньше, чем заметить его в свой адрес, он хотел увидеть его обращенным к Тину. — Он успел передать вам то, что знает? Что, если его убили, чтобы заставить нас думать, будто у него была информация, но это не так? Теперь, когда разочарованный взгляд начальника был устремлен на него, он ощущался правильным: своим нелепым вопросом в стиле «а если» Ульн изрядно понизил собственный ранг Сообразительного Агента, променяв его на Агента Фантазирующего. Глупее было бы только спросить: «А если не успел, его убил сам черный жрец или же тот, кто не хотел, чтобы про черного жреца рассказали?» Сколько раз в первые годы знакомства Крец вдалбливал: «Никогда не ограничивайся теми версиями, что удобны тебе. Личные мотивы, корысть, устранение соперника или конкурента — может быть что угодно. Жизнь всегда сложнее твоих фантазий о ней». — Не успел, — ответил Крец таким добрым тоном, что передернуло обоих посетителей. — Что же до твоего второго вопроса, ты это сам узнаешь и мне расскажешь. До исхода лета. Время пошло. Время пошло, еще когда Тиналь драпал вместе с армией Святого похода по краю пустыни до Эзанимы и дальше к Нопару. Время шло и когда Ульн должен был перевести через восточную границу Христину с Джоном. Теперь, когда время перевалило за середину лета, и впрямь мешкать было больше нельзя. Оборачиваясь на закрывшуюся за ними дверь, Ульн задал себе еще один придуманный вопрос: действительно ли Лайро и Девон продолжили работать над сделкой о шахте после бегства дочери, или же причина сворачивания операции была совсем иной? Например, что он, Ульн Альяро, был очень срочно нужен в столице для новой, куда более важной задачи, затмившей все прочие. Ульн тряхнул головой, изгоняя из нее лица Христины и Джона, и бодро сказал: — Ну что, едем в Шурдстов? Других зацепок все равно нет. Тиналь посмотрел на него нечитаемым взглядом и ответил: — Встретимся у конюшен, заберу вещи. И ушел в сторону гвардейских казарм, не оборачиваясь. Ульн тоже не собирался тратить время и пошел к себе забрать сумку, собранную в дорогу еще ночью. Чем раньше они уедут, тем раньше останутся наедине, и можно будет наконец понять, что происходит с их дружбой. И самим Тиналем тоже. Он и раньше, еще до похода, был закрытым и необщительным, с кем угодно, но — не с ним. Ульн так и не успел объясниться с ним в той истории с Сарой, не успел остановить от необдуманного решения. Но сейчас — сейчас у них была прорва времени, чтобы все прояснить. Исповедальник, фляжка, ножи, огниво, немного съестных припасов — укладывая вещи, приторачивая к ремню, распределяя по карманам, Ульн на секунду помешкал над бумагами на столе, затем оторвал уголок одной и набросал на ней по памяти тот рисунок, что держал при себе покойный Рерберг. Не потому что боялся забыть, а потому что будет удобнее подумать над загадкой с копией перед глазами. Рисунок тоже отправился в карман, как и мелкие монетки. Деньги Ульн за свой опыт путешествий привык рассовывать в разные места, никогда не храня все в одном кошеле. Достаточно было двух раз, когда он возвращался в столицу фактически нищим и унизительно не помнящим сам момент кражи. У него было намного меньше средств, чем предполагало его имя, и все заработаны на службе. Старший внук, сын старшего сына, наследник — все это было на бумаге. Ульну принадлежало меньше, чем даже его новорожденному племяннику. Будь у него хотя бы обещание — мостик в будущее, который позволяет бояться его чуть меньше — наследовать после смерти деда что-то из невеликих семейных владений, страх бедности не гнал бы его по службе так неудержимо. Над кинжалом Ульн на мгновение замешкался. Подарок Тиналя, как и прочее оружие в этой комнате, дорогой и прекрасно сбалансированный. Вовсе ему не подходящий. Тин прекрасно знал, как плох Ульн в оружии, и все равно дарил лучшее, будто надеялся, что оно неведомым образом поднимет навыки самого Ульна. Направляясь во двор, Ульн в тысячный раз обдумывал, как начать разговор. Всякий раз при мыслях об этом приходил страх, что, стоит начать, и он услышит в своем голосе ненавистные интонации своей бабушки, выясняющей отношения. Едкие издевательства всегда получались у нее лучше, чем слова примирения или хотя бы доброжелательности. Воистину странное наследство оставила ему эта женщина, которая должна была заменить ему мать, если вместо богатства, семейного уюта, спокойствия и заботы ему перешла язвительность. Конюшни встретили Ульна запахами овса, конского пота и навоза, фырканьем, перестуком копыт в денниках, перекриками сонных недовольных конюхов и — лучшим подарком утра — зрелищем Тиналя Ито, стоящего рядом с гнедой заседланной кобылой с худосочной рыжей девицей с оленьими глазами. «Вещи», которые Тиналь хотел забрать, были юны, робки и умели душераздирающе вздыхать. Ульн глубоко вдохнул, с усилием разжимая челюсти. Надо учиться на своих ошибках. Плохо начинать восстанавливать отношения с того места, на котором они споткнулись три года назад. Может, эта девица отличная стряпуха и умеет готовить восхитительный кулеш на привале. Или она владеет забытым искусством ловли рыбы на собственную косу, или… Или не может залезть на лошадь без посторонней помощи, а, усевшись боком, по-дамски, едва не сваливается, стоит лошади переступить на месте. — Если лучше всего мы делаем то, что любим, твое любимое занятие — спасение девиц в беде.

