Глава 5. Розы и клопы

Решение выпрыгнуть следом за Лиор было удачным ровно настолько, насколько удачно решение, ошибочность которого понимаешь уже в следующую минуту, а не спустя месяцы или даже годы. Ульн стоял под окном, пережидая звон в ногах от прыжка с высоты и прислушиваясь к удаляющемуся бегу, двоящемуся в ночном воздухе. Качнулся с носка на пятку и обратно, проверяя, целы ли связки. Сверху из открытого окна доносились всхлипывания Коры, мало прибавляя к желанию вернуться. Следом из окна высунулся хмурый Тиналь, вопросительно посмотрел на Альяро. — Я сам пойду посмотрю! — Ульн жизнерадостно помахал ему рукой, развернулся и пошел прогулочным шагом к забору в ту сторону, куда убежали двое. Тиналь был слишком благороден, чтобы оставить спутника — тем более женщину — без поддержки. Чего доброго, еще бросится догонять наемника. А что это не вор, а кто-то посерьезнее, Ульн понял еще когда он ловко и без колебаний откинул Лиор, как досадную помеху, и убил бы, не будь она шустрее. Хотелось бы знать, откуда у нее взялись навыки уклоняться от оружия. Перелезая через забор, Ульн снова вздохнул, но раз выпрыгнул по идиотскому попугайскому побуждению бежать следом, оставалось только как можно быстрее найти и вернуть Лиор. Сумасшедшей уже не было видно, она растворилась в темных переулочках, и Ульн даже мельком глянул назад и наверх, в окна гостиницы, признавая ее способной на подлость потихоньку вернуться в здание и оттуда смеяться над ним. Альяро спрыгнул и пошел, гудящими пятками брезгливо отталкиваясь от утоптанной пыльной земли, ведомый больше интуицией, чем пониманием, куда идти. Темнота больше не была прозрачной, на луну набегали тучи, а многие жители уже легли спать, и редкие окна светились живым огнем. Было бы легко ориентироваться на запах уксуса, но Ульн и сам вдохнул его достаточно, чтобы он пропитал ноздри и впитался в нёбо. К тому же начал задувать ветер, унося посторонние запахи и намекая, что завтра погода уже не будет такой ясной. Ульн шел по улочкам небрежным шагом собачника, выгуливающего ночью самого шкодливого из своих псов, с написанной на лице готовностью приносить искренние извинения всякой случайной жертве своего питомца. Псинка радостно неслась где-то впереди, отсутствием лая подтверждая свою хищную и вовсе не безобидную природу. Было тихо и пусто, только ветер шелестел в кронах, попеременно из черного бархата облачных теней оборачивавшихся атласом лунных бликов. Волосы, отросшие за поездку с Христиной длиннее, чем обычно позволял им Ульн, раздражали, то и дело лезли в глаза, и он небрежно собрал их в хвост. Справа послышались шаги, Альяро мгновенно прижался к стене углового домика, выглядывая в прилегающий переулок. Поздно. Чувство опасности зародилось где-то под мозжечком и растеклось по телу, вывернув его наизнанку чувствительной стороной, придав текучести всем движениям. Тихо, еще тише прилепиться к стене, ограде, плющу, осмотреть крыши, насколько это возможно со спрятавшейся луной. Безлюдно, бесследно, страшно. У него был с собой нож, но последнее, чего бы Ульн хотел, это рукопашной с неизвестным противником. Он не сумасшедший, в отличие от певички. Ульн вслушивался в звуки ночи и вспоминал, как она бежала… Легко, едва касаясь земли ногами, перемахивая через забор, перепрыгивая кусты. С ее скоростью она могла уже насквозь прочесать предместье и умчаться в поля. Но нет, не убежала. Лиор стояла посреди улочки, не таясь, и так же, как он, вертела головой, ища противника. Точно идиотка. Ульн чувствовал всем телом, что из темноты за ними наблюдают, прицеливаются, выгадывают ракурс. Стоять мишенью было чистым безумием, как, впрочем, и все, что она делала этим вечером. Не вмешивайся, оставайся у стены, а лучше уходи обратно, к гостинице, забери Тиналя и уйдите от девчонки-жертвы посреди ночи, заночуйте в поле. Лиор ничего не скажет, Лиор сейчас закончится здесь, Ульн видел, как это происходит, много раз. Она просто осядет на землю, возможно, тихо, а может и с криком, удивленным и обиженным. Перетерпеть мгновение этого вскрика — и завтра будет тишина в дороге, и послезавтра, и так до самого Шурдстова. Перетерпи, переживи… — Ну что я такого сказал? — капризный нетрезвый голос был достаточно громким, чтобы Лиор вздрогнула и обернулась. — Хватит дуться, пошли уже в номер. Холодно же. Я выпить еще хочу. Шатаясь, Ульн приблизился к девушке, приобнял — повис на напряженных плечах, дыхнул прямо в ухо шумно и развязно: — Хватит ломаться, чего тебе еще нужно? Считай, я извинился. И следом, только для нее, почти касаясь уха губами: — Развернулась и пошла со мной, идиотка. Оставалось надеяться, что в бродячем театре она была не только швеей или поломойкой. Несколько мгновений Лиор таращилась в глупо улыбающееся поплывшее лицо Ульна и нехотя подчинилась тяжелой руке на плечах, разворачивающей ее обратно. Только не сглупи, только не сглупи, — Ульн старательно спотыкался и шатался, сам почти ощущая себя случайным прохожим, чувствуя, как опасность вокруг не то чтобы развеялась, но будто сместилась с них. И Лиор не подвела, кичливо повела плечами, надула губки: — Извинился… сколько раз ты извинялся уже! Чуть выпьешь, и язык сразу развязывается. Хоть бы раз постыдился! Она напоказ ломалась, а сама так и норовила обернуться туда, куда смотрела до этого, будто что-то тянуло ее обратно. — Какой ни есть, этот язык тоже принадлежит тебе, как и весь я… — Ульн продолжал нести бред, практически волоча ее за собой. Тело под его рукой дрожало — не от гнева или холода, а от напряжения, будто все еще готово было сорваться в бег. Или тоже чувствовало опасность, но хозяйка не давала ему сбежать. Хозяйка таращилась в пустоту, ожидая нападения. И темнота ее не подвела. Они были уже в конце переулка, когда что-то тяжело и глухо упало за их спиной. Лиор рванулась из-под его руки назад, но Ульн был быстрее, прижал ее к себе в объятии, безжалостном, как борцовский захват, и только тогда взглянул поверх ее головы. Нечего им обоим таращиться в одну сторону, когда это может быть отвлекающий маневр. Тут либо разбегаться в разные стороны — но идиотке не хватит на это мозгов, либо хотя бы не терять бдительность. — Тело. Упало с крыш. Не шевелится. Похоже на того наемника, что был у нас в гостях, — тихо прошептал Ульн. Она зашебуршилась, завозилась, как силком удерживаемая в руках кошка, и вдруг замерла, грея дыханием ключицу. Ульн скосил глаза — Лиор как завороженная смотрела на его сережку, глаза не отрываясь следовали за каждым движением. Альяро мельком запомнил странное, серьезное и удивленное лицо девушки, чтобы потом, на досуге, обдумать его получше. Серьга перестала раскачиваться, и Лиор, хмыкнув, подула на нее, заставив снова прийти в движение. Как ребенок, честное слово. Даже не сразу поняла, что Ульн ослабил объятие. Тому было сразу две причины: ему не нравилось такое внимание к единственной вещи, оставшейся от родителей, да и