Глава 4. Песни и пирожки

Вонь от пирожка, купленного Лиор в городе, раскаленного и парящего, удерживаемого в самых кончиках пальцев, мешалась с синими туманами полей. Лиор и на господина Ито прикупила мясной пирог у того же сонного булочника, а вот Кору мигом затошнило от этих ливерно-лучных, слишком земных ароматов в прозрачной взвеси утреннего воздуха. Господин Альяро тоже не пожелал позавтракать, хотя точеные ноздри раздувались скорее с наслаждением, нежели от отвращения к запаху. Коре мнилось, что единственное, что портило ему аппетит, были она с Лиор, и пусть для Коры не было внове оказываться лишней, она все равно вжимала голову в плечи, будто старалась показаться незаметной. Музыкантка подобными мыслями отягощена не была и только подливала в огонь негодования спутника масло с жирного пирожка, которое растекалось по ее рукам. Ела она шумно и вкусно, как-то так завлекательно, что Кора и сама задумалась, когда ела в последний раз. Выходило, что вчера утром, да и то недолго в ней удержалось. И тем не менее, как можно есть на ходу? Отпустить поводья — для нее невозможно, а держать их в руках с риском дернуть или не удержать — страшно. Прибавить к тому крошки и пятна на одежде, да и подавилась бы она от таких взглядов господина Альяро. А Лиор ничего, ест себе с аппетитом, только когда тот в очередной раз закатил глаза и показательно зажал нос, ехидно спросила: — Что, нюх отбивает? — Лучше бы зрение отбило. Ты можешь аккуратней есть? — Угу, — прочавкала Лиор огрызком пирожка и закинула подгоревший огрызок в придорожную траву. Трава заволновалась метнувшейся прочь от снаряда ящеркой и снова замерла, пряча скромный дар. Музыкантка неспешно отерла жирные пальцы о подол платья и, сжав ногами бока лошади, приблизилась к Тиналю Ито, затрусила вровень с ним. Едва Паладин доел, как Лиор предложила ему свою деревянную флягу, спокойно встретила отказ, натянула на голову капюшон и больше не оборачивалась на спутников. Не интересуясь ни дорогой, ни природой, закрыв глаза и опустив подбородок, девушка задремала. Дорога была оживленной, из Нопара уже выдвинулись по домам приехавшие на праздник торговцы и гости из бедных, кому лишний день в столице как новая дыра в кошельке. Ульн попытался было вытеснить Лиор с места возле господина Ито, но та, даже спящая, не уступила своей позиции, и Альяро так и остался позади, рядом с Корой, и с отвращением наблюдал, как та пытается управиться с норовистой прожорливой Огневушкой, неудержимо влекомой к сочной траве обочин. Упрямая кобыла, если и замечала приказы своей субтильной всадницы, придавала им не больше значения, чем прошлые ее хозяева. Кора могла только вздыхать, дергать поводья и тоскливо смотреть на тишайшую Фиалку под дремлющей в седле Лиор. Та и сама, подсвеченная со спины солнцем, казалась воплощением тишины, а на ее склоненном лице под складками широкого капюшона неумолимо проявлялись черты скорбящей статуи, забытой в монастырском саду, только яркие губы выдавали биение жизни. Деликатно отведя от музыкантки взгляд, Кора невольно остановилась на Ульне, ехавшем на полкорпуса впереди, будто всеми силами хотел отдалиться от нее. Поджав узкие бледные губы, тот оглядывал поля, то и дело посматривая на едущего впереди Паладина. Виной тому был желтый свет зала или темнота конюшенного двора, а может, надменность и уверенность, с которой Альяро держался и которая распространялась вокруг него, как шлейф духов, но только сейчас Кора заметила неправильность. Кожа мужчины была того неправильного темного, даже оливкового оттенка, который не даст никакой загар. С таким лицом можно только родиться и никогда не мечтать попасть к королевскому двору. Если семья Ито заслужила такое право невзирая на свою кровь благодаря службе на восточном форпосте, то Альяро были старым славным семейством, Кора хорошо помнила их в книге родов. Появление в такой семье человека с подобным обликом было невозможно, неправильно, не… Будто почувствовав ее взгляд, Ульн обернулся, и Кора, чистокровная нопарка и дочь благородного семейства, потупилась. Ядовитый человек. Ядовитый и неприятный, сам взгляд которого говорит о пренебрежении, все ухмылочки — как молчаливые насмешки, дай ему повод — и он немедля обрушит на тебя свои издевательства. А поводов к тому этим утром выпало множество: начиная от встречи на конюшне и заканчивая унизительным торгом, в результате которого цена Коры оказалась не выше двух лошадей, пусть и хороших. На выезде тетя не экономила даже в трудные времена. Слуги, еда, одежда, племянница, но не выезд. Вскоре Коре стало не до разглядывания спутников и даже не до воспоминаний. Солнце понемногу припекало, вокруг лошадей крутился гнус, Огневушка все время дергалась и нервно хлестала хвостом. Кора тоже была бы не прочь размяться: платье давно запеклось на спине, шляпка прилипла к волосам, ноги затекли и болели от непривычной нагрузки, одно неверное движение — и Кора выпадет из седла прямо на дорогу. Огневушка такой сценарий горячо приветствовала, по-прежнему зарясь на все мало-мальски съедобное на обочине. Впереди дорога была затянута облаками пыли, поднятой несколькими гружеными телегами. Тиналь будто и не заметил ее, Лиор зарылась носом глубже в капюшон, Кора прикрылась рукавом. Ульн же приподнялся в стременах, оглядел дорогу впереди и недовольно скомандовал: — Обгоним их, нечего пыль глотать. И первым, не дожидаясь спутников, свернул в поле, легко пускаясь в галоп. Тиналь последовал за ним, Лиор — мигом проснувшись — тоже. Они летели впереди, втроем одномоментно сорвавшиеся в полет, окунаемые в росяную переливчатую взвесь, а все же как будто не пригибающие под собой травы, упругой и упрямой, сознающей свое высокое счастье расти здесь, торопясь только во времени, но не спеша, вымеряя каждый сантиметр нового листа — в пространстве. Летели как конница рассвета, с Паладином посередине и темной его охраной по бокам, на запад, как посыльные нового дня, вестники скорого ухода туманов и рос. Огневушка тоже хотела так, она тоже готова была стать еще одним гонцом, не разрушая гармонии, но вовлекая в нее свою неумелую хозяйку. Хозяйка же всеми силами противилась этой чести. Хозяйка пищала, всхлипывала, впивалась пальцами в поводья, луку, гриву, хозяйка липким червячком елозила в седле, сползая то вправо, то влево, теряла стремена и с удовольствием потеряла бы сознание, если бы знала, что есть кому его подменить крепкой рукой и волей. Но никто из всадников впереди не оборачивался, и только с дороги доносились женское оханье и мужское улюлюканье с обгоняемого торгового воза. С их громкого одобрения Огневушка окончательно ощутила себя скаковой лошадью и сбросила Кору, как плохо закрепленную чресседельную сумку. Влажно дышащая земля приняла девушку вполне благосклонно, только ушибленный локоть отдался противным звоном. Шляпка, слетев еще недалеко от дороги, вывернула на память шпильки и заколки из волос, место которых заняли жесткие травяные стебельки. Кора лежала на спине, баюкая ушибленную руку, и пережидала недавний ужас. Солнце едва оторвалось от горизонта и медленно развеивало оставшиеся на небе с ночи облака, напоминавшие перья какой-то очень белой птицы, умчавшейся ввысь туда, где крылья были ей больше не надобны. А может, это растворялось в голодной мреющей синеве оперение лебяжьей девы, в день свадьбы распрощавшейся с ненужной больше сущностью. Огневушка отчего-то решила не догонять подругу, а сделала круг и вернулась, нависнув любопытной мордой над Корой, мол, сколько можно разлеживаться? Полетали немного и хватит. Уцепившись за стремя, Кора поднялась, переждала головокружение. Напитавшийся росой подол прилип к телу, все платье было расчеркано зелеными и земляными полосами. Ботинки увязли в мокрой податливой земле, выглядывая из-под оборванной кромки подола облепленными грязью носами. От мысли, что нужно снова лезть в седло, охватывала противная слабость, тоскливое ожидание новой боли и стыда. А ведь это уже было, и грязь под ногами, и стыд, и понимание своей ненужности. Только тогда был городской парк, и тетушка рядом, семейство Ройтонов, ждущая карета с распахнутым теплым нутром, и сама она не была такой униженной и грязной. Тогда оба Ройтона — Альберт и его отец — договорились с тетушкой совершить прогулку в парке. Полюбоваться на первоцветы вышел весь город, но впервые толпы людей не пугали Кору. Рядом с ней шел Альберт, и задавал вопросы, и смеялся с ее шуток, и согласно останавливался рядом с нею возле особенно прекрасных призрачно-белых анемонов, замирая у бордюров клумб. А потом с параллельной дорожки его окликнула компания молодежи, юношей и улыбчивых девушек, и Альберт, наскучив и ею, и семьей, радостно ломанулся прямо по влажной земле наперерез клумб и цветов под смех компании и возмущенный ропот других гуляющих. Кора шагнула было за ним, но туфелька немедленно утонула по застежку в жирной земле, на нее зашикали со всех сторон («Совести совсем нет», «Такую красоту топчут», «И это из благородных семей…»), и она вернула испачканную ногу на дорожку. Альберт же не обернулся, уже достигнув своих друзей, и даже не озаботился тем, чтобы проститься. Стоило тогда еще понять, как мало в юном Ройтоне терпения. — Меня отправляют в имение. Мне будет не хватать вас. Я бы хотел… хотел бы попрощаться с вами. Да, и что прощаться он не умеет, тоже стоило понять. Пересилив себя, Кора с трудом, едва нашаривая стремена, взгромоздилась в седло и сразу обнаружила, что спутники ее вернулись и остановились в нескольких метрах. Судя по спору между ними, инициатором возвращения был господин Ито. — Тиналь, мы спешим, — презрительно глядя на Кору, цедил господин Альяро. — Мне кажется, ей нужна помощь, — спокойно отвечал Паладин. — Лиор, не подойдешь к своей подруге? — Конечно, нужна, — неожиданно поддержал его Ульн. — Пусть возвращаются в Нопар и сменяют лошадь на осла. А мы дальше поедем. Лиор разглядывала Кору со странным насмешливо-любопытным выражением лица, не делая попыток приблизиться. — Ей не нужна помощь, господин Ито, — легким голосом ответила она. — Это все милые девичьи привычки. Купание в утренней росе полезно для красоты, верно, дорогая? — А лежала зачем? — спросил Альяро со скептичным видом. — Следуя наставлениям святого Валя, вглядывалась в природу. Погоду может по облакам угадывала, — не моргнув глазом, ответила Лиор. — Она уже едет. Ты едешь? — крикнула она дрожащей девушке. Будто Коре что-то другое оставалось.

