Глава 6. Нечеловеческий фактор

По нежному ореховому листу ползла гусеница, торопливо пересекая зеленую ворсистую ширь. Она тоже чуяла надвигающийся дождь и искала укрытие, как и забегавшие по веткам муравьи, и пара жуков, в спешке забравшихся на ноги Коры. Девушка со страхом наблюдала, как гусеница подбирается все ближе к ее плечу, но та только сокрушенно покачала головой у края листа и ринулась вниз, повиснув на стекольно-тонкой клейкой ниточке. Кора вздохнула. Она не любила природу, бесстыдное и беспорядочное кишение тварей всех размеров и форм. — Кто вы? — тихо спросила она, разворачиваясь к говорившему. Прилично одетый мужчина поклонился Коре выверенно, безупречно, не обращая внимания ни на лес вокруг, ни на стоящих за его плечом вооруженных спутников. Впервые на Кору смотрели так — будто искали и наконец нашли, будто принимали всерьез, будто ждали встречи. Незнакомец был хорошо одет и выглядел намного опрятнее господ Ито и Альяро, никакой помятости, щетины или запыленности, никакой надменности во взгляде. Внешность его была хоть и неброской, но располагающей. — Мы так долго искали вас, Ваша Светлость. Вам здесь совсем не место, идемте. Мое имя Дитрих. Я отведу вас домой. Кора непонимающе, с безотчетным страхом посмотрела на него, на десяток охранников, и, спохватившись, все они упали перед ней на одно колено. Вот глупая, и чего она боялась? Она бы спросила, какая именно семья разыскивает ее, но вопрос был так глуп, что она бы ни при каких обстоятельствах не задала его. Кора и без того догадывалась, кто ее так упорно искал. Порядок — вот что привносит в жизнь гармонию и красоту, и оттого в подчинении нет ничего позорного. Покорность напрасно относят к проявлениям чувств, а не разума, считают порождением слабого характера и безволия. Для того, чтобы заменить свою волю чужой, требуется изрядное доверие, а доверие предполагает храбрость. Но вовсе не это всегда подталкивало Кору следовать желаниям других. Просто другие знали лучше. — Эй, ну где ты там?! Ты что, все тело вымазываешь? — донесся с дороги голос Лиор. Кора слабо покраснела, но никто из склонившихся мужчин не улыбнулся. — Поднимитесь, не нужно, — тихо, чтобы не услышали с дороги, произнесла она. — Я должна попрощаться со спутниками. Однако ни шагу к ним не сделала. Дитрих поднялся первым и подошел к ней. — Кора, это не смешно! Сколько еще нам тут стоять? — разорялась музыкантка. — Ну хорошо я, но господина Ито зачем обкрадывать? Отдай мазь, где он тебе ее в дороге найдет? Дитрих вздохнул и понимающе улыбнулся: — Вы ведь не хотите прощаться. И вы в своем праве. Эти люди — неподходящая компания для вас. За то, как они с вами обращались, если пожелаете, мы заставим их извиниться. — В этом нет нужды! Но моя лошадь осталась там, вещи… — Мы дадим вам другую. А как только доедем до города, предоставим экипаж. Он был прав, Кора не обязана прощаться. В конце концов, ее лошадь и сумка останутся у Лиор платой за заботы, а прочим спутникам и дела нет до нее. Если подумать, все взрослые в ее жизни были правы. Сначала няня, растившая ее в строгости и почитании Святых, затем отец, подобравший ей лучшую партию из возможных, после смерти отца — сестры обители, хмурые, богобоязненные. Тетушка — сестра второй жены покойного отца — тоже была права, говоря, что ни к чему хорошему своеволие не приведет. И все же вот так бросать Лиор, господина Ито, господина Альяро было неправильно. Кора стояла, не решаясь ни вернуться к дороге, ни пойти за мужчиной, и тот начал проявлять признаки нетерпения, оглядываться на спутников, посматривать в небо над головой. Небо тоже решило поторопить ее с решением, выдавив из себя первые капли дождя. Русые волосы и бородка Дитриха потемнели, казалось, что и взгляд его стал мрачнее, утратил прежнюю мягкость. Со стороны охранников донесся шум, и несколько человек отделились от группы, бесшумно ушли дальше в лес. — Ладно, нам надоело ждать, мы уходим, — даже издали было слышно, как Лиор шмыгает носом. Но Кора была далека от иллюзии, что музыкантка расчувствовалась из-за нее. — Даже не попрощаешься? Что