чувство опасности уже прошло. Девушка обернулась, всплеснула руками, разыграла пантомиму «Надо помочь ближнему» и рванула к телу, распростертому у палисадничка. Ульн не видел смысла подходить. Шум привлек не только их внимание: в домах зажигали свет, сонные лица выглядывали из окон и дверей домиков. Может, бросить ее теперь, азартную дуру? Опасности больше не ощущалось, но если сидеть так долго у тела, народ что-то да сообразит. Будто услышав его мысли, Лиор подхватилась, подбежала к нему, держа ладони вытянутыми перед собой. От нее пахло кровью и уксусом. — Мертв, он мертв! — тоненько шептала она под пораженные вздохи понемногу собирающихся жителей. — Дай платок, быстрее! Ну дай же, у меня все руки в крови! Ульн подхватил ее под локоть, изображая утешение и уводя подальше. Кто бы ни скинул труп, его здесь уже не было, и их тоже быть не должно. Последнее, что было нужно им этой ночью, это внимание стражи. Они отошли на достаточное расстояние от мертвеца, а Лиор так и смотрела на свои руки, подрагивание которых было заметно даже в темноте. Ульн только вздохнул: переигрывает. Он никогда не верил женщинам, которые говорят, что боятся крови. Это все равно что пекарь бы боялся муки, а швея — иглы. Женщины видят кровь намного чаще мужчин, порой и начинают видеть ее раньше, и прекращают позже. И все же платок он ей дал — возвращаться с такими руками в гостиницу точно не стоило. Девушка развернула ткань, отерла кровь, затем смачно высморкалась и аккуратно свернула платок конвертиком. Протянула поморщившемуся Ульну. Тот отказался, немедленно предпочтя считать заем подарком. — Чего поперся за мной? — недовольно спросила Лиор. — Сама же умоляла пойти с тобой. Ее руки дрожать перестали, а вот плащ она поправила так, будто что-то прятала под ним. Ульн даже не сомневался: что-то она с мертвого тела забрала. — Не знала, что тебя так легко разжалобить. — Считай, что мне нравится смотреть женские бои. — А… — Нет, платить я за это не буду. Не я же выбирал тебе противника. Лиор поняла намек и даже остановилась, чтобы взглянуть ему в глаза. Волосы ее были взлохмачены, часть косичек расплелась, но взгляд казался намного нормальнее, чем днем. — Я не знаю, кто это был. — За твоей подругой кто-то гонится? — Не знаю, — повторила она. — Я знакома с ней немногим дольше, чем ты. — И потащила ее в дорогу? Она улыбнулась, и в этой улыбке снова проскользнула безуминка. «Как и ты», — осталось непроизнесенным ею. Впереди уже показалась гостиница, а шаг Лиор становился все медленнее, будто только сейчас она поняла, как устала. Нужно было успеть поговорить, пока она нормальна. Ну, насколько это для нее в целом возможно. Потому что нормальные люди склонны испытывать благодарность за свое спасение. — Думаешь, я не понимаю? — мягко сказал Ульн. — Поешь ты, мягко говоря, так себе, а сейчас из Нопара разъезжаются после праздника менестрели получше тебя. Ты зарабатываешь как можешь. И я предлагаю тебе получить оплату — от меня — разом и исчезнуть вместе со своей девой в беде. Чтобы утром мы с Тином проснулись, а вас уже не было в гостинице и на дороге в обозримом пространстве. Лиор мягко выдохнула, покосилась на него — Ульна неприятно задевало внимание, которое музыкантка уделяла его серьге, будто предпочитала разговаривать с ней, а не с ним. — Раз мы раздаем карьерные советы… Я привыкла держать слово, данное клиенту, и придерживаться договора с ним. А потому иду с вами до Шурдстова. Если Тиналь не позовет дальше. «Конечно, не позовет. С чего бы». И даже до Шурдстова терпеть ее еще пять, а то и шесть дней Ульн не собирался. Он тоскливо вспомнил момент, когда мог просто оставить ее мишенью для убийцы, и даже Тиналь не упрекнул бы его. — И много стоит твое слово? — Да побольше твоего, если спустя годы в разлуке твой друг предпочитает твоему обществу мое. В сильные навыки Лиор Ульн без всякой радости записал обнаружение слабостей других людей. Вот только не она одна могла этим похвастаться. — Твоя однодневная, но такая сильная преданность Тиналю, — вкрадчиво сказал он. — Прости, но я не очень ценю ее, потому что она не подвергается никаким искушениям. Ты все равно больше никому не нужна. Ульн рассчитывал хотя бы на негодование, но девушка только хмыкнула и потерла лицо рукой, вздрогнув от оставшегося на коже запаха крови. — Ты прав. Все так и есть. Давай потерпим друг друга немного, хорошо? У нас есть как минимум один общий интерес: я тоже хочу как можно быстрее доехать до Шурдстова. Это звучало близко к предложению мира, намного ближе, чем Ульн ожидал. Лиор только ночью начинает думать, или на нее так близость смерти повлияла? — Зачем? — Тиналь не говорил мне о вашей цели, я вправе не говорить о своей. Ульн кивнул. Они как раз остановились возле забора гостиницы, и по усталому взгляду девушки наверх Альяро понял, как она вымотана. Похоже, наемник ее все же пару раз задел, а гонка по предместью забрала остаток сил. — Давай подсажу, — вздохнул он. Пусть считает его ответом на предложение мира. Почему-то удивление в глазах девушки показалось Ульну почти обидным. Тиналь встретил их на заднем дворе — будто ни капли не сомневался, что они перелезут через забор тем же путем, а не пойдут через главное крыльцо. Ульн улыбнулся — настолько знакомой была поза друга, прислонившегося к стене со скрещенными руками и мечом у бедра. Рядом на лавке свернулась бездомным котенком Кора, на удивление мирно спящая и очнувшаяся, только когда они подошли близко. Подорвалась, едва не падая с лавки, немедленно пригладила волосы, оправила платье, а сама круглыми сонными глазами таращилась то на подругу, то на Ульна. — Добила-таки бедолагу, — не стал разочаровывать ее Альяро, подталкивая вперед певичку. Та послушно качнулась, потрясла головой, оглянулась на него, потом посмотрела на Тиналя. — Я не… Ульн за ее спиной терпеливо вздохнул. Ну давай, расскажи своей тупой подружке, что кто бы ни пришел по ее душу, был не один, и вряд ли его убийца желал помочь Коре. Она же так мало напугана сейчас. Серые, прозрачные даже в темноте глаза Коры снова начали наполняться слезами, она бы сбежала с этого двора, если бы было, куда бежать. Если бы не думала, что ее догонят везде. — Ага. Он заслужил, — равнодушно ответила Лиор, качнувшись, и Ульн в благодарность за проявленное благоразумие придержал ее за плечо — того и гляди завалится назад. Кора всхлипнула, пискнула, подалась ближе к Тиналю, не проявившему ни капли удивления или желания ее утешить. Ульн, поймав его взгляд, слегка качнул головой в сторону гостиницы, показывая, что ему есть что рассказать. Нужно было только убрать девчонку, которая приближалась к истерике. Это взяла на себя Лиор. Слегка оттолкнувшись от его ладони плечом, она подалась вперед и села на корточки, оказавшись лицом на одном уровне с лицом Коры. — Итак, обо мне ты все знаешь. Теперь давай начнем знакомство с начала: кто ты такая? Ульн надеялся на кристальное непонимание