***

К привалу, который устроили ближе к полудню, Кора с трудом осознавала, где она находится. Платье давно сбилось, внутреннюю поверхность бедер и голеней натерло, и кожа горела от каждого шага лошади. Даже Огневушка утратила интерес к борьбе со всадницей, а может, прониклась угрозой сменить ее на осла. Ушибленный локоть болел, от Коры отчетливо пахло, но все это меркло по сравнению с тем, с каким ужасом она ожидала того момента, когда нужно будет спешиться. В лучшем случае она упадет не лицом вниз. Свернув с тракта, всадники углубились в редкую осиновую рощицу и остановились у тонкого ручейка. Судя по следам кострищ на поляне рядом, место пользовалось популярностью. Кора рассеянно наблюдала, как спутники бодро соскочили на землю, как Лиор закопалась в вещи, усевшись на широкое бревно, приспособленное здесь вместо лавки. Никто не обращал на нее внимания, кроме Огневушки, озадаченной промедлением всадницы и пританцовывающей на месте. Ноги задрожали, стоило приподняться в седле, затекшая спина стрельнула болью, и лежать бы ей снова в траве, если бы чужие руки не перехватили ее за талию, легко спуская на землю. — Спасибо… — пробормотала Кора, стыдясь смотреть в глаза Паладина. Господин Ито невозмутимо привязал ее лошадь и отошел, не проронив ни слова. Зато цыканье господина Альяро было слышно с другого конца поляны. Посмотрев на Кору с презрительным недоумением, он углубился в рощу. Кора стояла посреди поляны, ежась от тенистой прохлады и ветерка, оборачивающего летнюю зелень осиновых листьев сединой. Поразительное сочетание мужественности и вежливости, упредительности Паладина смущало душу: вот оно, истинное лицо Второй Милости, жестокое к врагам и милостивое к своим единоверцам. — Иди сюда, — окликнула ее Лиор, и Кора очнулась. Музыкантка, глядя снизу вверх, пристально осмотрела приблизившуюся девушку. В руках Лиор крутила какой-то полотняный мешочек, играясь с завязками. Под ее взглядом, неожиданно внимательным, Кора мигом ощутила унизительность собственного вида: грязь, пятна, порванный подол, растрепанные волосы. Будто из Нопара выехала не сегодня утром, а неделю назад. Лиор, напротив, выглядела опрятно, платье и плащ оказались при близком рассмотрении хоть и не новыми, однако вовсе не дешевыми, на плаще была даже вышивка, а на темном синем платье — шелковые ленты. Румяная, спокойная, с гладкими косами, ничуть не пострадавшими от ветра, она казалась госпожой, странствующей с нерадивой служанкой. — Мне было любопытно, за сколько дней благородная леди в дороге становится хуже крестьянки после сенокоса? — иронично протянула Лиор. — Оказывается, счет идет на часы. У Коры даже не было сил устыдиться еще сильнее, она только тяжело опустилась на бревно рядом с музыканткой. — Сымай платье. Послышалось. Не могла одна девушка, пусть и низкого происхождения, предложить подобное другой. Это просто усталость, и деревья шумят, отдаваясь в звенящей голове звоном, шепотом, чужими словами. Голос Лиор, мягкий и спокойный, как у благородных господ, увещевал: — Разумеется, нельзя разоблачаться так бесстыдно. Сейчас придумаю тебе кое-что навроде ширмы… Вот, так-то лучше, и тень позволит нам отдохнуть от солнца. А, знаешь, может и впрямь нам лучше добраться на почтовой карете? Спутникам нужно торопиться? Так пусть торопятся, причем же здесь мы. Вот ты чудная… Что-то толкнуло в бок, и Кора распахнула глаза, осознав, что стояла замечтавшись. — Сымай, говорю тебе, — в голос Лиор вкрались интонации тетушки. — Сколько мне еще ждать с иголкой в пальцах? — Я… я не могу так… вот так днем, и на виду у всех… — До ночи предлагаешь тут торчать? У кого на виду-то? Мужики в лес отлить пошли, и мне тоже хочется, а я тут торчу. Хочешь так в рванье и ехать? Еще длиннее платье не могла найти? — Может, я отойду и там, подальше, сниму? — Ну попробуй. В лесу испачкаешься еще сильнее, и комары закусают. Я знаю, что внизу ты в амуниции. Кору пробрала дрожь от неприятного голоса спутницы. Что-то властное и чужое прорезалось и в облике ее, в позе, во взгляде исподлобья. Кора наклонилась, потянув за оторвавшуюся ткань, и на голую щиколотку вспрыгнуло что-то крупное, зеленое, многоногое. — Тут кузнечики! Не покоробившись, Лиор щелчком сбила насекомое с ноги. — Это саранча, и ей тоже интересно, сколько мне ждать. Привычно-бессмысленным жестом Кора оглянулась, будто искала поддержки, но никого не было вокруг, да и кто пришел бы ей на помощь? Мужчинам безразличен ее позор, господин Альяро и вовсе будет рад, если она не поедет с ними дальше, а господин Ито… Что он сделает сейчас? Сдерживая дрожание губ, она потянула завязки верхнего платья, сняла его и протянула музыкантке. Обняв себя, так и стояла перед ней, дрожа от унижения, пока в руку не ткнулся сложенный плащ Лиор. — Держи, что ли. И сходи пока умойся. — Сходить… куда? Паладин и господин Альяро появились из рощи, один присел у ручья набрать воды, второй умывался, закатав рукава. Но это мужчины, а как Кора может так же сидеть на топком берегу, зачерпывать воду ладонями… — Сядь тогда. Не маячь, солнце закрываешь. Укутавшись в плащ, Кора тихо села рядом с Лиор, наблюдая за ее работой. В дорогу она собиралась поспешно и бестолково, так что эта бестолковость чувствовалась до сих пор: за чем ни сунешься в вещи, того нет. Музыкантка же явно была привычной к дороге, в мешочке были и нитки разных цветов, и иглы. Работала она быстро и умело, способная к вышиванию Кора признавала, что не смогла бы так. Загорелые мозолистые пальцы быстро-быстро шили, перехватывали края, коротким росчерком невесть откуда взявшегося ножа отрезали обрывки ткани, попутно отряхивали те пятна, где налипла земля или трава. Альяро собрался что-то спросить, но Паладин дал знак позволить Лиор закончить работу. — Где ты научилась так шить? — Кора не смогла скрыть удивление. Лиор долго молчала, сжав челюсти и занемев лицом, только руки двигались. — В бродячей труппе. Там тоже криворукие и левоногие водились. Не обращая внимания на грубости, Кора продолжала: — Ты там училась петь? — Я-то думала, что тебя беру в помощницы, а ты настолько бесполезна, что и одежду за тебя латаю, — вздохнула Лиор, зубами откусывая нитку. — Платье это твое… ты его из крапивы, что ли, шила? Кора, собравшаяся поблагодарить, сбилась с мысли, и вышел какой-то писклявый звук. Лиор будто и не заметила. — Еще какой крапивы… Наверняка кладбищенской. Чтобы накрывать летучих призраков, и тогда они заговорят. Не прекращая ворчать, музыкантка стянула с онемевшей Коры плащ и натянула подшитое платье, споро зашнуровала, подоткнула, оправила прямо на девушке. Кора, уже поняв, что Лиор намеренно ее унижает, терпела экзекуцию молча и холодно, даже когда ее почти окунули в воду ручья и пригладили волосы, а следом всучили в руку кусок хлеба, пресный и ноздреватый, какие наверняка раздавали на празднике беднякам. Следом из сумки музыкантки появился пирожок, куда более съедобный с виду, но его Лиор с поклоном преподнесла господину Ито. — Ешьте, я не буду, — отказался тот. — Поделите с подругой. — Такую маленькую пирожульку и не разделить между всеми, — вздохнула музыкантка. Господин Альяро ловко выхватил из ее руки пирожок и сразу надкусил, пока девушка не опомнилась. — Отчего же? — с наслаждением жуя, сказал он. — Все в мире можно разделить: и радость, и кров, и постель, и счастье, и даже судьбу. — Эй! Это не тебе было! — Ты сама сказала, тут есть нечего было, о чем спорить? Лиор гневно прищурилась. — Да ладно! Эта пирожулька была лучше счастливой судьбы. — Вот это самомнение, — насмехался Ульн, отряхивая пальцы от крошек. — Ничего подобного! Рассуди сам: что может быть лучше счастливой судьбы? Ничего. А эта пирожулька однозначно лучше, чем ничего! Кора смотрела, как они пререкаются, беззлобно, даже с азартом, и мяла дрожащими руками подол платья. Ей хотелось в туалет, хотелось вымыться, хорошо спокойно поесть, но не в таком месте, не в такой компании, не пережив только что разоблачение до нижней рубашки при всех. Она испытывала даже какую-то скверную радость от того, что господин Альяро издевается над Лиор, будто сама передала ему право ответить на грубость в ее адрес. И господин не подвел ее ожидания. — Раз ты менестрель, так спой что-то. Разве твоя роль не развлекать нас на привалах? — Я думала, нам некогда рассиживаться, — сухо ответила Лиор. Тиналь поддержал ее: — Лучше и впрямь поторопиться, чтобы успеть до ночи в Мальт и там заночевать. — И все же. Хотя бы начни, лучший менестрель Ходунков, — прищурился господин Альяро, легко вставая и направляясь к лошадям. — Или работа менестреля в чем-то другом заключается? От Коры не укрылась внезапная бледность Лиор и то, как быстро они обменялись взглядами с Паладином. Но когда все расселись по седлам и тронулись обратно к дороге, Кора, ехавшая следом за господином Ито, вздрогнула от донесшегося позади голоса: — Расплелась, разлилась Ленточка-дороженька Мне б идти по ней домой, Да не держат ноженьки. Безжизненный, хрипловатый и страшный, будто не принадлежащий этому миру голос одновременно пугал и зачаровывал кликушескими нотами, принадлежащими больше плакальщицам, нежели дорожным музыкантам. — Расплелась, разлилась Ленточка-веревочка Раскачалась на ветру… — Довольно! Господин Альяро обернулся и приотстал, пропуская вперед Паладина, а сам с прищуром возмущенно смотрел на Лиор. Та же обмякла в седле под вновь накинутым капюшоном. — Чего это? — неприятно спросила она. — Песня о дороге, как заказывали, милсдарь. Могу другую. Лиор прокашлялась, вывела на пробу несколько нежных, удивительно тонких звуков, а потом затянула хриплым гнусавым голосом с явным деревенским выговором: — Ты уеееехал, я ждалаааа Ты пряееехал — я ушлааа. Ах зачем вярнулся тыыыы Я б ждала и дааааа вясныыыыыы. Коре показалось, что плечи идущего впереди Паладина дрогнули, не то от отвращения, не то от смеха. Ульн выразился точнее: — Это что за деревенские завывания? — И ничего не завывания, это народная песня о верности и силе духа. — Сила духа нам понадобится, чтобы такое выдержать. А есть что-то поприятнее? Лиор гордо кивнула и на-гора выдала что-то лающе-скабрезное, где рифмовались только маты. Мигом покрасневшая Кора не готова была ручаться, но, кажется, речь шла о том, что девушка что-то кому-то не дает, а парень сначала просит вежливо, а после злится. — Поприятнее, я сказал, — неприятным тоном прервал пение Ульн, очевидно, лучше понявший смысл песни. — Тебе не угодишь. Это песня о чистоте и целомудрии, что опять не так? Предложи свое. — Тин, ты не знаешь каких-нибудь песен? Я не силен в этом. Паладин покачал головой, не поворачиваясь к ним. Кора хотела бы увидеть его лицо, хотела понять, злится он, как его друг, или смеется. Ульн подозрительно сощурился и сказал: — Ладно, пока Тин думает, давай-ка ты помолчишь. Или прекрати придуриваться и спой нормально. Лиор усиленно задумалась, снимая капюшон, пальцами взлохматила волосы и выдала: — Километр молчания — медяк. — Почему это я должен платить за то, что ты ничего не будешь делать? — опешил Ульн. Он даже остановился от удивления и уставился на нее. Лиор нахально уставилась в ответ честными глазами. Кора тоже остановилась, потому что не знала, ехать ли дальше или подождать их. — А как насчет того, чтобы платить за то, чтобы я делала то, что ты хочешь? — вкрадчиво поинтересовалась Лиор. — Вот я прямо сейчас хочу петь. Меня так и распирает, хочется на весь мир заорать. И она заорала. Ох, как она заорала своим хриплым каркающим голосом! Кора уже успела убедиться, что свои обещания Лиор держит, но все равно оказалась не готова к такой силе искусства. — Перестань! — попытался ее урезонить Ульн, едва стряхнув с себя оторопь. Паладин на удивление молчал и даже не смотрел в сторону певицы, будто не замечал ее. Дикарский вопль прекратился, Лиор вдохнула больше воздуха и завела новый леденящий крик, в котором даже чувствовалась какая-то мелодия. Помимо громкости она могла похвастаться еще и маневренностью, потому что удирала от Ульна на Фиалке, не замолкая. Тот спустя пару кругов остановился, раздраженно посмотрел на Тиналя, невозмутимо продолжавшего идти, будто за его спиной не разорялся глашатай Йирового Предела. Они уже вышли на дорогу, и шарахнувшаяся от них телега была наградой уникальному вокалу Лиор. — Да хватит уже! — рявкнул Ульн, ожесточенно сверкая глазами. Лиор только ушла в более высокие тона, в ее исполнении наводившие на мысли о сильно мучающемся животном. Кора поежилась и, заткнув уши, нагнала Паладина. Когда оставалась пара шагов, вой за спиной стих, сменившись звяканием монеток. — Авансом, — сквозь зубы бросил Ульн и быстрым шагом догнал Кору и Тиналя. Наступившая тишина была прекрасна. Птицы пели, поля шумели, солнышко пригревало, и даже Огневушка присмирела. Впереди Ульн что-то негромко и возмущенно выговаривал господину Ито, на что тот спокойно кивал. На поравнявшуюся с ней Фиалку Кора посмотрела с опаской, вернее, на ее хозяйку, внезапно спешившуюся и подхватившую под уздцы Огневушку. Лиор не улыбалась, даже не выглядела довольной, скорее выжатой и усталой, мрачной. — Давай поменяемся лошадьми, — предложила-приказала она и, едва Кора спешилась, взлетела в седло Огневушки, понукая ее в сторону. Когда Кора влезла в седло смирной Фиалки, спутница уже летела вдоль дороги по полю, выписывая сложные фигуры. Кора успела несколько раз испугаться, прежде чем поняла, что музыкантка просто дает Огневушке выпустить пар и набегаться, и довольны что лошадь, что наездница. Лиор даже коротко улыбнулась несколько раз, поднимая Огневушку на дыбы, и потом уткнулась в черную гриву лицом, распласталась по лошадиной спине, уносясь в травяную солнечную даль.