ж, а я попрощаюсь. И даже не буду посылать тебя к Йиру, представляешь? Хотя и не буду врать, что путешествие с тобой было приятным. Такого унылого человека еще поискать надо. Даже тем, кто в плену, лучше, чем тебе, они хоть знают, что такое свобода. А ты только маешься, но даже не знаешь, из-за чего, почему. Давай договоримся, что при следующей встрече ты будешь чаще улыбаться, хорошо? Ты вообще умеешь это делать? Свобода начинается с улыбки, а ты даже не знаешь, как это. Ну, прощай. Кора стояла, дрожа всем телом, и глотала не то капли дождя, стекавшие по лицу, не то слезы. Это было несправедливо, было жестоко, было… Чему ей улыбаться, над чем веселиться? Когда сил едва хватает, чтобы дышать, ходить, чтобы по утрам просыпаться. — Идемте, не то вымокнете, — Дитрих отступил в глубь леса, и Кора послушно сделала шаг за ним. Уходить в тишине, следовать безропотно и безотзывно за всяким, кто позовет — вот ее судьба и проклятье. И в то же время будет ли другой шанс? — Прощайте! — вышло слабо, ломко, оборвавшись под конец не то от радости, не то от сожаления. Вот бы они больше никогда не встретились. Не глядя на Дитриха, она пошла рядом с ним в глубь леса. Коре показалось, что охранников стало меньше, и не ей одной. Дитрих остановился и сказал с извиняющейся улыбкой: — Подождите меня здесь немного, я должен кое-что узнать. Дождевые капли с силой ударяли по листьям деревьев, принуждая весь лес беспорядочно аплодировать правильному решению Коры. Она оглянулась в поисках места посуше, встала под развесистым каштаном и задумалась, куда именно привезет ее Дитрих. К тетушке в столицу? Вряд ли бы у нее нашлись деньги на такой отряд сопровождения, да и семьей она бы ни за что ее не назвала. Оставался только один человек, связь с которым была настолько близка к семейной, насколько это возможно. Дрожащая, едва заметная улыбка тронула губы Коры. Значит, он все эти годы помнил о ней, помнил о заключенной помолвке и готов был сдержать слово, более того — он искал ее и нашел. Как она винила его десять лет назад, как рыдала — все те слезы видела только святая Азалия, а теперь ей больше не страшно и не одиноко: за ней вернулись. Зашуршал подлесок, в десятке метров от Коры выбежал человек. За стеной дождя было плохо видно, но он не был похож на Дитриха, скорее на одного из его охранников. Решив, что он вернулся забрать ее, Кора немедленно замахала руками и поспешила подойти. Мужчина заметил ее, пошел навстречу странными, будто заплетающимися шагами, но, не дойдя до нее, упал ничком и замер на земле. Вблизи стало видно, как по серой ткани его куртки расплывается красное пятно. Кора не вскрикнула. Даже не вздрогнула. Только в лесу резко потемнело, а шум дождя перестал быть радостной симфонией и превратился в зловещий шепот. Где-то здесь, совсем близко, притаился убийца, и Кора немедленно вспомнила прошлую ночь. Неужели Лиор настолько ее возненавидела, чтобы убить? Там, откуда пришел раненый мужчина, зашуршали кусты, раздался лязг железа, ругательства, и все спокойствие мигом покинуло Кору. Сорвавшись с места, она побежала, не разбирая дороги, оскальзываясь на мокрой траве и то и дело напарываясь на ветки. Терновник оставил себе на память клок ее платья, молодая лиственница — прядь волос, прочим ветвям достало ее крови из царапин в качестве таможенной платы. Но не только лес поджидал свою жертву. Кора пригнулась, чтобы пробежать под низкой веткой дуба, и ее тут же дернули за плечо и сбили с ног, прижали к земле. Грязная мозолистая рука зажала рот. — Тише, хватит носиться, как перепуганный лось, — недовольно произнесла Лиор над самым ухом. Будто и не прощались, и не было тех обидных и грубых слов. Кора забилась всем телом, замотала головой в попытке сбросить руку, и та сомнительной уступкой сползла на шею. — Я… да вы… да как вы можете! Они… я… я хотела… — А, так это все же твои друзья? — рука надавила еще сильнее, вынуждая запрокинуть голову. Лиор смотрела на нее сверху холодным оценивающим взглядом. — Чего ж ночью еще не сказала? Теперь, когда Кора утихла, ей стали заметнее