***

Из Лиор вышла бы неплохая горничная: с такой скоростью и легкостью Кору никогда не приводили в порядок. Ее споро отвели в туалет для слуг, умыли, вытащили паутину из волос и собрали раздражающие локоны, платье где отряхнули, а где подкололи булавкой. Новые ботинки вызывали больше всего возражений — Лиор оставила Кору на пару минут, а вернулась уже с крепкими, хотя и явно ношеными башмаками, и наотрез отказалась сказать, где их раздобыла. Но чьими бы они ни были, за Лиор не гналась разъяренная толпа с воплями «Воровка!», и Кора надеялась на их законное происхождение. Когда же они ступили на конюшенный двор в липкое месиво соломы, глины и конских яблок, спорить о том, что башмаки ей не нужны, было поздно. К тому же старые туфли Лиор ничтоже сумняшеся выбросила в каком-то коридоре. В суматохе сборов Коре не оставалось времени на раздумья, но стоило оказаться одной рядом с конюшнями — Лиор немедля побежала в денники выбирать лошадь — и вернулись прошлые страшные подозрения. То, что она собирается сделать, навсегда ляжет несмываемым пятном на ее репутацию, даже если поедут вдвоем. Что же говорить, если сопровождать их станет неизвестный мужчина. «Или известный», — с ужасом подумала она, когда во двор вышел Паладин Второй Милости и герой Сторнской битвы. С сосредоточенным видом он выбирал снаряжение, развешанное на дальней стенке конюшни, в то время как Лиор подошла к ней, оживленно болтая с мальчишкой-конюхом и ведя под уздцы гнедого жеребчика. — Подержи, твоя будет, — по-хозяйски скомандовала она Коре и снова развернулась к конюшням. — Это Паладин? — просипела ей вслед Кора, дрожащей рукой перехватывая поводья. — М-м-м? А, да, это господин Ито. Уважение в голосе музыкантки едва не лишило Коры голоса. — Как я его попрошу?.. — голос вышел тонким и жалким. Лиор только закатила глаза и бросила через плечо. — Как ты там сказала? Лучше не становится? Так приготовься к худшему и иди. Жеребец, выведенный Паладином, искательно тыкался носом в его плечо, выпрашивая угощение. Мужчина в ответ показал пустые руки, разгладил гриву загрустившего коня. Седлал он его без помощи конюха, самостоятельно и уверенно. — И-извините… Паладин вскинул узкие темные глаза, никак не выражая удивления от присутствия благородной леди в конюшнях. И то правду сказать, на леди Кора сейчас походила мало. — Я… понимаете… Коре захотелось заплакать. Господин Ито смотрел на нее с вежливым спокойным вниманием, молчаливо и бесстрастно. Неизвестно почему, но в заброшенном складе, глядя на его тень в свете лампы, Кора представляла себе кого-то похожего на Лиор: какого-нибудь дошлого юношу, задиристого и улыбчивого. Стоя перед Паладином лицом к лицу, она с трудом могла себе представить, как они вообще могли познакомиться. Кобыла, стоявшая рядом с Корой, презрительно фыркнула и сделала попытку вырваться из слабой руки, мол, разберетесь промеж собой — позовешь. Глаза Паладина блеснули пониманием, и он, наклонившись, бережно подхватил Кору за талию и усадил на лошадь, немедленно замершую на месте. Последний раз Кора садилась в седло еще в монастыре, и теперь судорожно вцепилась в луку и поводья. Хуже ее положения придумать было сложно, но тут послышался новый голос: — Если лучше всего мы делаем то, что любим, твое любимое занятие — спасение девиц в беде. К своему стыду, Кора узнала издевательский голос даже раньше, чем развернулась к его обладателю. Тот господин, что поймал ее на балу — только сейчас одетый намного проще и даже не пытающийся прикрыться этикетом. Светлые глаза смотрели на нее с презрением, а еще отчего-то с возмущением, будто она взяла чужое. Почувствовав смятение своей неуверенной всадницы, кобыла затанцевала на месте, и Кора сочла за лучшее вцепиться в поводья, чтобы не вылететь из седла лицом в грязь. — А я думала, лучше получается то, за что нам больше всего готовы платить. Задорный голос Лиор, ведущей за собой заседланного жеребчика, явно не улучшил настроения незнакомца. — И за