***

Фальшивая, искусственная, вульгарная, насквозь притворная, фальшивая — мысли скакали по кругу, как сама музыкантка на своей бешеной кобыле по полю вдалеке, будто забыла, что им еще до вечера ехать. Ульн бы в жизни не взял лошадь, про которую даже не знал, объезжена ли она. Впрочем, если лошадь устанет или сбросит свою всадницу, тем лучше, пусть менестрель останется на полпути, хоть прямо здесь, вместе со своей дамой в беде. Рыжая девчонка раздражала тоже, своими умоляющими жалобными глазами, прерывистым испуганным дыханием, подчеркнутой беспомощностью. Но хотя бы не ложью. И в глупости своей, и в страхах Кора была искренней. От ее хозяйки же ложью несло за милю, и то, что Тин не желал отвечать, где подобрал ее, не улучшало настроения Ульна. — Если это лучший менестрель Ползунков, боюсь узнать, как поет худший. Где ты ее нашел, Тин? Это не шутки, зачем ты ее взял? — Оставь их в покое. Доедут с нами до Шурдстова, и там расстанемся. В молчании Ульн придумывал один за другим способы отделаться от женщин, от отравления и порчи лошадей до науськивания стражи в первом же городе, но каждый отметал, глядя на Тиналя. Эти способы не дотягивали до высокой прямоты друга, а осквернять ложью долгожданную встречу было бы подлостью. Но и ехать так дальше было бы глупостью. Тин мог просто не понять, не почувствовать ее фальшь так явно, как Ульн, потому что лучше всех распознает чужую ложь тот, кто сам часто прибегает к ней. В ее глазах было что-то, полунамек, полунасмешка, слишком важная для нее, чтобы скрыть, оттого она пряталась под капюшоном. Грязная, склочная, наглая, грубая… И такая неприкрыто уважительная к Тину. Только за эту почтительность к другу Ульн мирился с ее присутствием. Хотя не имел ничего против того, чтобы ее лошадь подвернула ногу в какой-нибудь сусличьей норе на этом поле и сломала своей хозяйке хребет при падении. И девка ее страдающая тоже отвалится от них сразу. Удивительный дар: не пищит, не плачет, не просит помощи, но болеет всей душой так напоказ, будто никак не напьется чужого утешения. Вдоволь набегавшись по полям, Лиор благополучно вернулась на дорогу, стрельнула глазами по сторонам и, бросив Ульну кривую усмешку, будто догадывалась о его мыслях, поправила за спиной чехол с инструментом, мол, это я еще не играла. Ульн отвернулся от нее. Не о девках нужно думать, а о Ристане. Да, именно так. Ристане и еще о крапиве, что не шла из мыслей, едва упомянула об этом музыкантка. В библиотеке замка не было книг о черных жрецах, в библиотеке Первой Милости — будет ли, а вот в народных сказаниях и легендах они точно жили, эти темные сказки с недобрым началом и страшным концом. Найти бы только кого-нибудь, кто расскажет их. В детстве не было того, кто стал бы травить наследнику рода Альяро небылицы, но их отголоски были слишком живыми и манящими, чтобы сбежать от его внимания. Потом ряд расследований снова заставил вспомнить их, вспомнить про черные ограды моровников и алые их аллеи, про колючие лозы над древними могилами с гладкими теплыми плитами. Про мертвых и тех, кто умеет говорить с ними, умеет потому, что сам часто призывал смерть, самую мучительную и жуткую, и оттого живет на границе двух миров, одной ногой заступая на изнанку. Если черный жрец убил Ристана, может ли он до сих пор с ним говорить? Знал ли его в отличие от них, плохо помнящих Рерберга даже живым. Ульн помнил только оттого, что давно, в детстве, часто, незаслуженно часто думал о нем, счастливчике судьбы, самостоятельно разрушившем свою жизнь. «Что может быть лучше счастливой судьбы?» Если бы Ульн считал Лиор достойной дискуссии, он бы ответил, что лучше только способность распорядиться ею правильно. Потому что иначе самая счастливая судьба может закончиться одинокой смертью в луже крови. Помнил ли Тин Ристана, как помнил его Ульн? Знал ли, что сначала они казались Ульну очень похожими? Не внешностью, нет, скорее какой-то избыточной своей прямотой, ровностью плеч, в одном причиненной муштрой с детства, в другом — гордостью. Оба смелые, не склонные к мешканью и проволочкам, к пустому вопросительству, но стоило приглядеться, как становилась ясна их отчужденность друг от друга. Тиналь рос прямым от земли, от рода, от сознания своей правоты и обязательного, неизбежного служения — семье, королевству, государю. Ристан же еще в какие-то очень юные, может статься, детские годы стремился к Храму и, даже хуже того, к Богу. Взгляд его всегда был слегка рассеян, принадлежал не к этому миру и на людей падал так равнодушно, что безразличие это отзывалось в окружающих твердой нелюбовью. Кто-то считал его гордецом, слишком высоко несущим свою святость над грязью мира, Ульн же считал просто идиотом. Отказаться от семьи, от денег, от власти, от обычной жизни — и ради чего? Ради бесцветного будущего за стенами монастыря? Удивительно ли, что умер он в одиночестве, видя в конце разве что окраины Города Святых. И вот он снова оказался важнее их с Тиналем, только не из-за божественного своего прозрения, а очень чуждой его сути связи с черным жрецом. Как он с ним встретился? Встретился ли вовсе или просто знает, слышал о его существовании? Впервые Ульн чувствовал к этому щуплому, источенному постами и ночными бдениями, неприятному, мертвому человеку зависть. Не за то, как вольно, пусть и во зло себе, обратил свою судьбу, а за близость к тайне, так и не раскрытой Ульном, причем близость, достойную смерти. В одном Ульн не сомневался: если Ристан просил о встрече, ему было что сказать. С детства ни Ристан, ни Тиналь не лгали, но один потому, что это противно божественному, а другой — человеческому. «Ложь — это кража правды», — холодно сказал ему как-то Ристан, поймав на невинном обмане. Сейчас Ульн мог бы ответить, что ему доводилось красть и более ценные вещи, а правда… разве можно украсть то, чего не существует? Перед перекрестком, расплетавшим главную дорогу на четыре поменьше, три из которых вели к деревням, разбросанным по окресту, пришлось остановиться, пропуская заворачивающую с севера телегу. На телеге кого-то азартно били, отчего возница с трудом одолел поворот, завистливо наблюдая веселье за спиной, нежели тысячу раз езженую дорогу перед собой. Наскочив на камень, телега встряхнула всех своих пассажиров, чем еще более озлобила их на жертву. Жертва была немолода, удивленно-покорна и до странности хорошо одета. Столкнутый в конце концов на обочину дороги под брань и плевки, запыленный, мужчина поднялся медленно и степенно, а, оглядевшись, обшарил вопросительным взглядом проезжающих путников. Ульн поторопил свою лошадь, стремясь нагнать потраченное в заминке время. Побитый мужчина разглядывал их четверых с выражением дворового пса-попрошайки, ищущего на застолье самого слабого гостя. Ульн сразу был принят за жадину, к Тиналю и в самом лучшем его расположении духа не рисковали соваться, а вот на женщинах незнакомец задержал взгляд. Когда стук копыт позади стих, Ульн только закатил глаза, даже не сомневаясь, что это Кора не смогла пройти мимо страдальца. — Мы не подаем милостыню, — сухо бросил он, разворачиваясь, и замер, поняв, что Кора была ни при чем. Мужчина бросился не к ней, а прямо под копыта лошади Лиор. — Простите, простите, Бога ради, мне нужно попасть в… — отчаянно и сбивчиво забормотал попрошайка. — Я не хотел вас… Он смешался, забегал глазами, приняв еще более растерянный вид. Но Лиор все равно откинула капюшон и спешилась на обочине, встав перед мужчиной. Ни на кого больше не обращая внимания, она пристально рассматривала его, от обуви до растрепанных волос, свежих ссадин на круглом лице. — Откуда вы? — непривычно мягко спросила она. Мужчина промолчал. — Вы желаете попасть в Нопар? Покачал головой. Музыкантка подобралась, спрашивая еще проникновеннее: — Как ваше имя? И только тогда незнакомец ответил дрогнувшим голосом. — Я… я не помню, — и зажмурился, ожидая удара. От него отшатнулись сразу трое, Кора еще и издала тоненький писк. Ульн знал, что никогда, никогда не стоит подбирать чужой мусор, тем более выкинутый с таким пренебрежением. Побитый был хуже, чем попрошайка, вор или даже убийца. Он был беспамятным, и только полный идиот мог продолжать с ним разговаривать, выяснив это. — Ничего, — почти ласково ответила музыкантка. — Это бывает. Ваш исповедальник с вами? — Что? — Рукописная книжечка. Дневник. Он должен быть всегда при себе. У вас есть при себе вещи? Ни сумки, ни кошелька у мужчины с собой не было. Он напоказ пошарил по карманам, но ничего не нашел. — Нет… я ничего не понимаю, что происходит? Где я, как это вообще возможно? Я… я правда проклят? Он плакал от отчаяния, и не знай Ульн, насколько опасно было впадение в беспамятство, он бы посочувствовал ему. — Это всего лишь болезнь, и когда она отступит, вы вспомните все, — прошептала Лиор, улыбаясь сострадательно и просто. А потом полезла в сумку и вытащила маленькую коробочку с чем-то зеленым. — Возьмите, эта таблетка — самое сильное средство от беспамятства. Обязательно, как выпьете ее, повторяйте про себя то, что о себе помните. Вам не нужно в Нопар, лучше пойти по этой дороге до монастыря Пятой Милости, до него меньше дня пути, уже за тем холмом крест виден будет. Как придете, сразу скажите сестрам, что вам уже дали зеленую таблетку, и опишите, что вспомнили по дороге, даже самые незначительные детали. Сестры тогда поймут, как лечить вас дальше. Мужчина стоял, потрясенно глядя то на таблетку на ее вытянутой ладони, то в лицо дарительницы. Слезы его высыхали на лице, оставляя светлые дорожки в слое пыли и крови. — Никому по пути не говорите, что потеряли память. Если спросят, ответьте, что паломничаете. Я дам вам немного денег, этого хватит, чтобы купить в дороге еды, если нужно будет. Пейте же таблетку, ну! Как зачарованный ее словами, он послушно забрал с ладони зеленый кругляш и кротко проглотил его. На первый взгляд ничего в беспамятном не изменилось, он не упал и не забился в конвульсиях, как подозревал Ульн. А музыкантка, удовлетворенно кивнув, немедленно отсыпала беспамятному те медяки, которые недавно бессовестно выжулила у Альяро своим отвратительным исполнением. — Еще кое-что… — пробормотала она, доставая из сумки клочок бумаги и карандаш. Ульн едва не выпал из седла, разглядывая, что именно она писала. Крупными четкими буквами музыкантка вывела на бумаге описание места, где встретила мужчину, направления его движения и одежды, которая была на нем. Припиской следовало: «Предположительно состоятелен, ровные чистые ногти и подстриженная борода, волосы. Исповедальника при себе нет». — Вот, это тоже отдадите сестрам. — Спасибо, — растерянно пробормотал беспамятный, забирая клочок бумаги. — Я… Лиор уже вскочила обратно в седло. — Кого я могу благодарить? — опомнился мужчина, поворачиваясь вслед за ней. — Бога, — сухо ответила она. — Скорее поезжайте в обитель и старайтесь держаться дорог. В лесах сейчас опасно, там могут укрываться дезертиры и разбойники. Прощайте. Ульн редко оказывался в ситуациях, когда ему нечего было сказать, но эта явно входила в их число. Сложно было сказать, что сильнее удивило его: внезапная доброта музыкантки, ее грамотность или же то, что она отдала его деньги какому-то проходимцу. Но обо всем этом можно было подумать после, сейчас у него наконец появился безупречный повод избавиться от нее. — В сторону, — он преградил ей дорогу, оттесняя от Тиналя. — Ты же не думаешь, что после этого можешь ехать с нами? Ты теперь заразна. — Для кого? — зевнула Лиор, нагло глядя на него в упор. — Среди нас есть некрещеные? — Нет, — ответил ей почему-то Тиналь, к радости Ульна — с сухостью недовольства в голосе. — Ну и не трусьте. На все воля Господа. — Тогда попроси у него немного ума, — вскипел Ульн. — Ты поставила нас всех под угрозу… — Не нужно, Ульн, — предупреждающе одернул его Ито. — Нам пора ехать, ты сам напоминал. Альяро только пораженно развернулся к другу, не понимая, чем могла его настолько очаровать проезжая певичка. Кора вмешалась робким голоском: — Ты говорила про рекомендации от монастырей… Так ты была при Пятой Милости? Лиор закатила глаза, обходя Ульна. — При обители святой Датарты, при главном храме Пятой Милости и при храме святого Элмора, Четвертая Милость, — пробурчала она, нахлобучивая капюшон. Как почувствовала желание Ульна ее рассмотреть, впервые с момента их встречи. Показатель хорошего рассказчика — невозможность понять, когда человек лжет — был при ней. Главные храмы Милостей — не богадельни, куда пускают с улицы, и пусть у Пятой Милости требования низковаты, про Четвертую этого сказать нельзя. — Что за лекарство ты ему дала? — тихо спросил Ульн. — От беспамятства нет средства, кроме благословения. Лиор молчала так долго, что он подумал, она решила не отвечать. — Я знаю, — все же сказала она, тоже тихо. — Я могла накормить его только надеждой, а веру дадут уже в монастыре. Вера должна быть при нем, а точнее — самонадеянность, заменившая осторожность. Ульн знал лучше многих, где до сих пор цепляли эту старую и страшную болезнь, перекроившую в свое время мир: в старых городах, в погоне за древними артефактами. Когда-то это была его основная работа в Управлении — поиск заказчиков, контроль за тропами, отлов безбашенных историков, занятых нелегальным вывозом вещей из старых городов. С отцом Христины он тоже когда-то так познакомился: еще несколько лет назад он был одним из тех, кто курировал траффик. По молодости Ульн даже прислушивался к россказням историков, что государство закрывает доступ к старым городам, чтобы обогащаться самому, чтобы скрывать древнее знание и контролировать людей. Слушать их было интересно ровно до тех пор, пока не повстречаешь одного из беспамятных, вернувшихся оттуда. Таких, как мужчина, который брел по указанной Лиор дороге, с безумным видом бормоча себе под нос. Который пытался вспомнить свою жизнь.