события, происходящие вокруг. Происходило ужасное, непоправимое: метрах в тридцати слева от них господин Ито дрался на мечах сразу с двумя охранниками Дитриха, третий лежал в траве. Кора захлебнулась словами, не зная, что именно хотела сказать. Не трогайте их? Они хотят мне добра? Они намного лучше вас и пришли спасти меня? Мимо них пробежали еще двое охранников, на бегу один отрывисто спросил другого: — Где эта тварь? — Только что была здесь… Волосья рыжие, сейчас быстро найдем. Кора не сразу поняла, о чем они говорят, и Лиор ей радостно прошептала на ухо: — Заметь, и это даже не обо мне. Обидно, теряю хватку. В растерянности Кора отодвинулась от Лиор, и та не стала противиться. — Кажется, тебе нужно пересмотреть свой круг знакомств. Для друзей они слишком… прямолинейны. Кора промолчала. У нее больше не осталось сил, ни дождь, ни грязь, в которой они обе сидели, не вызывали никаких чувств, и даже пробежавшая по ноге сороконожка осталась незамеченной. Теперь она хотела одного — найти Дитриха и все же спросить, к кому и зачем он собирался ее везти. — Ждем парней. Без них все равно далеко не уйдем, — рука Лиор тяжело легла на плечо, не давая подняться, и попутно смахнула с Коры мокриц и личинок. — Да не унывай ты так. Глянь лучше, как дерутся красиво! Люблю смотреть, как кто-то работает. Кора устало посмотрела в ту сторону, откуда все еще слышался лязг мечей. Теперь у Паладина остался один противник, и бой действительно стоил внимания. Скорость и плавность движений, кажущаяся легкость, с которой он управлялся с мечем, даже спокойствие, почти безмятежность лица — все это не давало отвлечься от их боя, превращая его из смертельной схватки в искусство. — У тебя каменное сердце, если ты в него не влюбилась до сих пор: это же прекрасный бог войны, только еще и добрый и благородный, — серьезным тоном сказала Лиор, но Кора не собиралась ей верить. Она не собиралась больше влюбляться в кого бы то ни было. Это никогда не приводило ни к чему хорошему, и раз она желала долгой жизни своему жениху — влюбляться было нельзя даже в него. — Сама в него влюбляйся, — раздраженно предложила она. — А мне ни к чему, я его и так люблю. Кора удивленно посмотрела на нее, и Лиор внезапно ответила открытой улыбкой на чумазом лице, немного грустной, но без привычной насмешки. — Не хочешь ему помочь тогда, раз любишь? — как могла ядовито спросила Кора, но вышло все равно жалко. — Скажешь тоже! Это не мой уровень, тут профессионалы. Я только помешаю. — А ночью? — уточнила Кора. — А ночью выбора не было. И тогда был один вор, а тут среди дня толпа вооруженных мужчин. Видишь разницу? Кора видела кое-что другое: двое спутников Дитриха, искавших ее, все же преуспели и направлялись прямо к ним. Она приготовилась бежать, но Лиор снова удержала ее. Хватка ее на этот раз была совсем слабой, она что-то держала во второй руке. Кора с ужасом узнала одну из тех металлических звезд, что музыкантка собирала утром. — Простите, господа, вы кого-то ищете? Полный радостного любопытства голос господина Альяро отвлек и девушек, и направлявшихся к ним мужчин. Ульн остановился ровно между ними, сорвал пучок листьев с ближайшего дерева и начал протирать свой кинжал. Кора с дрожью заметила, что листья упали на землю уже бурые. — Это вас не касается, отойдите, — нахмурился один из мужчин, останавливаясь. — Знаете, один мой знакомый любит повторять, что в природе человека ценить то, что имеешь, и продавать это дороже, чем приобретал. Так уж вышло, что обе девушки, к которым вы так настойчиво направляетесь, — он показал на них рукой, будто поблизости гуляли какие-то еще девушки, — достались нам за бесценок, а значит, сражаться за них — слишком высокая цена. Но и отдать за бесплатно будет… нечестной сделкой. Давайте так: вы скажете, кого и зачем ищете, а я отойду, как вы и просите. По рукам? Кора впервые почувствовала, что они с Лиор испытывают одинаковые чувства. Презрение, выступившее на лице музыкантки, разочарование в сощуренных глазах — были уменьшенными отражениями ее, Коры, обиды. Пока Паладин так храбро сражается, его друг