что готовы платить тебе? — Уместно ль задавать девушке, чье главное богатство — красота духовная и телесная, вопрос, какими средствами она располагает? — Если бы у тебя доставало того и другого, ты не давила бы мужскими ботинками конские яблоки посреди конюшни. Лиор осклабилась в недружелюбной улыбке. — То же могу сказать и о тебе. Даже непоседливая кобыла под Корой замерла, а сама она и дышать забывала, наблюдая дерзкую перепалку музыкантки с явно благородным господином. По мере «разговора» они сближались, пока не оказались рядом друг с другом. — Оценивать меня как девушку — занятие, заведомо обреченное на неудачу. — Тем оно интереснее. А превыше всякой удачи я ценю красоту. Позвольте представиться — Лиор из Бегунцов, лучший менестрель по эту сторону Восточных гор. Незнакомец с усмешкой слегка склонил голову, а в следующее же мгновение ловко перехватил из рук музыкантки поводья жеребца. — Премного рад знакомству. И благодарю, что подготовила мне коня. Обойдя удивленную девушку, незнакомый господин спросил в воздух: — Тиналь, едем? Паладин вышел во двор, отряхнул руки и по очереди посмотрел на всех троих. — Они едут с нами. Торжество на лице Лиор странно перемешалось с благодарностью. Кора сама не знала, рада ли она словам Паладина или же предпочла, чтобы он от них отказался. Если с присутствием господина Ито она почти примирилась, то ехать с наглым господином вовсе не хотелось. Всю дорогу слушать оскорбления в свой адрес… б-р-р. С Паладином господин, однако, препираться не захотел. Опустив на миг темные ресницы, он посмотрел прямо на нее, вернее, ее кобылу, и вкрадчиво спросил: — На королевских лошадях? По какому праву? Конюх, только недавно оживленно болтавший с Лиор, покраснел до корней волос. — Ну же, милые девушки, — это уже было обращение к ним, — жаловал ли вам когда-нибудь Его Величество право брать любого коня из его конюшен? Или вы служите в этом замке? Паладин нахмурился, но Лиор была быстрее. Подскочив к нему, она склонилась в поклоне и с неподдельным уважением произнесла: — Он прав, господин Ито. У нас нет права брать королевских коней. Мы не желаем причинять вам неприятности, а потому позвольте нам самим озаботиться лошадьми. — У нас нет времени ждать вас, — холодно возразил наглый господин, с изяществом запрыгивая в седло. — Господин Ито, — Лиор упорно обращалась только к Паладину, — прошу вас дать нам полчаса и встретить… Кора, где ты живешь? Занемевшими губами Кора пробормотала адрес, не понимая, чего добивается музыкантка. — Я уже сказал, что у нас нет… — резко начал неприятный господин, но его сразу перебил Паладин. — Хорошо. Мы будем ждать вас через полчаса. Когда часы пробьют пять, мы отправимся. С вами или без вас. — Благодарю. Скорость, с которой Лиор сняла Кору с лошади, могла сравняться только с быстротой, с которой она потащила ее на каретный двор. Вслед им донеслось еще насмешливое: «Тин, я все понимаю, все эти военные походы убивают вкус, но теперь есть выбор. А если это и твой тип… зачем брать селянок с собой, когда мы проедем столько деревень?» Селянок… Селянок?! Кора рванула вперед так быстро, что Лиор только хмыкнула ей вдогонку. — Кора?.. В любое другое время зрелище баронессы Кертской, стоящей посреди двора и растерянно высматривающей свою племянницу, было бы трогательным, если бы двор не был каретным, сама тетя не собралась уже уезжать, а Кора не была в сомнительной компании и не менее сомнительном виде. Их небольшую карету уже подали, и тетя с Лидией стояли у лесенки, с ужасом глядя на нее. — Твоя мать? — деловито поинтересовалась Лиор, вставая рядом. — Тетя… — Превосходно. Баронесса затравленно огляделась, будто боялась, что кто-то еще увидит племянницу такой, но в суете отъезда слуги сновали по двору, не оглядываясь на них. — Тебя не могли найти… Лидия предположила, что ты могла уже сесть в карету, хотя это и странно… Кто это с тобой, Кора? — У нас нет на это времени, — пробормотала Лиор. — Полезай в карету. Тетушка