***

Ехали долго, весь день, под вечер начавший ссыхаться и желтеть, как старая бумага, ехали, окруженные мрением раскаленного воздуха и оводами, приотстававшими, когда переходили на рысь. Кора больше не жаловалась и не выпадала из седла, ей казалось, что из нее давно выпарилась вся жидкость, а остатки прикипели к горячему седлу, мокрому штопаному платью, пыльным стременам. На спутников она старалась не смотреть, хватило нескольких раз, когда она заметила, что Лиор когда-то успела скинуть платье и с удобством ехала в штанах и тунике, а затылок временами пристраивала на зачехленную гитару за спиной и смотрела в небо на хищно кружащих птиц. Господин Альяро что-то в пути читал с раздраженным видом и перелистывал страницы так резко, будто хотел их вырвать. То один, то другой спутник доставали фляги с водой и отпивали, но Кора не рискнула попросить Лиор, догадываясь, что останавливаться для нее никто не станет, а выслушивать очередные колкости она хотела намного меньше, чем пить. Да и вовсе еще на привале закаялась просить что-либо у спутников. Спекшись в маленький усталый комочек, Кора молилась, чтобы суметь достойно продолжить дорогу завтра: ничего не могло быть хуже, чем застрять в дороге одной далеко от города, да и тетушка вряд ли примет ее обратно домой после скандала. Солнце уже опустилось до макушек деревьев, выжелтив поля, дорогу, пыль, и только черные мошки — то ли маячившие только перед ее глазами, то ли общие, собирались в прозрачные веретена над дорогой. Въехав в одно такое, Кора зажмурилась и едва не подпрыгнула в седле, немедленно обнаружив по хлюпающему звуку, что достойно спуститься с лошади будет теперь почти непосильной задачей: кровь была еще изобретательнее воды в поиске выхода. Грязная, потная, скверная — права Лиор, благородная леди исчезла на первом же километре, уступив место тому жалкому созданию, на которое было противно смотреть. Вся она истекла, вся иссушилась, ни капли крови в ней больше не осталось. — Осталось, поверь, — тихо сказала Лиор, подъехавшая ближе, и Кора немедленно покраснела. Сколько еще она наговорила вслух? Шли минуты, а издевки не последовали. Музыкантке тоже было нехорошо, последние пару часов она то и дело трубно сморкалась в огромный платок, похожий больше на обеденную салфетку, отчего господин Альяро показательно закатывал глаза и острил про сенную лихорадку. Лиор оставляла его без ответа, пристально всматриваясь в закат. Будто почувствовав на себе взгляд Коры, она протянула ей свою фляжку: — Держи. Ты никогда раньше не путешествовала? Фиалка шла ровно, без капризов, и Кора рискнула сделать несколько глотков. Теплая, чуть пахнущая илом вода вряд ли показалась бы в другой ситуации вкусной, и даже лучше — спасительной. — Я… я люблю свой дом, — Кора вернула фляжку и ответила. Лиор только хмыкнула. — Надеюсь, ты не путаешь любовь к своему дому со страхом перед домами чужими. Поверх платка, так и не отнятого от нижней части лица, оставившего на виду одни глаза и светлый лоб, она переводила взгляд с пульсирующей красным линии горизонта на уходящую в темноту востока дорогу позади, как смотрит тот, кто хочет и не смеет вернуться. — Что-то не так? — осторожно спросила Кора. — Все не так, — ответила Лиор недобро и тихо, возвращая взгляд вперед, к двум всадникам перед ними. Господин Альяро высокомерно обернулся на этот сверлящий спину взгляд и немедленно нарвался на громкое: — Эй, командир, жрать охота! Вон правее отворот на деревню, там остановиться можно. Мужчина на секунду оторопел, взглянул на Паладина — мол, смотри, что твоя хамка предлагает! — а после надменно ответил: — Еще не хватало терять время на путь до деревни. Если не успеем в Мальт, в гостинице заночуем. Поворот он, однако, проводил сожалеющим взглядом, будто отказался от деревни только в пику Лиор. Придорожные гостиницы им уже встречались не раз, и Кора надеялась, что мужчина знает, когда будет очередная. — А, ну дело хозяйское, — ответила Лиор. — Хотите облагодетельствовать клопов — как я смею мешать. — Вас я с собой не звал, напомню. И оплаченные километры молчания еще не закончились. — Ох, точно, — «спохватилась» музыкантка. — Я тебе их верну оплатой номера, самый лучший возьму. — Не стоит, молчи, как договаривались. — Так раз уже нарушила, придется возмещать деньгами, а то как… — Ворота Мальта будут закрыты, когда мы доедем, но на дороге у въезда есть гостиница. Еще час пути до нее, едем, — голос Паладина мигом прекратил перепалку. — Но, Тин… — Да, господин, — слилось в один неразборчивый согласно-протестующий звук, и Лиор, смерив Ульна взглядом, обогнала его коня, вставая рядом с господином Ито. Ульн смотрел в спину музыкантки тяжелым взглядом, а когда перевел его на Кору, та еще сильнее ссутулилась от нового приступа боли. К господину Альяро, на вид тонкому и избалованному, дорога была добра: у него были силы говорить, негодовать и хорошо выглядеть. Кора с тоской посмотрела на его волосы, которые развевались и блестели как-то совершенно по-женски щедро и маняще, и только вздохнула. Ничего удивительного, что его тошнит от ее вида, что он смотрит на нее с удивлением и презрением, что ее при первом случае бросят одну в этой гостинице. Трехэтажная, каменная, крепкая, с сочащимся из всех окон светом, гостиница казалась дворовым псом, спущенным на ночь с цепи за дверьми богатого дома. Стены Мальта угадывались в темноте по зажженным на вершине с равными промежутками огням и тому резкому обрыву в темноту предместных домов, который указывал на ее подножие. Во дворе было шумно, они были не единственными припозднившимися путниками. Кора, пыхтя, перекинула дрожащую ногу через седло и в очередной раз была милосердно подхвачена господином Ито. Стоя на подламывающихся от усталости ногах, Кора беспомощно смотрела, как конюх прячет в карман монетку и уводит их коней, как спутники идут к то и дело открывающей светлое нутро двери, и мучительно пыталась решить, будет ли сейчас уместно уйти в туалет, не предупредив Лиор. А если она будет волноваться? Или вовсе что если они узнают, что мест нет и в то время, как она будет в деревянной будке, уедут? А если и останутся, не нужно ли сначала разместить сумку в их комнате? И будет ли у нее отдельная комната, или нужно делить ее с музыканткой? Кора потерла лицо рукой — не сделав его чище — и поковыляла в зал. Комнаты спутники еще не заняли, а устроились за столом почти в центре широкого зала, заполненного постояльцами и запахами, вызывающими скорее тошноту, чем аппетит. Коре доводилось раньше останавливаться в гостиницах, например, когда возвращалась в Нопар из Белого Гиацинта, но все они были на порядок лучше и малолюднее. Кора примостилась с краю лавки, за столом на нее не обратили внимания. Ульн как раз улыбчиво допрашивал миленькую курносую подавальщицу, Лиор охотно добавляла свои замечания, соревнуясь с Альяро в обаянии. — Я уточню насчет свободных комнат, но знаете… — обращаясь больше к Ульну, бойко отвечала подавальщица, краснея не то от духоты, не то от восхищения постояльцем. — Мы уверены, что в таком большом гостеприимном заведении, как ваше, — улещивал Ульн, — найдутся… — Господин готов доплатить за удовольствие разместиться у вас, — Лиор все же добилась, что и на нее подавальщица посмотрела с интересом, — господин так щедр и так уважает своих спутников… Судя по взгляду Ульна, брошенному на нее, приплатить он был готов, только если бы ее вышвырнули на улицу. — Сколько комнат вам нужно? — Две, — мигом ответил господин Альяро. — Три, — поспешила исправить Лиор, и ее сразу поддержал Паладин под недоумевающим взглядом Ульна. — Я посмотрю, что можно сделать, — девчонка снова смотрела только на Альяро, и Кора с неудовольствием признавала, что понимает ее. Благородный Паладин держался с той подчеркнутой скромностью, которая не привлекает к себе тех, кто еще не знаком с его характером, его же друг сиял и зазывно улыбался, сверкая белыми зубами и ясными зелеными глазами, не оставляя провинциальной девочке ни малейшего шанса. — А, нам еще на одного надо еды, — Лиор безжалостно прервала мечты подавальщицы. — Чево? — нелюбезно уточнила она. Музыкантка уставилась на Кору. — Что будешь? Есть рыба, курица и какие-то местные деликатесы с праздника. — Я… извините, я не знаю… — в дороге казалось, она не сможет проглотить ни кусочка, но сейчас аппетит вернулся. — Вот как, — протянула Лиор с противной усмешкой. — Что ж, тогда, как ты там перечисляла, бараний желудок девушке и глаза. Коре показалось, она ослышалась, и потому только добавила с достойным видом. — И попить, пожалуйста… — Принято! Подавальщица упорхнула к стойке, а за столом продолжали переглядываться. — Почему три комнаты, Тин? — непонимающе спросил Ульн. — Одна тебе, одна мне, одна девушкам. — С чего бы… — Почему сама не заказала? Кора повернулась к Лиор, теряя нить разговора мужчин. — Я не умею… не знаю, что спросить… Можно подумать, у нее часто спрашивают. Можно подумать, кого-то интересуют ее желания. — Не люблю таких людей, превративших застенчивость в болезнь. Ты же понимаешь, что то, что ты боишься делать, кто-то будет принужден сделать вместо тебя? — Я ничего такого не хотела… — Даже не знаю, хочешь ли ты сама хоть чего-то. Пока что только берешь то, что хотят для тебя другие. Это было так несправедливо, что глаза защипало. Хорошо выбирать, когда ты сильный и самостоятельный, когда тебе разрешили делать свой выбор. Ей же выбирать не приходилось: ни семью, ни обитель, ни дом тетушки, ни жениха… Единственный выбор, который она сделала сама, один раз в жизни — оказался худшим из возможных, самым разрушительным и необратимым. То, что произошло в кабинете Альберта, не изменить и не исправить. Ставить ей в упрек нежелание выбирать может только тот, кто… — Бараний желудок и глаза, как просили! — жизнерадостно объявила подавальщика, шваркая перед Корой тарелку. Действительно желудок, начиненный мясом и чем-то белым, напоминающим копошащихся червей. Действительно глаза, налитые кровью, желеобразные, запеченные. Запах, сытный и отвратительный, смешался с общей стоящей в зале вонью смешанной еды, людского пота и алкоголя. Разумеется, Кору стошнило, она только отвернуться успела, чтобы сделать это не на стол, а на пол. Рядом с лавкой. Посреди зала. — И ваше пиво… — растерянно добавила девчонка-подавальщица, опуская на стол три кружки и с ужасом глядя на согнувшуюся Кору.