на веснушчатом личике или хотя бы удивление. Но девчонка только прошептала «Я не могу сказать» и зарыдала, спрятав лицо в ладонях. Ульн успел рассказать Тиналю в деталях, что произошло в предместье, когда к ним в комнате присоединилась Лиор. За стеной было тихо, а певичка ковыляла так устало, что Ульн хмыкнул: у них троих сейчас был вид взрослых, уложивших наконец ребенка и удивленных внезапной свободой. Ребенок был всего один, зато проблемы принес взрослые. — Значит, наемника убили до того, как ты его догнала, — спокойно начал Тиналь. Лиор, усевшаяся прямо на пол и прислонившаяся спиной к стене, только кивнула. Она разбирала волосы и делала вид, что полностью поглощена этим занятием. — Это не потому, что они боялись, как бы мы не выяснили что-то у наемника, — уточнил Ульн. — Мы были удобной мишенью, ему ничего не стоило снять нас с крыши. — Не исключено, что это он и собирался сделать, но первым сняли его. Думаешь, хотели убить Кору? — Я по-прежнему прошу тебя продолжать путь одним. Ульн был уверен, что на это Лиор что-нибудь вякнет, но та продолжала молча следить за их разговором. — Слишком мало информации, — Тиналь снова проигнорировал его просьбу. — Надо продумать дальнейший маршрут. — Я думал об этом. После Мальта надо срезать лесом. «Чтобы обогнать Ярвинена, как минимум». — А то мы так будем неделю тащиться до Шурдстова. Лиор завозилась на полу, привлекая к себе внимание, и все же влезла в беседу: — Правильно, ровно после того, как тебя пытались убить, пойти непролазной чащей — лучший выбор. На чащу местные лески не тянули. — Во-первых, не меня, а во-вторых, по дороге на нас не нападали. На нас напали в городе. Почти в городе. — Поздно получили приказ? — предположил Тиналь. — Возможно, — неохотно согласился Ульн. — А возможно, цель иная, или нас ловят только в определенных местах, или вообще ошиблись, или… — Или гадать бессмысленно, — оборвала его Лиор. — Ты не собираешься спать? Или мы уже не будем рано выезжать? То ты бежал, штаны роняя, то… И вообще, почему ты почтовых не взял, раз так торопился? Ульн уставился на нее нечитаемым взглядом. Правда была в том, что на почтовых он не любил разъезжать по службе, как бы ни были срочны задания. Во время расследований его могло забросить в самые разные места, и нужно было быть готовым выдвинуться в любой момент и на любой срок. — Сам себя спрашиваю, — мило улыбнулся он. — Как хорошо было бы, и вас бы не брали тогда. Лиор не ответила, и в комнате повисла тишина. Ульн прошелся к окну, довольный тем, что последнее слово осталось за ним, потом к умывальному тазу, осмотрел аккуратно сложенные вещи Тина. А когда обернулся, на него в упор смотрели две пары глаз. — Что? — не понял он. — Тебе пора баиньки, — Лиор широко, напоказ зевнула, продемонстрировав все зубы. — Как и тебе. Не бойся, не уедем без тебя. — Угу, точно. Мне тоже пора, — девушка неохотно поднялась и открыла дверь, пропуская его вперед. — Милорд? Она пародийно склонилась в полупоклоне, изображая лакея, очень старого и разбитого радикулитом. Ульн почувствовал себя окончательно уставшим от ее выкрутасов и вышел в коридор первым. За его спиной закрылась дверь, провернулся ключ. Лиор осталась в комнате Тиналя.

***

Под ногами скрипел песок даже в доме, занятом епископом, хотя здесь все снимали обувь. Как осенью листья порой опадают со входящих в дом гостей — и чистых желтых тонов, и страшные, ржаво-заскорузлые, просто потому, что осени захотелось напомнить о своей власти, так и здесь пустыня заявила свои права на всех них, и епископ Второй Милости — не исключение, как бы он ни показывал свою чуждость этому месту. Его Преосвященство всеми силами сопротивлялся власти этого места. Многие с радостью окружали себя местной роскошью, даже братия Второй Милости, но не епископ. В этой комнате было столько вещей, приехавших с ним из Нопара — кресло и стулья, стол и приборы, даже статуэтки и умывальный таз с кувшином, хотя уж этого в Алебе было навалом, что в ней можно было забыть, что ты не на землях королевства. Тиналь прошел к креслу и преклонил колени перед епископом, замечая, что песка все же больше, чем должно быть. Песчинки скатились с ног, когда он поднялся, и расположились кругом на полу, как обережная черта. А в кресле уже никого не было. Да и в окне, забранном стеклом, не видно белых стен Алеба. Это тот городок, догадался Тин, через который они возвращались в Эзаниму и дальше, на родину. Тот безымянный город — не столько город, сколько маленькое селение возле оазиса, предвестие скорого отдыха для караванов, — где, уже выдвинувшись в путь длинной вереницей воинов и обозов, они увидели на горизонте темную ленту: войско шассарата пришло отомстить за Алеб. И замерло в отдалении, вызывая осторожные насмешки в лагере. Тиналь снова осмотрел комнату. Все верно, тогда в домах разместили часть командования и братию, прочая армия встала рядом. Епископ к тому дню уже скончался, как и Бен, а эти ссадины на ладонях — от местных колючек, когда освобождал землю на местном кладбище под могилу. Тин внимательнее огляделся и наткнулся взглядом на гроб у стены. Значит, память его не подвела. — Господин Ито, вы меня слышите? Тин повернулся на звук и ответил епископу: — Конечно, Ваше Преосвященство. Кресло, кощунственно напоминающее трон, уже не было пустым. В черной сутане на юге должно быть невыносимо жарко, но Его Преосвященство выглядели свежо и бодро. Ничего в этом нестаром еще человеке не выдавало, что в скором времени он умрет. «Уже умер, и давно. А ты всего лишь снова видишь сон». — Итак, ваш оруженосец, едва вы прибыли в Сторн, ведет себя странно — очевидцы докладывают, что видели его спасающим язычников либо прячущимся в местах, которые сами язычники считают святыми. При этом ранее Бенджамин не выказывал признаков трусости или лени. В чем же дело? — Я поговорю с ним. Это не епископ допрашивал Тиналя в Алебе в первый раз, разговоры с военными были заботой капелланов. Но Тиналь Ито не был рядовым, а потому позднее епископ взял все в свои руки. Разумеется, был он тогда не один, вокруг кресла Его Преосвященства стояла охрана, рядом мельтешили слуги, порученцы, капелланы и прислужники. Но во сне они всегда оказывались один на один. — Это именно вы должны помогать вашему оруженосцу, наставлять его, а главное — своевременно приходить на помощь. Здоровье душевное не менее важно, чем физическое, — размеренно увещевал епископ, а Тиналь привычно отвечал, надеясь, что на этом сон закончится. — Он здоров. Врач осмотрел его, несколько неопасных ранений, угрозы нет. — В понимании хранителей Четвертой Милости — возможно. Но, видите ли, господин Ито, в этом и заключено различие наших Милостей. Болезни тела постоянно меняются, развиваются, появляются новые — да поможет Господь служителям Четвертой Милости в их непростом труде. Что же до болезней веры — они мало переменились со временем, и мы знаем их все. Самая же страшная из них — безверие. Тот самый атеизм, погубивший человечество. Тиналь снова опустился на колени под равнодушным взглядом епископа. К концу похода он понял, что можно грабить, убивать, забирать рабов, предпочевших минутное обращение в чужую веру мучительной смерти, одного нельзя — сомневаться в могуществе Храма. — Род Ито принял христианскую веру, едва прибыл на земли королевства. И никогда не… — Да-да, все это я знаю, — отмахнулся епископ и поднялся с кресла, подходя к Тиналю. — Ваша семья привела с востока тысячи людей, сумела проложить путь через Дорогу дураков и в благодарность получила цитадель на восточной границе. Тем более удивительно, что более сотни лет вы верой и правдой служили королю и Храму и только теперь, в критический момент для нашей родины, стали — кем? По виску Тиналя скатилась капля пота, и виной тому была не жара. Он все еще стоял на коленях, и песок уже засыпал его по пояс. Весь мир засыпал песок, и теперь дотянулся до его семьи. Как гордился отец, когда Тина приняли в гвардию. Был ли он рад, узнав, что сын присоединился к Святому походу? Или лучше Тиналя знал, что это такое? — Мы по-прежнему верны… — Атеизм — болезнь, а у всякой болезни есть нулевой пациент. Один-единственный зараженный способен привести к гибели весь город, а то и страну. Скажи, Тиналь, почему ты не сообщил, что следует изолировать Бенджамина? Как давно он болен? Или… не он? Возможно, болезнь началась раньше? С твоего отца? Младшего Альяро? — Ваше Преосвященство, мой оруженосец не предавал веру. И никто из моей семьи… друзей. Епископ склонил голову, будто обдумывал прозвучавшие слова. Тин помнил, что было дальше, и не хотел пережить еще раз, пусть даже во сне. Тогда, за день до штурма алебского дворца, ему предложили проявить себя, возглавив атаку, и тогда подозрения с него и его семьи будут сняты, а Бен будет жить. Но сейчас епископ отчего-то выбрал другой путь. — Что хуже: утратить память или утратить веру? Устаревший вопрос, господин Ито, — коснувшись плеча Тиналя краем сутаны, епископ развернулся к двери, ведущей из комнаты во внутренний двор. — Без веры мы обречены, а память… порой нам на пользу забыть о том, что нам вредит. Введите его! И дверь открылась, пусть и была наполовину засыпана песком. Его не ввели — невозможно ввести того, у кого больше нет ног, его втащили, проволокли, полуслепого, с выжженным, переломанным телом, выбитыми зубами и отрезанным языком, синими, раздутыми и перекрученными пальцами, но все равно еще хрипло дышащего. Один глаз Бена вытек, но второй смотрел с обезображенного лица на Тиналя по-прежнему кротко и прямо. Тину показалось, что он закричал, но ни звука не вырвалось изо рта. Песок уже достиг плеч, оказавшись холодным и липким. Епископ продолжал стоять близко, нависая над ним, любуясь попеременно на Тиналя и Бена, а потом с издевательской заботой спросил: — Тин, все хорошо? Он уже не видел ни Бена, ни других людей, остались только они вдвоем и песок, целая темная пустыня. Черный песок засыпал его с головой, проник в рот, уши, глаза, вызывая слезы. Ноги не проваливались вниз, в песочное жерло пустыни, только потому, что стояли на когда-то белоснежном, а теперь красном мраморе. Полузасыпанные, но еще заметные, лежали у его ног на полу десятки, сотни людей: женщины, мужчины, господа, слуги, мелькали тут и там богатые, до последнего дня роскошные наряды жителей алебского дворца. Шагни, попытайся сбежать — и пойдешь по трупам. Но ведь это не впервой, сколько раз ты уже по ним прошел? Тиналь задыхался, не в силах сделать ни одного вдоха, и только слышал рядом тихий издевательский смех. Никогда в жизни Ито не ненавидел никого сильнее, чем этого человека, ненавидел до спазмов в горле. Тошнило от лицемерия, от того, как епископ прикрывался верой, а его братия творила что хочет и немедленно доносила на тех, кто не следовал ее примеру. Тошнило от того, что весь Святой поход прогнил и занят лишь зверствами, насилием и грабежом, что даже собственные подчиненные вызывали только усталую брезгливость. Тин не был глуп, он знал, как устроен мир, и был готов пройти по военной стезе до конца, какими бы ни были приказы, только бы не это. Только бы не трогали единственного человека здесь, рядом с ним, который тоже понимал неправильность происходящего. Бен еще совсем ребенок, но храбрость — это то, что достойно уважения в любом возрасте. Он вырастет и станет тем, кто нужен этому миру, станет для Тиналя в один ряд с теми, кто был его семьей. Родители. Сестра. Ульн. Свист, глухой и протяжный — откуда здесь птицы? — оборвался взрывом, ослепительно засветилось небо, минуя рассвет и разгоняясь за мгновение до полудня. Тин упал на землю, песок с него сдуло одним порывом ветра, и зрение вернулось. Все, как в ту ночь, когда перед самым рассветом шассарат напал на них у маленького безымянного городка. Эту битву назвали Сторнской не потому, что она случилась рядом со Сторном, просто название этого места никто не знал. Весь лагерь занялся в минуту, закричали люди, забегали между огненных столбов палаток, пытаясь понять, что произошло. Повалил дым — слышно было, как рядом задыхаются — и с левого фланга лагеря послышались странные звуки, как вопли всполошенной птицы: тра-та-та, тра-та-та. А затем отрывистые, резкие: та-та-та. Тиналь начал подниматься, и совсем близко мелькнула темная фигура в чужой, слишком чужой одежде. — Тин… — прошептал человек. Хорошо же подготовились, если знают их поименно. Кто-то предал их, не поднял тревогу. На удивление при Тинале не было оружия, но и без него он сможет забрать с собой нескольких человек. И начнет с этого. Вертлявый, юркий, шассарец хрипел и норовил выскользнуть из рук. Тощая шея в сгибе локтя, оставалось ухватиться за неожиданно патлатую голову… — Господин Ито, — нежно позвал его женский голос. Откуда здесь женщины? Язычники что, пускают женщин сражаться? — Тиналь, отпусти, это Ульн. Просыпайся, ты все еще спишь. Руку щекотнуло что-то легкое, как пером или травинкой провели. Волосы — понял Тин, и следом ощутил, что его гладят по лбу, щекам. Так будила его мама, когда в детстве снились кошмары, а отец утешающе трепал по голове разбуженного Тина. «Нет стыда в том, что видишь во снах, нет стыда в страхах, которые глубже тебя». Другое дело, когда перед тобой, очнувшимся ото сна, согнулся полузадушенный друг, истошно кашляя и оседая на пол. Над Ульном, завесившим черными волосами покрасневшее лицо, склонилась Лиор, тоже сонная, с распущенными волосами, усаживала, осматривала шею, совала воду в трясущиеся руки. Тина прошиб холодный пот, когда он понял, что сделал. Он поспешно вскочил на ноги, и Лиор мигом переключилась на него. Без малейшего страха или жалости, очень деловито, только немного встревоженно. В кружке еще была вода, и пить хотелось нещадно, будто он и впрямь только что побывал в пустыне. Ульн на полу наконец откинул волосы, приподнял лицо, и Тиналь, не глядя на него, вышел из комнаты.