только охнула, когда Кора, бормоча извинения, поднялась мимо нее в карету и забилась в глубь салона. — Да что ты себе позволяешь?! — гневно зашипела Наина, однако тоже скрылась в карете подальше от любопытных глаз. Кору била мелкая дрожь. Она ожидала, что сейчас к ним присоединится горничная и дверца захлопнется, отрезая ее от музыкантки и ее сумасшедшего путешествия. Однако вместо Лидии на соседнее с ней место взлетела Лиор, закрывая дверь перед лицом служанки, и дважды стукнула костяшками пальцев в потолок, понуждая кучера начать движение. Экипаж тронулся, а Наина только и могла, что открывать и закрывать рот, переводя взгляд с Коры, отвернувшейся к окну, на наглую девицу, сверлящую ее глазами. — Я предлагаю вам сделку, — тихо и серьезно начала Лиор. — Я заберу с собой вашу племянницу, а вы выплатите мне небольшую сумму. Можно даже меньше, чем ту, что вы собирались отвалить монастырю. Я не настолько жадная. — Послушайте, вы… — прерывающимся голосом ответила Наина. — Я не знаю, кто вы и зачем вам нужна Кора, но если вы думаете, что… Кора тихо молилась, чувствуя щекой холод стекла кареты. За окном зачиналось утро, серый город замер в потустороннем спокойствии, дрожал во влажном тумане, в каком сейчас застыло и ее будущее. Все это происходило не с ней, все это не касалось ее... — Если Кора захочет, я сама довезу ее до монастыря. И получше тех, что можете позволить себе вы. Карета быстро неслась по пустынным улицам, разбрасывая грохот мостовой по окрестным домам. Еще несколько поворотов — и они будут дома. Тетя почти взвизгнула от возмущения и обернулась к Коре. — Кто это, Кора? Как вы встретились? Да посмотри же ты на меня, глупая девчонка! Кора повернула к ней лицо, но не могла оторвать взгляд от собственных рук. Узкий заусенец на мизинце, веснушки на тыльной стороне ладоней, не выводимые никакими мазями. — Ты понимаешь, куда эта… знакомая может тебя завести? Речь не только о твоем будущем, мы говорим о жизни. В монастыре ты будешь в безопасности. Теперь на Кору смотрели обе женщины, и больше хранить молчание было невозможно. Его и так было слишком много в городском тумане, равнодушного и давящего. Промолчи, дай тете решить за тебя, и это равнодушие поглотит тебя с головой. Разве не это должны делать люди — бороться с пустотой и равнодушием природы, ее неумолимым ходом времени, от которого нет лекарства? Разве не должны люди удерживать друг друга от падения во грех ли, в забвение? — Нет… — прошептала Кора, поднимая прозрачные серые глаза. Рыжая прядь выскочила из созданной Лиор прически и мелькнула перед лицом неуместно ярким маятником. — Я поеду… с ней. — Неужели ты выбираешь вместо почтенного монастыря якшаться с убийцами, ворами и насильниками? На слове «убийцы» Кору невольно прошила дрожь. Она помнила служанок, рассказывавших про кровавый этаж. Интересно, убийца все еще в замке или его уже схватили? Что же до насильников... Можно подумать, их встречают только на дорогах. — Это ты выбираешь? Лиор не сразу ответила на выпад тетушки. Отодвинув шторку, она тоже посмотрела вперед, куда приближалась замедляющаяся карета. С сухой усмешкой на лице она отдернула штору и указала тете на двух всадников возле их дома. Один нетерпеливо переминался на месте, второй был недвижим. — На вашем месте я была бы осторожнее со словами. Наина раздраженно выглянула в окно и тихо ахнула. У ограды их маленького садика был… — Паладин Второй Милости, — услужливо пропела Лиор, — Паладин войны. Говорите, Кора будет якшаться с убийцами? Неужто вы так близко к сердцу принимаете смерть язычников? Он и впрямь убивал их десятками, если не сотнями. Чем паскуднее становилась улыбочка Лиор, тем сильнее бледнела тетушка. — Я вовсе не это имела в виду! — Ну, это уже не мне решать, что вы имели в виду, кто я такая для этого. Всего лишь благоверная прихожанка, всегда готовая помогать братьям Второй Милости… — И кому же они поверят? — тетя мигом обрела прошлую свою уверенность. — Верно. Кому