решил пошутить, разыграв их жизни. Охранники переглянулись и молчаливо сочли предложение господина Альяро неприемлемым, потому что в следующую секунду оба ринулись на него. Деревья рядом с ними росли слишком тесно для меча, поэтому они последовали примеру Ульна, достав кинжалы. Кора тяжело сглотнула, глядя, как господин Альяро в страхе отступил назад, ближе к стволу небольшой осинки. Даже ей была очевидна глупость маневра. Но противники не торопились, шагали к господину Альяро медленно, осторожно, давая ему сбежать. Тот возможностью не воспользовался. Когда между ними осталось полтора метра, Кора отвернулась, не желая видеть того, что произойдет дальше. Дождь мерно шумел в кронах, мокрая одежда зябко жалась к теплу тела. Лиор рядом не отрываясь смотрела на бой и иногда усмехалась кончиком губ с таким отстраненным видом, будто смотрела на дерущихся котов. Кора осторожно обернулась. Качалась ветка осины, обрушивая на неподвижно лежащего на земле мужчину ливень из капель. Господин Альяро стоял напротив оставшегося противника, кровь расплывалась по мокрому рукаву. На этом удача покинула его, ни один выпад раненой рукой не достиг цели, оставалось только уклоняться и избегать противника. Кора не отворачивалась, отчего-то прошлая маленькая победа вселила в нее уверенность, что и теперь все будет хорошо, а потому она не отрываясь следила за схваткой. — Медленно отползай назад, — тихо сказала Лиор, потянув ее за рукав. Сама она уже ползла, не поднимая головы, так тихо, будто под животом не было хрустких веток и прошлогодней прелой листвы. — А как же он? — дрожащим голосом спросила Кора. — Ну хочешь — иди помоги, — не останавливаясь, пробурчала Лиор, и Кора отчетливо поняла: исход поединка ей уже был ясен. Кора обернулась последний раз, чтобы увидеть такое же понимание на выцветшем лице Ульна. Шаг, шаг, уклонение — но лезвие противника успевает задеть плечо, еще шаг, поворот, неудачно попавшаяся под ноги скользкая трава — Кора закрыла глаза, чтобы не хранить воспоминание о еще одной смерти. Вскрик, короткий и обиженный, смазался шумом леса и стал больше похож на жалобу животного, нежели умирающего человека. Горло перемкнуло страшным осознанием, и Кора открыла глаза. Противник господина Альяро лежал навзничь, зажимая рукой горло, в котором торчала окровавленная звезда Лиор. Тело еще дергалось, невидящие глаза шарили по небу, деревьям, Ульну. Господин Альяро не смотрел на него. Музыкантка еще мгновение стояла в полный рост, глядя в ошарашенное лицо Ульна, а затем развернулась и ушла к Паладину. Кора поспешно вскарабкалась на четвереньки, и ее стошнило.

***

Капли воды брезгливо отскакивали от звезды, дробились на брызги, но все равно послушно стекали красным на землю, подержать пару минут на ладони — и металл чист. Ульн подставил лицо небу, той неизмеримой выси, с которой падала вода, и по-детски открыл рот, чтобы проглотить хоть несколько капель. Несмотря на влажность вокруг, пить хотелось неимоверно. Волосы давно выбились из хвоста и повисли черными мокрыми патлами, которые Ульн не хотел собирать. Пусть тоже почувствуют свободу, короткую и оттого упоительно сладкую, возможную только во время дождя. В то время, когда торопливо разбегались со двора служанки, брезгливо ежились хозяева, возвращаясь в дом, и детей тоже, с руганью или уговорами, уводили под крышу, а про Ульна наконец забывали. Бабушка закрывалась в спальне с мигренью, весь дом затихал, и он оставался один — непозволительная, редкая роскошь — властелином двора и сада, улиц, огородиков горожан, замковой стены, полей, — всего, что оставалось недоступным в прочее время. И никто не пялился на него из-за заборов, редкие оставшиеся снаружи жители торопливо снимали развешенное белье или вносили в дом забытое зерно для птицы. Маленький Ульн смотрел на торопливое бегство, особенно среди благородных, запоминая, что им свойственно бояться воды, падающей с неба, но не воды под ногами. Позже он узнает, что всегда боятся тех, кто оказывается выше по положению, но стань он ниже — с радостью топчут и моют ноги в нем. Страшнее