***

Горло першило и горело, пропуская восхитительно сладкий ледяной воздух. От смеха горло заболело сильнее, но Ульну было плевать. Он сидел на полу у кровати, свесив голову так, что волосы закрыли лицо, и смеялся напополам с кашлем. Всего лишь несколько минут назад ему казалось, что самое опасное для него существо в этой комнате — девчонка. Больше часа он лежал на кровати навзничь и вслушивался в происходящее за стенкой. Тревога не проходила и понемногу обрастала обоснованием, казавшимся вполне логичным. Лиор осталась в комнате Тиналя. Лиор, прогнавшая наемника миской и подносом, осталась в комнате Тина. Лиор, очевидно забравшая что-то с тела наемника, осталась в комнате Тина, через стенку от него, и хорошо, если они просто трахаются, а что, если ее цель в другом? Уже произошла цепь бессмысленных и глупых событий: кто-то убил Ристана, кто-то охотился на девчонку баронессы Кертской, кто-то охотился на охотника на девчонку. А теперь какая-то «музыкантка», дерущаяся лучше, чем поющая, настойчиво преследует Тина с непонятной целью и осталась с ним ночевать. Его разбудил шепот, раздавшийся так близко, будто разговаривали муравьи под его кроватью. Но нет, все же звуки проникали через стенку, вслед за шепотом скрипнула кровать, а затем вскрик Тиналя подкинул Ульна на постели. Он не помнил, чтобы друг кричал, с детства: не потому, что Тин был не восприимчив к боли, а потому, что приучился ее терпеть. И если сейчас закричал, должно было произойти что-то ужасное. Замок поддался отмычке со второй попытки, дверь открылась, и Ульн выдохнул. Он не сразу нашел взглядом Лиор, что неудивительно: она спала на полу возле стены, свернувшись, как бродячая собака, которую впервые пустили переночевать в дом. Она лежала спиной к нему, но, даже не умея читать чужие сны, ему показалось, что, если развернет ее, увидит слезы на щеках. Тиналю тоже вряд ли снилось что-то хорошее, он тяжело поверхностно дышал, иногда вздрагивал, но от прихода Ульна не проснулся. — Ревность обычно сносит все двери, а не открывает их отмычкой, — едва слышно пробормотала Лиор, даже не оглядываясь на него. — Чего тебе? Уходить с пустыми руками не хотелось. — Отдай то, что забрала у наемника. Лиор не удивилась и не возмутилась, только села на полу, по-прежнему не открывая глаз, и широко зевнула. — Мне нужнее. Ты даже пользоваться ими не умеешь. Значит, интуиция не подвела — что-то она с трупа спрятала. — Да что ты говоришь… Лунный промельк металла прошил воздух между ними, и над плечом Ульна в дверь вонзилась метательная звезда, маленькая и смертельно острая. Ни замаха, ни хотя бы того, откуда Лиор ее вытащила, Ульн не заметил и был этим очень недоволен. Однако невозмутимо вытащил звезду из двери и спросил: — А остальные? — Только если изо лба достанешь. И будь добр, закрой за собой дверь, как было. Тиналь шевельнулся на кровати, и оба посмотрели на него. Ито что-то бормотал во сне, разговаривал с кем-то, хмурился. Лиор осторожно приблизилась к нему, укрыла по плечи тонкой простыней, которая сразу же была сброшена на пол, а Тин застонал, тонко и отчаянно, задергался. Ульн подошел, разглядывая искаженное страданием лицо — первая сильная эмоция друга, что он увидел после его возвращения. — Тин, все хорошо? — растерянно спросил он, касаясь руки спящего. Ито замер, лицо разгладилось, будто просветлело от звука его голоса. Ульн заметил на себе уважительный взгляд Лиор и едва сдержал усмешку. Было что-то успокаивающее в том, что их связь оставалась живой и ощутимой даже во сне. Ульн не сразу понял, что произошло. Просто его дернуло вперед, стиснуло, а шея оказалась зажата в сгибе локтя. — Тин? — удивленно просипел он, пытаясь вразумить друга, и Лиор тоже подорвалась, начала тормошить никак не просыпающегося спутника. — Господин Ито, — настойчиво звала она. Ульн вырывался, как мог, но чувствовал, что ладони друга неумолимо легли по обе стороны головы, одно резкое движение, как выкручивают пробку из фляжки, и все будет кончено. Воздуха уже не хватало, перед глазами вспыхнули красные круги, как его личный закат. — Тиналь, отпусти, это Ульн. Просыпайся, ты все еще спишь. Лиор не помогала: зачем-то гладила лицо Тина, касалась волос, рук, будто внезапно решила соблазнить его. Потом стало слишком темно, пропали лица, комната, сам воздух. И затем исчезли руки, душившие его. Лиор раздвинула его волосы в стороны, как занавески, и заглянула в лицо. — Успокоился? Тиналь еще не вернулся, а Ульну не хватало сил пойти за ним. — Он пытался мне шею свернуть, мне не показалось? — голос хрипел, но был спокоен. Смеяться тоже больше не хотелось, только спать. И еще молока, чтобы убрать першение в горле. Но Лиор протягивала только воду. — Всегда мечтала так сделать с людьми, которые будят меня среди ночи. Ты чего к нему полез? Спит человек, не трогай. — Он метался, ему плохо было. — А теперь плохо тебе! Вот что значит настоящая дружба — плохо должно быть обоим, — она насмехалась, но это было лучше, чем если бы жалела. — Ты как-то слишком спокоен для почти убитого. Ульн только пожал плечами. Это была не худшая история в его жизни, сейчас ему было страшнее за Тина, чем за себя. — Ну да, ты выглядишь как человек, которого многие хотят придушить. Дверь открылась, и оба вскинули глаза на вошедшего Тиналя, с головы которого капала вода, будто он ходил купаться. Или окунул голову в бочку с поливной водой во дворе. — Идите к себе, — тихо попросил он. — Ульн, ты… ты в порядке? — Да, в полном! — должно было прозвучать бодро, но кашель смазал впечатление. — Как в монастырской школе: виноват один, выгоняют обоих, — проворчала Лиор. — Дойдешь к себе? — Тин сделал вид, что не слышал замечание девушки. — Я провожу, — пообещала Лиор и действительно подставила плечо, будто у Ульна болели ноги, а не шея. Впрочем, идти и правда было тяжело. А вот сидеть — намного легче. — Принеси молока, — все же попросил он в своей комнате, слабо рассчитывая на положительный ответ. Учитывая отношение к нему персонала гостиницы, если попросит он, в молоко хорошо, если только плюнут, а не кинут таракана. А ему пока и муравьев достаточно, вежливой черной лентой огибающих его ноги. — Сейчас принесу, — спокойно ответила Лиор. — И будем квиты. Ты мне помог на улице, я тебе сейчас… Молоко было холодным и пахло клевером, а еще возвращало ясность мысли. Головокружение остановилось, комната замерла и посветлела, а вместе с ней и лицо девушки. Внимательно, раздумчиво она разглядывала его лицо, шею, ни на чем не задерживаясь глазами. — Я не проклинала его, — Лиор села на пол напротив, никак не уходила, а сил ее прогонять не было. Да и Ульну льстила задумчивость, с которой девушка смотрела на него. Муравьиный кортеж, подумав, проложил себе дорогу между ними в надежде на поживу. — Я не идиот. Знаю, что это какая-то душевная болезнь. Так ведь? Лиор кивнула и отвела взгляд. — Я видела таких в монастыре, но никогда не работала с ними. Это трудно. — Это я уже понял, — ответил Ульн, потирая шею. Слабость накатывала волнами, а выпитое молоко медленно утягивало его под пышное теплое одеяло сонливости. Лиор сидела рядом и таращилась в темноту, будто не собиралась прощаться. — Иди к своей подружке, — голос, к счастью, звучал бодро. — Чем тут сидеть, лучше бы узнала, кто еще захочет нас убить. Девушка медленно кивнула и протянула руку за пустой чашкой. Ульн с облегчением понял, что она наконец поняла свое место. Лиор встала с пола и лениво опрокинула стакан вверх дном, чтобы последние капли молока упали на пол рядом с ботинками Ульна. Муравьи немедленно восславили своих муравьиных богов и ринулись к угощению. — Обязательно, — пообещала она. — Еще утром ты бы напустила муравьев мне в обувь, — меланхолично заметил Ульн, вытягиваясь на постели. Перстень с гербом министерства перекатился на цепочке по груди, и Альяро сообразил, что он оказался на виду еще в комнате Тина, возможно, когда его душили. Оставалось надеяться на темноту, да и сам герб певичка узнать не должна. — Так перемирие же, — бросила Лиор и наконец закрыла за собой дверь. Хотел бы Ульн знать, надолго ли.