***

Ульн знал, что в обеденном зале Мальтской гостиницы было двадцать девять посетителей, не считая их четверых, три девушки-разносчицы и один мальчишка на подхвате. Знал, что среди них было как минимум шестеро миленьких женщин — от семнадцати до тридцати лет. Чего он не знал, так это почему Тиналь Ито заставил его делить стол с двумя наименее приятными женщинами не только в этом зале, но и во всей жизни Ульна. Если вернуться к рассуждениям о сходстве Ристана и Тиналя, следовало признать, что и в своем отношении к женщинам они были аскетичны и потому невежественны, что подтвердила болезненная и безответная влюбленность Тина в Сару. В невежестве нет ничего плохого, если делать на нее осознанную поправку: как не стоит собирать неизвестные грибы, так и не стоит подбирать непонятных женщин. Муха села на нетронутую тарелку выбежавшей в слезах рыжей девы в беде, а вот осевшее пиво жадно допивала ее подруга, что очевидно укладывалось в замысел местного повара: для того здесь и пересаливали все блюда, включая хлеб и десерты. Местный служка замывал пол, но кислая вонь рвоты никуда не девалась из душного зала. Лиор — Ульну даже не было интересно, настоящее ли это ее имя — ела так мерзко, что только недавнее путешествие с Войцехом могло подготовить Альяро к этому зрелищу. Заказанную рыбу она теребила в тарелке так, что мотался хвост, разбрызгивая картошку по столу, а куски отправляла в рот вместе с костями и потом обстоятельно отплевывалась обратно в тарелку, огородив в ней для этого добрую треть. Пиво шумно хлебалось, пена сыто отрыгивалась, а рот облизывался и утирался рукавом туники. Взгляд бессмысленных темных глазок при этом шарил по залу, то и дело останавливаясь на Ульне, особенно когда Лиор обсасывала особенно длинную кость, только что извлеченную из зубов. — Твою подругу бы не затошнило, если бы ты ела хоть немного приличнее. Ты вилку первый раз в жизни видишь? — Будь ты менее желчным, и цвет лица бы улучшился, м-м-м? Не ответив, Ульн перевел прозрачный взгляд на Тиналя. Тот смотрел в свою тарелку, усиленно не замечая ничего вокруг, и ел так механически, что наблюдать за этим, не теряя собственный аппетит, было невозможно. Зачем, зачем она тебе, Тин? И она, и та рыжая дурочка, которую ты с рыцарским рвением снимаешь с лошади, хотя раньше боялся коснуться женской руки даже через перчатку. Почему ты не желаешь смотреть на меня, говорить со мной, даже остановиться в одной комнате? Лиор поднялась, отодвинув стол со скрипучим скрежетом. — Пойду-ка я узнаю про комнаты, че там, нашлись ли. И вот на нее, эту непонятную некрасивую — полбеды — и с придурью — этого уже не исправить — женщину Тиналь посмотрел хорошо знакомым Ульну взглядом: внимание, тревога, сочувствие. «С тобой все хорошо? Тебе нужна помощь?» — вот что он спрашивал. Вот кто его заботил. Ульн привык быть ненужным сыном. Быть ненужным другом оказалось намного больнее. Неделю назад он думал, что хуже дороги с Войцехом не может быть ничего; он просто не знал, какой мучительной может быть дорога с Тиналем. За стойкой Лиор шушукалась с немолодой крупной женщиной, бурно жестикулируя и указывая на их столик. Женщина тоже посмотрела на Ульна, и безошибочное чутье подсказало ему: что бы певичка ни рассказала хозяйке гостиницы, ему это выйдет боком. Например, угловой, дальней по коридору комнатой на третьем этаже с тяжелым кислым запахом. — Лучшая наша комната, господин, — хихикнула служанка, открывая перед ним дверь, и мигом перестала улыбаться, когда Ульн, окинув взглядом кровать, стены, подоконник, спросил: — Муравьи, да? — Что? О чем вы? — неубедительно спросила девчонка. — Запах уксуса. Я бы предположил, что кто-то пролил его здесь, но комната и правда выглядит хорошо, а ведро с уксусом на подоконнике либо показывает, как вы относитесь к своей работе, ибо его оставили здесь нарочно, чтобы подтравливать каких-то насекомых. Для клопов слишком чисто, ставлю на муравьев. Вместо того, чтобы поразиться познаниям благородного господина в быту, служанка обозлилась. — Да, был до вас один здесь такой, жрал по ночам с постели, вот и набежали. Так что будьте добреньки внизу столоваться. — Даже не сомневайтесь, — ответил Ульн захлопнувшейся двери. Какое же ребячество со стороны певички. Что она думала — он закатит скандал, завизжит, как девица, от вида муравьев, бесстрастно промаршировавших цепочкой к умывальному тазу? Ему случалось ночевать в местах куда худших. Но вот еду и правда не стоило хранить в комнате, лучше занести ее к Тиналю. Его комната была через стенку от него, а комнату через одну по коридору заняли девушки. Но прежде стоило проветрить комнату, и Ульн, составив с подоконника ведро с уксусом, распахнул окно. Сверчковый концерт зазвучал так явственно, будто сверчки вступили в коалицию с муравьями и тоже стали лагерем в его комнате. Окно выходило на неровные ряды домиков предместья, уютную обжитую темноту, там и тут прорезаемую светлячком фонаря или блеском свечи в окне. Шумели деревья, уже не такие беспечные и легкие, как в начале лета, нашептывали о том, что они готовятся к осени. Видишь эти яблоки на наших ветвях? Они еще не созрели, а когда созреют, будет ли кому сорвать их, или же опадут на сентябрьском ветру, а может, будут подобраны чужой рукой, еще крапчатой от хозяйской крови? Что случится в конце лета, если ты не справишься? Не успеешь? Не найдешь черного жреца? Найдет. Он обязательно его найдет.