же? Мне, имеющей рекомендательные письма трех настоятелей монастырей Четвертой и Пятой Милостей, или ветреной вдовушке, едва не доведшей до самоубийства свою набожную родственницу? Лицо Наины достигло такой бледности, что пудра на нем казалась розовой фейской пыльцой. На Кору она не смотрела, только на строгое лицо под капюшоном напротив. Экипаж остановился, но никто не спешил выходить. Лиор снова задернула шторы и протянула к тете руку ладонью вверх. — Итак, моя плата за вспомоществование вашей племяннице? Дрожащими руками тетя сняла серьги и кольцо с фамильными рубинами, в полумраке кареты казавшимися почти черными. Кора впервые со дня их встречи почувствовала к тетушке благодарность и уважение, настолько сильные, что глаза начали жечь слезы. — Это все? — презрительно спросила Лиор, принимая плату и разглядывая камни. — Что, вам и этого мало? — взвизгнула тетушка. — Поднимайся к себе, — приказала Лиор Коре. — Возьми самое необходимое и спускайся. Мы пока посидим здесь, побережем кожу от нопарского солнца. Кора почти вывалилась из кареты, где за ее спиной тетушка осталась гневно прожигать взглядом развалившуюся на сидении и закрывшую глаза музыкантку. Самое необходимое, самое необходимое… У нее в комнате уже стоял чемодан, к нему оставалось лишь добавить исповедальник. Святая Азалия из угла с добротой наблюдала, как Кора бережно заворачивает книгу и кладет ее в сумку. Только уложив ее, Кора сообразила, что, раз путешествовать она будет вовсе не в экипаже, то и чемодан ей хранить будет негде. Задыхаясь от страха и выглядывая время от времени в окно, чтобы проверить карету, она спешно перекладывала вещи в сумку, не завязывающуюся от переполнивших ее вещей. Сменное платье пришлось взять всего одно, на второе она сменила свой вечерний наряд. Туфли… как же быть с туфлями? И зеркальцем, и зонтиком, и исподним? Господи, Господи… Когда она спускалась по лестнице, перекосившись от веса сумки, Лиор вышла из кареты и следом за ней — тетушка с прорезавшимися от утреннего света морщинами. Белой рукой Наина до последнего придерживалась за дверцу, будто, даже ступив на землю, не была больше уверена, что устоит на ней. Музыкантка легкомысленно подкидывала на ладони врученные ей драгоценности к возмущению не только тетушки, но и Коры. Понятно, что Лиор никогда не видела такого богатства за раз и не может оценить их ценность, но так относиться к… Этого следовало ожидать: подкинутые в очередной раз, серьги и кольцо упали на камни мостовой вместо ладони, и следом на них обрушилась нога Лиор в грубом башмаке. Кора в ужасе вскрикнула, тетя замерла, а спутник Паладина с неожиданным интересом спешился и подошел к ним. Когда музыкантка подняла ногу, на камне распластались похожие на раздавленного таракана оправы и застежки, а от самих рубинов осталась лишь розовая пыль и мелкие осколки. — Хорошее эзанимское стекло, — с веселым сожалением прокомментировал господин, — было. — Ах, как я неосторожна, — насмешливо пропела Лиор. — Впрочем, вы тоже, раз у вас под носом подделали ваши украшения. Тетушка стояла неподвижно, ничего не говоря, не жалуясь на ювелира, которому отдавала их в починку, или на жадных слуг. Нет, она молчала, и Кора с непониманием переводила взгляд с нее на Лиор. Музыкантка тем временем подошла к четырем коням, впряженным в экипаж, и пальчиком указала на двоих из них. — Вот этого и этого. Прикажите отстегнуть и приготовить. И мы в расчете. Розовую пыль забрал с собой туман вместе с остатками уважения Коры к тете, а она все смотрела на то место, где остались оправы, и испытывала к Наине жалость. Какая же несчастливая должна быть у нее судьба, если она расплачивается с уличной певицей за племянницу фальшивыми камнями. — У тебя правда три рекомендательных письма? — тихо спросила она приблизившуюся Лиор, когда о недавней сцене торга напоминали только два заседланных коня. — Да. Только одновременно я бы их не давала, — раздумчиво ответила та. — Они все на разные имена.