***

Кора была бы уверена, что первое пробуждение ей приснилось, но в ее сон никак не могла вкрасться Лиор, укрывающая ее одеялом и шепчущая: Caro m'è 'l sonno, e più l'esser di sasso, mentre che 'l danno e la vergogna dura; non veder, non sentir m'è gran ventura; però non mi destar, deh, parla basso. В темноте комнаты утро угадывалось по выцветшей серости теней, сам голос Лиор тоже выцвел, утратил звонкую напористость. Сейчас, укрывая Кору, лежащую по диагонали и занявшую всю кровать, она больше напоминала ту себя, что остановила ее в замке на башне, а не ту, что орала скабрезные песни в лесу. Кора благодарно закуталась в одеяло по самый нос, оберегая остатки сна, и все, что видела она через приоткрытые веки, было его продолжением. Лиор, раздевающаяся возле таза с водой, тоже ей снилась. Мускулистые руки, расцвеченные свежими синяками тонкие плечи с темными лентами волос, узкие лопатки, а между ними — розовеющий на белой коже крест. Кора отвернулась к стене, закрыла глаза и уснула под плеск воды до следующего пробуждения. Которое было вовсе не таким приятным, как первое. За окном слабо розовело сквозь тени набегающих облаков, слышны были шаги ранних прохожих и скрип первых повозок. Снизу, с гостиничной кухоньки, просачивались запахи жарящихся яиц и мяса, переговаривались подавальщицы и повара. Кора бездумно села на постели, обвела сонным взглядом комнату, вспоминая, что она здесь делает, и уперлась взглядом в Лиор, роющуюся в ее сумке. Она уже вытащила и отшвырнула на пол сменное платье, нижнюю рубашку, туфли, исповедальник… — Что ты ищешь? — дрогнувшим голосом спросила Кора. — Ткань на чехол, — не переставая рыться в сумке, ответила Лиор. — В моих вещах? — А где еще? Господи, сколько же ты с собой таскаешь барахла… Собирайся пока. Я второй таз с водой для тебя приволокла, подмойся, пока не спохватились и не забрали. О, а вот это может подойти! Лиор вытащила мешочек со шпильками и немедленно вытряхнула из него все содержимое. Кора была на полпути к вопросу, что именно она хочет туда положить, но уже и сама увидела. Три маленькие металлические звезды тускло светились на полу хищными лезвиями. Воспоминания о вчерашнем дне и половине ночи, потесненные крепким сном, нахлынули так болезненно-остро, что Кора заморгала и отшагнула от Лиор. «Кто ты такая?» снова эхом дробилось в ее ушах, но намного страшнее было вспоминать слова Ульна: «Добила-таки бедолагу». Должно быть, этими самыми лезвиями она и убила человека, забравшегося в комнату, а теперь так спокойно залезла в ее сумку и без спросу хочет присвоить себе ее вещь. Тетя и здесь была права, говоря, что Кора выбрала вместо почтенного монастыря якшаться с убийцами, ворами и насильниками. А тот монах в замке… Нашли ли его убийц? Как она вообще могла поехать с незнакомой женщиной? Почему хватило одного доброго слова там, наверху, в себе ли она тогда была? — Вот и отлично влезли… — звезды и правда уместились в мешочке из-под шпилек. — Хорошо, что он при себе метательные кресты не таскал, хе-хе. Шпильки Лиор горкой высыпала на кровать. — Причешись с ними, в следующий раз хотя бы в глаз сможешь воткнуть. — В следующий?! Почему-то вспомнились бараньи глаза на тарелке, которые ей подали вчера, и сразу замутило. Это не может быть реальным, просто не может… Глаза, убийцы, метательное оружие, какая-то безобразная драка над ее кроватью — все это не из ее жизни, такое не происходит с набожными девушками из хороших семейств. Разве что все это оттого, что она стала падшей женщиной, а на таких больше не распространяется Пятая Милость Господня. На глаза навернулись слезы — будто не все вчера вылились, когда осталась одна в разгромленной комнате с Паладином — лицо горело от стыда, и жгло каждое касание. — О-о-о, да ты обгорела вчера! Да как сильно… Все лицо красное. Лиор потянулась к ее лицу, чтобы повернуть его на свет к окну, и Кора в ужасе отшатнулась. Музыкантка нахмурилась. — Что такое? Ты ранена? Я вчера не осмотрела тебя, надо было сказать, если… — Ты убийца, да? Разве она не должна знать? Разве только Лиор дозволено задавать бестактные вопросы? Кем бы она, Кора, ни была, она точно не была убийцей и никогда не преступала заповедей, не отвечала насилием на насилие… Лиор стремительно выбросила руку и схватила Кору за волосы, приблизив снова к себе, второй рукой больно ухватилась за подбородок и посмотрела в глаза. Липкий страх мигом выступил на коже, сейчас, в солнечном свете, Кору охватил еще больший ужас, чем ночью, когда она спросонья не сразу поняла, что произошло. Холодные, совершенно бесстрастные глаза Лиор оказались ровно напротив ее, они были одинакового роста, и эта морозная пустота во взгляде сказала Коре намного больше, чем могли любые слова. Вокруг темно-карих, почти черных радужек расползался зеленый жизнерадостный ободок, как солнце в затмение выглядывает из-за черного страшного диска. Только, в отличие от затмения, здесь оно знает, что никогда не вырвется на свободу, оставшись за своим темным двойником. — Нет, я не убийца, — спокойно и размеренно ответила Лиор. — К сожалению. Им очень неплохо платят. А вот от тебя разит кровью. И я не в переносном смысле. Она брезгливо оттолкнула от себя Кору, и та едва не упала. А затем Лиор в пару шагов пересекла комнату и выскочила за дверь. Кора без сил опустилась на кровать. Комната расплывалась перед глазами, призрачная и пустая. Что еще окажется поддельным в ее жизни? Тетя ее не любила, Альберт… получил то, что хотел, и выбросил из своей жизни, даже спасшая ее женщина, говорившая такие теплые, правильные слова на вершине башни, оказалась убийцей. Так можно ли верить, что этот щербатый кувшин с водой, оловянный таз, шпильки на кровати и яблони за окном настоящие? Запах еды, голоса с улицы, смех — реальны или мимолетные отражения чего-то далекого и правдивого, Божьей воли и Божьего Града — Города Святых? Вздохнув, Кора встала и принялась умываться. Лиор пришла, когда Кора уже заплела волосы и уложила их шпильками — в сумке они без мешочка растерялись бы. Музыкантка снова выглядела приветливо, будто забыла о недавней вспышке. — Принесла тебе сметаны, — в руках ее и правда была маленькая крынка. — Если не намазать, лицо облезать начнет. А за внешностью нужно следить, ты же у нас благородная. Лиор снисходительно хмыкнула и, ловко подцепив густую сметану пальцами, короткими касаниями нанесла на кожу. — А то убежит? — Кора не двигалась, ни к Лиор, ни от нее, не возмущалась, но и не благодарила. — Кто убежит? — нахмурилась Лиор. Если смотреть не на свет, глаза ее снова казались просто темными, без всяких проблесков зелени. — Внешность, — пробурчала Кора. Лиор смеялась намного дольше, чем заслуживала острота. — Послушай меня, девочка. Тебе так жалко этого мужчину, напавшего на тебя вчера, только от недостатка опыта. Сама подумай, сейчас он изнасилует или убьет тебя, потом кого-то еще, потом, оставшись безнаказанным, еще. А если он сделает это с тем, кого ты захочешь уберечь, простишь ли ты себе, что не остановила его? — Смерть — это не наказание. Она