***

«Все мое горе оттого, что я не слушала старших, опытных людей. Тетушка заменила мне мать — а вместо благодарности я покинула ее. Из-за моей гордыни решила, что способна сама принимать решения, а ведь все, что тетушка говорила, было правдой. Я и правда бесполезная, глупая и бесталанная, я могу только уповать на помощь Господа и просить укрепить меня в доброй воле…» Не дописав, Кора отложила карандаш. Даже сейчас она кривила сердцем и понимала это. В исповедальнике нужно писать как есть, не приукрашивая: так и так, была там-то, опозорилась такими и такими — всеми — способами и теперь умираю от голода, стыда и боли во всем теле на таком-то постоялом дворе. Вокруг вся обстановка: шкаф, стул, кровать, — замусоленное, все несвежее, все хватаное-перехватанное сотнями нечистых рук. Сижу на постели в грязной одежде, не имея сил сменить ее, и тоскую по месту, где могла бы уже быть, если бы не утренняя глупая выходка. Адрес, дата. Раздался стук в дверь, и Кора, охнув от боли в плечах, поспешно спрятала книжицу под подушку. Открывать дверь не потребовалось — Лиор сразу при заселении забрала ключ с собой и теперь протиснулась бочком в комнату с подносом в руках. Поднос она водрузила прямо на колени Коры, и в лицо пахнуло крепким куриным бульоном со ржаными сухарями. — Зачем это? — прошептала Кора, не глядя на музыкантку. На поверхности бульона перед ней дрейфовали янтарные жаркие кружки лавы, сталкиваясь и расходясь по разным краям тарелки. — Ешь уже. Остынет же. Сказала хозяйке, что ты тяжелая, вот на запахи и выворачивает. А то она так расстроилась, бедная, что кто-то отравился… Да еще у всех на глазах, слухи же пойдут, что тут людей травят. — Что?! — Кора едва не опрокинула тарелку прямо на постель. — Ой, я там такой спектакль разыграла, — счастливо улыбнулась Лиор, падая спиной на кровать рядом и раскидывая руки. — Сказала по секрету, что соблазнил и не признает ребенка, мол, мало ли с кем ты там еще… — Я-а-а?! — Добрая женщина хозяйка, так распереживалась за тебя, — Лиор сверкнула хитрым глазом на нее и снова уставилась в потолок, декламируя: — «А он-то первый ее, и сам об этом, подлец, прекрасно знает! Вот она бледная такая и ходит все дни… Ни есть не может, ни пить…» Она счастливо рассмеялась, а Кора дрожащими пальцами никак не могла ухватить ложку. Либо это сверхъестественная проницательность, либо кто-то — но кто? — выдал совершенно постороннему человеку самую страшную тайну Коры. Неужели тетушка так разгневалась и, пока Кора собирала вещи, рассказала все Лиор? — Мне даже интересно, что она сделает смугляшу? Так-то постоялец, конечно, и денег хочется, да и ты ей никто, но если она не подкинет ему подлянку, считай, я не знаю людей, — продолжала посмеиваться Лиор и вдруг, оборвав веселье, спросила: — Ты чего не ешь? Для тебя готовили. Остынет все. Невкусно? — Вкусно. Рука перестала дрожать. Что бы она сейчас ни сказала и ни сделала — закричала, расплакалась, пошла разубеждать хозяйку, все это не исправит ужасной несправедливости, которую причинила Лиор. Такой наглой, скабрезной, совершенно недостойной… — Вкусно, — спокойно сказала она. — Но больше так не делай. Лиор замерла на кровати, будто оценивала только что прозвучавшие слова. — Договорились. Если случится что-то подобное, ты сама извинишься и все исправишь, а не сбежишь, оставив разбираться остальным. Тогда я не буду вмешиваться. Идет? Кора тщательно прожевала сухарь и ответила: — Да, согласна. Господин Альяро сильно злится на меня? — пора было переменить тему, иначе она рисковала расплакаться прямо под циничным взглядом музыкантки. Лиор помолчала какое-то время, в задумчивости села на кровати, затем поднялась и, стоя спиной к Коре, ответила: — Не на тебя и не на меня. Не бери в голову. У взрослых, как у детей: если не в духе, значит, вероятнее всего, либо не спал, либо не ел, либо какать хочет. Так что кушай, иди в туалет и ложись спать. Музыкантка уже ушла, а злость продолжала клубиться в Коре, делая безвкусной еду. Осмотрев пустую комнату, она вдруг осознала, что все еще в уличной одежде, ест в постели и — что хуже всего — что к этому-то точно не причастны никакие лгуньи. Это она, сама, хуже крестьянки после сенокоса. Уж та навряд ли стала бы есть грязная в постели, как смертельно больная. Поднявшись с постели, Кора поставила на поднос тарелку и ложку, сняла верхнее платье, аккуратно развесив его в небольшом платяном шкафу, и за неимением стола села на широкий подоконник доесть подостывший бульон. Он оказался сытным, не то после долгой голодовки, не то сам по себе, но желания благодарить за него Лиор все равно не возникло. Да она и не нуждалась в этом. Внизу, во внутреннем дворике гостиницы, музыкантка сидела на лавке рядом с господином Ито, так тесно прижавшись к нему, что Кора вспомнила подвал, и голые плечи, и силуэты в темноте, тихое мужское «…лучше больше не встречаться». Ничего Лиор не знает про Альберта, вдруг поняла она. Ничего.

***

Ее шаги тихие, легкие, почти призрачные, но Тиналь знает — она не подкрадывается. Это неосознанное, нечаянное, привычное, въевшееся в кости, потому что такими же бесшумными шагами Лиор ступала по плитам в замке, следуя за ним. Какой должна быть жизнь человека, женщины, чтобы от мертвеца удаляться без единого звука, в тишине? Ито думал, что такими должны быть шаги удаляющейся смерти. Такими должны быть шаги ее преследователя. Лиор встала напротив, загородив луну, в руках ее парился стакан с каким-то местным подобием чая. Тин принял подношение молча, грея руки и искоса поглядывая на ботинки севшей рядом девушки. Крепкие, изрядно потрепанные. Их тоже он ей принес, выудил вместе с платьем и плащом из кучи отданной слугам по случаю праздника одежды в замке. Примятая ими трава на тропинке уже поднималась, глянцевито-зеленая. Чистая. Без крови. Он просто не хотел видеть красные следы, не хотел видеть их снова. На плитах алебского дворца после его взятия их было слишком много, целые коридоры в красных цепочках следов. Некоторые пытались их оттереть, с руганью шаркали ногами, возили внешним сводом стопы по песку. Так и не оттерли, она высыхала раньше, высыхала слишком быстро. Все в Алебе быстро сохнет, рассыхается, обезвоживается, выцветает и падает на землю пеплом цвета пудры молодящейся женщины, цвета усталого песка, и, засушенное, навеки остается впаянное в память. Лиор сидела рядом, молча глядя на вьющихся вокруг фонаря мохнатых ночных бабочек и мотыльков. Те сердито суетились, врезаясь раз за разом в закопченное стекло, пытались снова, отдыхали секунду, присев куда-нибудь, и опять тяжело взмывали в воздух. Один из мотыльков, пепельно-серый, шмякнулся на руку Лиор, и она пристально уставилась на него. — В индустриальную… — она кашлянула, убирая из голоса хрипоту, — я читала, что в индустриальную эру светлые мотыльки в Лондоне потемнели, чтобы слиться со зданиями города. Тиналь кивнул. Он не знал, что такое Лондон и где он находится, и спрашивать не собирался. Просто разговор о мотыльках казался сейчас самой естественной вещью. — Эти, наверно, всегда были светлые, — продолжила девушка, слегка приподнимая руку, чтобы мотыльку было ближе лететь к фонарю, что он и сделал. — Не знаю. Ничего не знаю о том, были ли здесь раньше мотыльки, и если были, то какого цвета. Их окраска — не их вина. Вместо ответа Тин одним