может быть только тот, кто падает с высоты, потому что его уже ничто не испугает. Ульн в последний раз взглянул, как падают прозрачные капли, переливаясь на фоне сумрачного неба. Когда-то он тоже выбрал себе покровителя и до сих пор полагался на тех, кто выше. Ему ли бояться дождя? Было бы жаль умереть в дождь, особенно когда только что встретил человека, говорящего на старом наречии. Да еще так легко, свободно, как не во всяком монастыре читают старые молитвы. Ульн сам учил его с трудом, подгоняемый надеждой, что это откроет путь к пониманию старого мира, но все тщетно: за годы службы Крецу он понял, что историки обращались с артефактами как с золотом или драгоценными камнями, мало интересуясь тем, как они образовались, но только их ценой. Даже назначение артефактов часто оказывалось для них загадкой, как тех маленьких металлических прямоугольников, которые отличались размером и цветом, но все были неуловимо похожи, а главное, как будто были когда-то у каждого человека. «Меня спас человек, говорящий на старом наречии», — он чуть не рассмеялся от этой мысли. Человек шел впереди и не взглянул на приблизившегося Ульна, хмуро отвернулся, будто стеснялся, что спас его. На протянутую звезду Лиор едва взглянула. — Оставь ее себе. Я плохо умею с ними обращаться. — А по-моему, хорошо, — Ульн не любил показную скромность. — Нет. Я ж в тебя целилась. Он тихо рассмеялся, различая смущение в голосе Лиор. Порой женщины не переставали его удивлять. Ульн внимательно посмотрел на нее и не нашел ни малейших признаков пережитого страха, будто ничего и не было, будто они никогда не останавливались в лесу, и Тиналь не вскидывался, первым замечая чужое присутствие. Ульн тогда честно сказал: «Если ее убили, не вижу смысла для нас лезть туда». И Лиор поддержала его, только захотела проверить, отзовется ли девчонка на ее голос. — Ты бы не убивала его сразу, допросить стоило, зачем они за твоей подругой ходят, — с легким укором сказал Ульн, так тихо, чтобы не услышала Кора, бредущая за ними. — Ты еще выговариваешь мне, что не дала добить тебя? — возмутилась Лиор, но тоже шепотом. — В ногу бы целилась или в плечо, — пожал плечами он. — Слышь ты, великий воин, — прошипела певичка, уткнув палец ему в грудь. Пусть смотреть в глаза Ульну ей приходилось, задирая голову, это ни капли не смущало ее. — Сам бы его и разделывал своей ковырялкой в носу, хоть руки, хоть ноги, хоть голову. Упрек был заслуженным. В том, что касалось его мастерства, а не кинжала, конечно, потому что последний был подарком Тиналя. Не стоило забрасывать тренировки с его отъездом. Иначе вот к чему это может привести: какой-то недоумок едва не уложил его в первую минуту боя, а все, что было у него в рукаве — переменчивая воля женщины, которую он вообще-то предполагал спасти. Ульн видел ее тогда, видел равнодушие в ее глазах, с которым она смотрела на его близящееся поражение. Этот безжизненный взгляд ощущался даже спиной, а вот когда она переменила решение, Ульн не знал, даже не сразу понял, что произошло. Просто противник охнул и отшатнулся, схватился за шею и так и упал на землю. И даже тогда — Ульн специально обернулся — в лице девушки не промелькнуло ни унции тревоги или страха. Только досада и усталость, непонятное раздражение. Ульн не питал иллюзий насчет женского милосердия: они спасают только то, что считают милым, а еще слабым. Слабым и милым, если быть точнее, потому что ему доводилось видеть, как крошечную мышку забивали каблуком до шерстяного фарша. Альяро только хотел знать, почему она переменила намерение в последний момент. А еще не давало покоя воспоминание о том, как спокойно, без малейшего любопытства Лиор смотрела на его перстень. Тряхнув мокрой головой, Ульн поспешил догнать спутников, возвращавшихся к лошадям: так ли важно, почему Лиор не хотела спасать — перстень ли тому причиной или лицо, но в конце концов нож попал не в него, и этого было достаточно. Пока что. — Меня никогда не спасали девушки, — улыбнулся он, глядя на мрачную музыкантку. — Что в этих случаях делать? Должен ли я тебе служить, как