уже ничего не изменит в нем и не исправит. — Ага. Зато изменит и исправит в других. Поостерегутся, если ума хватит. Девочка, запомни: есть такие преступления, которые все равно не исправишь, как ни старайся. Лиор критически осмотрела лицо Коры и, решив, что оно намазано достаточно, выскребла крынку пальцами и облизала их с довольным видом. Излишки сметаны на лице Коры она промокнула платком, и вместо белизны остался один жирный блеск, будто девушка долго бежала или тяжело трудилась. — Например, убийство. — Ну-ну. Считай, что я обменяла твою жизнь на его. Видишь ли, твою жизнь и целомудрие я намерена сберечь любой ценой. Так что постарайся не давать мне повода совершать непоправимые поступки. Хотя говорила она с улыбкой, на лице Лиор снова проявилось то жестокое и недоброе, что единственное казалось Коре подлинным в ней. — Пора спускаться, а то парни все сожрут. Обе девушки забрали вещи, а Лиор — еще и гитару, и спустились вниз. В глубине души Кора таила надежду, что только Лиор будет так бесчувственна, тогда как остальные — Паладин и господин Альяро — окажутся более тонкими натурами и всерьез воспримут произошедшее ночью. Однако еще подходя к столику, она поняла, что тонкости в господине Альяро оказалось еще меньше, чем манер в Лиор. Всю гостиницу он, может быть, и не объел, но очень старался. Стол был уставлен несколькими нарезками, сырами, мясом, кувшинами с ягодным взваром и разбавленным вином, еще горячим горшочком с запеченной картошкой и бобами. Издав какой-то дикарский вопль, Лиор шлепнулась на свободное место за столом и живо нагребла себе на тарелку всего, до чего дотянулась. — Кора, у тебя не осталось шпилек? А то волосы Ульна скоро съедят больше, чем он сам, — с напускной оживленностью спросила она. Кора ожидала, что господин Альяро ее хмуро срежет, как было вчера, но тот зачем-то поддержал тон: — Если есть, достань две самые длинные, я попытаюсь научить твою подругу есть палочками, раз использование ложки представляет для нее такую невероятную трудность. Лиор в ответ только отсалютовала ему куриным крылышком и вонзилась в него зубами. — Тин, дай мне во-о-он ту тарелку, — голос господина Альяро был слегка хрипловат, будто за ночь он простыл. Господин Ито, в отличие от своего спутника, не был весел. Черными тревожными глазами он смотрел то на господина Альяро, то на Лиор, на что те отвечали ему улыбками. На светлой коже Паладина ясно выделялись круги под глазами, как если к нему долго не приходил сон после того, как они расстались. — Лучше не начинай обучение с этого блюда. Слишком маленькие кусочки будет сложно брать палочками, — осторожно заметил он, переставляя тарелку в центр стола. Только после этих слов Кора поняла, что господин Альяро не шутил. — А разве можно есть палочками? — Можно, — легко отозвался Ульн, будто вчера не кривился от брезгливости всякий раз, как видел ее. — Даже разными способами. Я тоже впервые об этом узнал, когда гостил в замке Ито. Но учить кого-то, пожалуй, не возьмусь. Хотя меня и обучали, даже Минори умеет есть палочками лучше меня, верно, Тин? Паладин нахмурился и не захотел отвечать на вопрос друга. Вместо этого спросил: — Ты еще не перепробовал все? — Надеюсь, что нет, — ответил господин Альяро с набитым ртом. — Я не представляла, что ты такой обжора, — с улыбкой покачала головой Лиор, сама два раза наполнявшая тарелку и съедавшая все подчистую. Кору неприятно удивила фамильярность, с которой они общались за столом. От вчерашней вражды не осталось и следа, они шутили и посмеивались друг над другом, будто знакомы годами. Все они нашли общий язык. Все, кроме нее. Но стоит ли удивляться после того, что она устроила здесь за ужином? Даже сейчас Коре было стыдно смотреть на разносчиц и съела она по кусочку от тех блюд, которые стояли рядом с ней, чтобы никого не утруждать. — Но-но, не обжора, а гурман! — поправил ее Ульн. — Просто люблю пробовать новые блюда. — Да где же здесь новые, мы в дне пути от столицы. — И все же все повара готовят по-своему. Вот этот соус я впервые пробую в таком сочетании. — Странно, я думала, тебя с детства должны закормить деликатесами. Богатый старый род, благородное семейство… — задумалась Лиор. — Это у тебя странные представления о благородных семействах, — улыбка господина Альяро стала строже. — Семья — это в первую очередь традиции. — Строгий отец, гувернер, няньки? — ехидно продолжила музыкантка. — Я жил с бабушкой, — не отводя от Лиор холодного взгляда, Ульн все еще лучезарно улыбался. — А, все эти милые бабушкины привычки закармливать внуков как на убой! Никак не отвыкнешь. От внимания Коры не ускользнуло, как господин Ито бросил на друга сочувственный взгляд. — Да, все бабушки одинаковы, — Ульн промокнул губы салфеткой и откинулся на стуле. — Ну что, едем? — Конечно. Новые деликатесы сами себя не найдут. Один Паладин не спешил подрываться с места. Посмотрев на еще полную тарелку Коры, он мягко спросил: — Вы готовы ехать? Едва ли можно подготовиться к такому путешествию. Но чем скорее они его закончат, тем раньше она останется одна. Кора поспешно кивнула и встала из-за стола. Фиалка была рада продолжению пути не больше своей всадницы. Спина и все, что ниже, болело и ныло, лицо так пылало, что его жар можно было почувствовать, не прикасаясь. Но солнце, нещадно палившее вчера, больше не мучало, ветер согнал облака и приятно обдувал кожу. Тем более странно показалось то, что спутники, пройдя через городок и немного проехав по дороге, свернули в лес и затрусили по какой-то узенькой тропке. Искусственное веселье не покидало их, Лиор и господин Альяро продолжали переговариваться, время от времени втягивая в свои разговоры господина Ито. Кора не участвовала в беседе, она плелась в конце процессии и сосредоточилась на том, чтобы попытаться усесться на лошади удобнее, следить за тем, чтобы не попадать в паутину и не царапаться о ветки, в общем — не давать спутникам повода упрекнуть ее в том, что она обуза в путешествии. Получалось у нее хорошо, пока новое ощущение не заставило ерзать в седле и потерять контроль на дороге. Сначала зачесались ноги ниже колен, потом руки и под конец — шея. Зуд никак не проходил, только нарастал с каждым шагом, пока на ее отставания не стали оглядываться спутники. — Что, чешется? — первой сочувственно спросила Лиор и сразу издевательски добавила: — Это приключенческий зуд! Значит, ты привыкаешь к дороге. — Это клопы, — насмешливо опроверг ее слова Ульн. — Не клопы, меня же не покусали, — приподняла бровь музыкантка. — Что многое о тебе говорит, — душевным тоном заверил Альяро. Господин Ито, не обращая внимания на обоих, спешился и раскрыл свою сумку. — У меня есть мазь, надеюсь, поможет. Спускайся. Кора неловко вылезла-скатилась из седла. Ей снова хотелось плакать от стыда, что она всем мешает. Ей ни слова не сказали ни за ужин, ни за ночное нападение, но рано или поздно терпению спутников придет конец. — Что говорит, господин Альяро? — дрожащим голосом спросила она у Ульна, не столько интересуясь ответом, сколько желая, чтобы тот