глотком выпил чай. Он знал, что она хотела сказать. Что они тоже потемнели, и уже не будут как прежде. Рука Лиор снова упала, бессильно развернувшись ладонью вверх, и Тиналь вспомнил, как покорно она повисла тогда на его вытянутых руках, как ребенок, и все время оглядывалась на мертвое тело Ристана. Крови было так много, что она капала и с ее обуви, которую пришлось там же, на полу снять, прежде чем Ито ее увел. Она не хотела уходить, как не хотела до этого отпускать ладонь, так крепко вцепившуюся в ее, что они остались неразомкнутыми и после его смерти. «Нет, он еще жив, он еще держит меня за руку, видите? Он жив…» Он не был жив, и ни объятия, ни подставленное под опустившуюся голову плечо не могли это исправить. Ничего не могло, и потому Тиналь закрыл своему бывшему соученику глаза. Потому оттаскивал ее, приподняв от пола, лишь бы она не коснулась каменных плит окровавленными ногами. Лиор забрала у него из пальцев пустой стакан и осталась сидеть рядом в уютной тишине. Откуда-то сверху донеслось ругательство Ульна. Девушка хмыкнула, мигом напомнив Тиналю о том, что он хотел ей сказать. — Пожалуйста, не задирай Ульна. Лиор вздохнула. Поерзала. Потерла глаза, затем виски. Посмотрела наверх, где было окно комнаты Ульна, поморщилась. — Хорошо. Хотя мне казалось, ему это даже нравится… Пикироваться по ерунде. Ты ведь знаешь, мои слова его не задевают так, как твое молчание. Знает. И ничего не может с этим поделать. У него слишком хорошая память, чтобы забыть, что он обещал другу. Тин не хотел видеть презрение Ульна за то, что произошло в Алебе. Тот уже все знает, с его работой и любознательностью невозможно не знать, но наверняка надеется, что Тиналь расскажет «подлинную», иную историю, которая все объяснит и оправдает. Что он сможет поднести все так, что взятие Алеба не станет второй Эзанимой, не отразится в ищущем взгляде Ульна отблесками пылающего в огне родительского дома, из которого его ребенком вынесли не то из жалости, не то из корысти. — Обещай, что будешь защищать людей! Такого Ульна, серьезного и прямого, мало кто видел. Сколько им было? По пятнадцать? — Конечно, буду, — и ведь он верил в то, что сдержит обещание. — И никогда не позволишь повториться тому, что произошло с моим домом и родителями. Тиналю нечего оправдывать и нечего объяснять, «я следовал приказу» — прикрытие только для командования, но не для себя и не для Ульна. Даже не для отца, всегда учившего, что нужно следовать за тем, чьи цели — безупречны. Как родители гордились, когда его зачислили в гвардию. А он даже не набрался смелости написать им письмо по возвращении, не то, что поехать домой. — Тиналь… — тихо позвала Лиор его из мыслей. — Зачем вы едете в Шурдстов? Он посмотрел на нее и подумал, что все-таки, если бы она нарочно не раздражала Ульна, она бы ему понравилась. В ней была ровно та смесь лукавства и серьезности, которая удивляла его и в друге. Но, как это часто случается, люди похожие при встрече рассмотрели друг в друге только то, что не нравилось в себе самом. — Мы доедем вместе только до города, как и обсудили. У нас с Ульном есть неотложное дело. Она кивнула. Они это обсудили еще в заброшенном подвале, куда Тиналь, знающий замок с детства, привел Лиор и наказал ждать его с вещами. Там, глядя на него скорбными и благодарными глазами, все еще пахнущая кровью, но уже вменяемая девушка сказала: — Этой ночью вы спасли мне жизнь. — И потому нам лучше больше не встречаться. — А вы нашли его? Тин покачал головой. — Но вы будете искать убийцу? — Мне неизвестно. Утром я уеду в Шурдстов. — Позвольте поехать с вами. Если позволите, я не задержу, не помешаю, я просто хочу быть подальше отсюда. Голос сорвался, но Тиналь слишком долго дружил с Ульном, чтобы поверить ее словам. Он не знал и не хотел знать, убила она Ристана или просто нашла тело, но ее цель — вот что было важно понять. — А на самом деле? Чего вы хотите на самом деле? Лиор яростно тряхнула волосами и сказала уже глуше и спокойнее: — На самом мне некуда больше пойти. Дайте мне отдать хотя бы этот долг жизни, потому что многие я не успела. Вот что еще было: внезапная острая прямота, искренность, опять-таки так напоминавшая Ульна, что разговаривать с Лиор оказалось очень просто. Женщины всегда казались Тиналю непонятными, но прекрасными и тонкими созданиями, вести себя с которыми нужно было очень осторожно: одно неверное слово — и обидишь, расстроишь, вызовешь влажный блеск прекрасных глаз. Но Лиор не была леди, она была простой и откровенной, а ее присутствие не тяготило, а отзывалось облегчением от единственного доброго дела за последние годы. Хоть кого-то он уберег. И даже вопросы, из чужих уст прозвучавшие бы грубо, Тиналь готов был ей простить. — Можно я у тебя переночую? Не высыпаюсь без тишины. А между строк читается: не усну. Не выдержу еще один день в дороге, если снова будет бессонная ночь, если снова налетят призраки. Как знакомо. — Твоя подруга очень тихая, — все же ответил Тин, чтобы напомнить, что он плохо подходит для освобождения от призраков. — Не выношу ее тишины. За это Ито не мог ее винить. Послышались еще одни шаги, и Тин осознал, что не заметил, как открывалась дверь. И шагов бы не услышал, пожелай этого Ульн. Тот, если и подслушал их разговор, не подал виду, но на Лиор смотрел с откровенным презрением. В одной его руке был холщовый мешок, в другой — зажженная сигарета, и Тиналь вместе с разлившимся в воздухе запахом табака вспомнил об этой привычке Ульна. Курил он редко, либо чтобы упокоиться и подумать, либо чтобы использовать это для разговора или знакомства с нужным человеком. Знакомиться ни с кем во дворе ему не требовалось. — Уже сваливаешь? — любезно осведомилась Лиор, глядя на мешок, но почувствовала на себе взгляд Тиналя и поправилась: — Что-то случилось? Ульн проигнорировал вопрос, продолжая стоять и курить, и смотрел на забор и яблони, перегнувшиеся через него. Во двор выглянула с ведром в руке девчонка-разносчица, раньше восторженно смотревшая на Альяро, а теперь гадливо смерившая его взглядом и выплеснувшая грязную воду ровнехонько ему под ноги. Ульн отпрыгнул с неожиданной прытью, выругался и следом, досадливо потушив сигарету, повернулся к Лиор. — Дай угадаю: тебе достало ума сказать хозяйке про меня что-то, что настраивает вас, женщин, против мужчин. Наверняка приплела недавнее мерзкое поведение своей подружки и скинула вину на меня. Девушка почти выдала себя ехидной улыбочкой, но снова покосилась на Тиналя и сочувственно спросила: — Сильно припекает? Если надо, я знаю в соседнем городе хорошее заведение. — Не интересуюсь. — Как знаешь. Ульн перевел взгляд с Лиор на друга, явно ожидая, что она уйдет. Музыкантка напоказ уставилась на небо, не собираясь упрощать ему жизнь. — Возвращаясь к моему вопросу, — сквозь зубы процедил Ульн. — Раз позволяешь себе такие выходки, будь добра и расплачиваться за них. Вот, возьми на хранение мои вещи. — Боишься, что украдут? Команду «охранять» я не знаю, только «голос». — Это твой хозяин не подумавши научил. С твоим вокалом «молчать» нужно разучивать раньше всего. Тиналь первым наскучил этой перепалкой. Еще раз предупреждающе посмотрев на Лиор, он поднялся и стремительно пошел в гостиницу. Девушка закусила губу, провожая его взглядом, и примирительно сказала Ульну: — Пойдем, у меня в комнате оставишь.