остановился, иначе они с Лиор уедут так далеко, что она не догонит. Ответила ей вместо господина Альяро Лиор. — Якобы мертвецов и проклятых клопы не трогают. Мазь резко и непривычно пахла, но не Коре было выбирать. Она замерла со склянкой в руке, не зная, куда ей отойти, чтобы нанести ее. Лес был тоненьким и редким, с пушистым подлеском, и только в глубине проглядывали плотные заросли лещины. — П-проклятых? — Господи, где ты росла? — закатила глаза Лиор. — Черных жрецов. Над дорогой повисла тишина. Замерла Кора, боясь даже дышать. Паладин и без того стоял, прислонившись к дереву и глядя себе под ноги. Ветер сильнее зашумел в кронах, на плечо Коры упал кленовый лист, заставив вздрогнуть. В тишине звякнули стремена — Ульн тоже спешился и остро взглянул на Лиор. — У вас их так называют? — мягко спросил он. — А как их еще называть? — равнодушно пожала плечами Лиор. — По-разному. Владыки моровников и кладбищенских туманов, жрецы смерти, отказавшиеся от своей души и взамен получившие способность поднимать мертвецов и говорить с ними. Некроманты, в чьих следах расцветают алые розы, проросшие из колючего чужого горя. Они приходят к тем, кто больше никому не нужен, зовут тех, кого ничей голос больше не окликнет, из отчаяния, неприкаянности и тоски выплетают свой зов, который шипастой плетью утащит жертву в сердце моровника. Кора почувствовала, как пересохли губы, а кожа на лице запеклась высушенной маской. Господин Альяро говорил так серьезно и красноречиво, что она заслушалась. Раньше Ульн казался ей обычным светским повесой, а оказался намного сложнее. И грустнее. На его слова обернулась и Лиор, смотрела на мужчину пристально и долго, приоткрыв губы, будто хотела что-то ответить и не решалась. Кора не знала, что хотела сказать музыкантка, но понимала, что больше говорить о черных жрецах нельзя. — Перестаньте, — прошептала она. — О них нельзя говорить. — Почему же? — резко и недовольно спросила Лиор, вздернув голову. — У нас говорили… — У нас — это где? — требовательно уточнил господин Альяро. — В Белом Гиацинте. Говорили, что с теми, кто упомянет их, происходят страшные вещи. — Например? — губы Лиор насмешливо скривились. — Их потрошат, что ли? Кора страдальчески сморщилась. Только Лиор могла так мерзко пересказать предания, ходившие у них среди монахинь и послушниц монастыря, о черных жрецах, действительно способных говорить с мертвыми, но для получения этого дара совершивших страшное — создавших себе стражу не менее, чем из десяти мертвецов, убитых страшным способом. Из них, еще живых, вынимали все внутренности, зашивали тела и оставляли на грани жизни и смерти, слугами и проводниками своего черного господина. — Переменим тему, довольно об этом говорить, — еще раз попросила она. — Накликаем. — Что накликаем? — раздраженно спросил господин Альяро. — Беду? Вот бы разговорами о богатстве можно было так же легко накликать деньги. Или счастье, удачу, здоровье. Лиор пантомимой приподняла плечи, как бы извиняясь за помощницу перед спутниками. И следом повернулась к Коре со своим утренним недобрым выражением лица: — Закрой лучше ушки, детям не стоит слушать разговоры взрослых. Иди вон мазаться в лес, раз здесь стесняешься. Каждый раз, когда Кора думает, что Лиор достигла крайней степени оскорбления, та заходит еще дальше. Но что хуже всего, ей действительно нужно было нанести мазь, пусть она бы и предпочла, чтобы без нее говорили о чем-то другом. На дрожащих от негодования ногах она поплелась в лещину, а вслед ей несся разговор спутников. — Розы-то здесь причем? — пробурчала Лиор, возвращаясь к описанию, данному господином Ито. — При том, что цветут только на моровниках, — это был Ульн с голосом несвойственно серьезным. — До Катастрофы красные цветы были не редкостью. И никаких мрачных историй про них не сочиняли. Просто потом они… заболели, как и люди. — Ты знаешь старые истории о них? — Насколько старые? — Лиор вернула себе насмешливость. — Могу прочитать псалом о недопущении зла. Ту часть, где про шипастые плети, маскируемые красивыми цветами. — Я про другое. — Понятия не имею, о чем ты. — Ты же знаешь все истории королевства. И старые в том числе. Кора надеялась, что лесть в голосе мужчины ей послышалась. — Ну нет, я на такое не попадусь, — фыркнула Лиор. — Чтобы ты в первом же городе притащил меня во Вторую Милость и выступил свидетелем? — Да не собираюсь я… — поморщился Ульн. — Расскажи ему, — вмешался господин Ито, впервые за разговор о жрецах. — Я тоже хочу послушать. Кора уже добралась до орешника и протискивалась среди узких веток с бархатистыми листочками. Здесь было темнее, вились мошки, но дорога уже была не видна. Но голоса все еще слышались. Особенно голос Лиор, на этот раз глубокий и какой-то пробирающий до костей. — Насколько старые тебе нужны? Ring-a-ring o' roses, A pocket full of posies, A-tishoo! A-tishoo! We all fall down. Кора никогда не слышала такого наречия, и разговор был ей непонятен. Потому она торопливо открыла склянку с остро пахнущей мазью и, засучив рукава платья, стала наносить на зудящие предплечья. — Можно было меня и не толкать, — голос Ульна был какой-то мирный. — Ты знаешь старые языки? — А ты нет? — искусственно удивилась Лиор. — В дальних частях королевства все еще говорят на разных… диалектах. Моих знаний достаточно, чтобы понять, что это что-то вроде детского стишка. Да? Лиор рассмеялась, заливисто, заразительно. — Ты меня все больше удивляешь… Есть еще более подходящий детский стишок, песенка: I had a little bird, It’s name was Enza, I opened the window, And in-flu-enza. На ногах укусов было меньше, но они сильнее терлись об одежду и оттого зудели. Мазь обжигала их холодком и притупляла зуд. — Здесь нет ничего про розы, — педантично указал господин Ито. — Как насчет сонетов, господин? No more be grieved at that which thou hast done: Roses have thorns, and silver fountains mud: Clouds and eclipses stain both moon and sun, And loathsome canker lives in sweetest bud. — Или нет, мне больше нравится другой: Why should poor beauty indirectly seek Roses of shadow, since his rose is true? — Здесь мне уже сложнее понять, о чем это, — признался Ульн. — Сама перевести ничего не желаешь? — Кое-что могу. Точнее, я и не знаю его в оригинале, только в переводе: роза в каплях росы лопаются от зависти анютины глазки. — Мда-а-а… лопающиеся глаза… — протянул господин Альяро. — Угу, поэты бывают довольно безжалостны. И оба прыснули, будто весь этот разговор был шуткой. — Эй, Кора, ты возвращаться к нам собираешься? — крикнула Лиор. — Я устала бесплатно работать! Ты моя помощница или как? Кора шепотом помолилась. Если бы Господь послал ей хоть один способ избежать возвращения к ожидающим ее на тропинке Лиор, и господину Альяро, и даже — пусть и в меньшей степени — к господину Ито, она бы им воспользовалась. Но такого способа не было, разве что остаться здесь, в лесах, и дождаться еще одной проезжей компании авантюристов. Она уже продиралась сквозь орешник, когда сзади ее негромко окликнули: — Графиня? Ваша семья ждет вас.