***

Тиналь уже закрыл дверь своей комнаты, провернулся ключ, и только тогда Лиор издевательски спросила, обернувшись на верхней площадке лестницы: — Тебе не нравятся все женщины, или только те, что нравятся твоему другу? Ульн приподнял уголок губ, показывая, что шпилька его не достала. — Успокойся уже. Природа так мудро устроена, что мы обычно не нравимся тем, кто не нравится нам. — Не очень мудро, поскольку и тем, кто нравится нам, мы нравимся без неизбежности. — Никогда со мной такого не случалось, — самоуверенно отозвался Ульн. Случалось, конечно, но эти болезненные для самолюбия истории прошли бесследно для карьеры Ульна. — Да ты счастливчик, — пробормотала Лиор, открывая дверь их с Корой комнаты. Кора уже спала, вытянувшись поперек кровати, рыжие распущенные волосы нежно отблескивали в лунном свете из открытого окна, задравшееся одеяло приоткрывало маленькую ступню. Лиор поправила одеяло и протянула раскрытую ладонь к Ульну. Тот так же молча повесил на нее свою сумку с едой. — Деньги! — требовательно прошептала девушка. — Ты что-нибудь делаешь бесплатно? — возмутился вполголоса Ульн, даже не собираясь тянуться за деньгами. — Может быть, хотя бы спишь? — Живу я бесплатно. Вернее, в долг. — Удивительно, ты должна была уже состояние сколотить с твоими вымогательскими практиками. Лиор собралась ответить, если бы не почувствовала постороннее присутствие. Тень скользнула в открытое окно, загородив на мгновение луну. Ульн сделал шаг к двери: здесь не было вещей или людей, которых он бы хотел защитить, и точно не Лиор… Лиор шагнула наперерез тени, уже принявшей очертания мужчины и направившейся к кровати, и на ходу схватила за край стоящий на полу у двери металлический поднос одной рукой и тарелку с него — другой. Оловянная ложка оглушительно звякнула об пол, но вор и так уже знал об их присутствии в комнате. Потасовка вышла короткой и страшной. Поднырнув под широкий замах руки мужчины, Лиор с размаху огрела незнакомца подносом сначала плашмя по голове, затем, без размаха, острым ребром по шее, под кадык. Со сдавленным сиплым звуком мужчина отшвырнул ее, но и упав на пол, девушка не растерялась. Поднос откатился в сторону, и за ним она не потянулась, только с маху звякнула тарелкой об пол. Зря вор пнул ее: схватив его за ногу, девушка резанула осколком сначала под коленом, а затем воткнула его в бедро ближе к паху. Взвыв, мужчина пошатнулся, едва не упал на кровать под визг проснувшейся с начала драки Коры, метнулся к окну, встретился лицом к лицу с поднимающейся с пола Лиор, рванул к двери и, оттолкнув в сторону Ульна, выскочил в коридор. Следом кинулась Лиор с блеснувшим в руке ножом, неизвестно откуда взявшимся. Ульн, не утратив хладнокровия за несколько минут потасовки в комнате, кивнул Коре и вышел в коридор. Там уже слышались встревоженные голоса, но на этаже открылась только одна дверь — Тиналя Ито, немедленно выглянувшего в коридор и встретившего Ульна. Альяро только показал на дверь комнаты, за которой слышались рыдания Коры. — Уже сбежал, — спокойно сказал он. Скорее всего, по лестнице, — понадеялся он и следом услышал, как сквозняк захлопнул дверь дальней комнаты. Его комнаты. Вот теперь происходящее перестало нравиться Ульну, и он побежал. В его комнате все было кувырком, будто два обезумевших животных устроили догонялки, не гнушаясь прыжками по кровати и стульям. В дверце шкафа торчал нож, Лиор у него на глазах отлетела к стене, а прихрамывающий, но все еще бодрый вор, вскочив на подоконник, спрыгнул вниз. До окна было два шага, но Ульн не собирался с него прыгать — как явно понадеялась бешено дышащая на полу Лиор. Он только поднял с пола ведро с уксусом и щедро вылил его содержимое на только что приземлившегося под окном вора. Приблизившаяся девушка посмотрела на него с таким же изумленным восхищением, как сам он недавно — на ее драку с подносом и тарелкой. Оба посмотрели вниз, на уже перевалившегося через забор незнакомца. — Ну что? — глаза Лиор блестели нездоровым хищным блеском. — Погнали за ним? И одним слитным движением вспрыгнула на подоконник, а с него — вниз, прямо в вязкий темный воздух улицы.