рыцарь своей даме? Носить за тобой — что это, кстати? Гитара? Ульн потянулся к подозрительно сухому чехлу, но девушка успела раньше, выдергивая инструмент из-под его руки. — Щупало оторву, — буркнула она, тяжело поднимаясь в седло. — Ну вот, не получилось отделаться пустяком, — сокрушенно покачал головой Ульн. — А если серьезно, — он придержал под уздцы ее норовистую лошадь и с прищуром заглянул в лицо Лиор, — тебе твоя рыжая подруга ничего не сказала о том, кто это был? Вот теперь он удостоился внимательного взгляда. Музыкантка посмотрела на него, потом на Кору и поджала губы. — Нет. Хотела бы я сама это знать. Ливень не прекращался, и дорога размокла, но Ульн не спешил жалеть, что они не поехали по бывшей платной дороге. Когда-то дорога, шедшая на запад от Нопара и связывавшая его с Шурдстовом, была под защитой Хранителя пути, который собирал небольшую монетку на двух заставах, переезжавших по дороге с места на место, а взамен поддерживал саму дорогу в приемлемом состоянии и отгонял от нее разбойников. Титулы всех Хранителей путей давно стали номинальными, и за дорогами следило министерство короля, но главное, что не нравилось Ульну в бывших платных дорогах, осталось. Стремясь сделать их безопасными, когда-то сровняли с землей все старые города и кладбища, попадавшиеся на пути, вымостив мало-мальски подходящими камнями дорогу, а остальное уничтожили, чем сделали эти места совершенно неинтересными для Альяро. Все, что ему оставалось — это воображение, тут и там среди тумана и дождя рисовавшее старые города с их странными зданиями, ровными улицами и непонятными артефактами, которые были слишком тяжелы и массивны, чтобы растащить их. Поэтому, когда вдалеке показался купол небольшой часовни, он сначала решил, что это тоже одно из видений. — Остановимся там, обсохнем и перекусим, — донесся до него голос Тина, и Ульн радостно согласился, признавая реальность здания. Еще не наступил полдень, но от грязи и пропитавшей весь мир воды устали как путники, так и лошади, поэтому вслед за Тином все радостно ускорили шаг. Воспользовавшись тем, что лошадь Коры поравнялась с ним, Ульн спросил с невинным видом: — Так кто это был? Ты так и не рассказала. Девушка вся сжалась, губы задрожали. — Это могли быть разбойники, — неуверенно ответила она. — Позарились на драгоценности. Я… у меня ведь есть украшения. Я… я продам их в ближайшем городе, — робко продолжила девушка. «Что ж ты тогда так радостно прощалась с нами? Они предложили цену получше?» — ни капли не поверив истории, чуть не спросил Ульн. Вместо него заговорила Лиор, тоже подъехавшая ближе: — Если твои украшения такие же, как у твоей тети, ищи слепого и безрукого ювелира. Ульн не сдержал улыбку, и оскорбленная Кора дернула поводья, забирая в сторону от него. Она все еще чесалась, иногда украдкой, иногда — не скрываясь, и представляла собой зрелище одновременно жалкое и смешное. Если, конечно, забыть, что из всей их компании только за ней дважды посылали наемников. Спешившись у часовни, Лиор оставила лошадь у коновязи и немедленно подошла к Коре, осторожно спускавшейся с Фиалки. Без объяснений приподняла подол до колена, осматривая голени, а когда девушка спустилась, задрала рукава и склонилась над предплечьями. — Что ты?! — вскрикнула Кора, зардевшись. Музыкантка только вздохнула с облегчением. — Так я и думала. Нет у тебя никаких укусов, ты сама от переживаний вся исчесалась. Успокойся и пройдет. Вместо ответа девушка всхлипнула и побежала в часовню, на бегу оправляя одежду. Лиор не последовала за ней. Ульн наблюдал за ней, привязывая своего коня, отчего-то испытывая куда большее любопытство к ней, нежели ее подруге. Кору он считал с первых часов поездки, а вот в музыкантке осталось что-то, что не давало покоя. Как минимум, знание старого наречия. Это можно было считать профессиональной ревностью, но Ульн должен был понять, откуда у нее эти знания. А пока он просто постоит неподалеку от нее, посмотрит на старую деревянную часовню, должно быть, построенную в честь какого-то памятного события: смерти там, рождения или исцеления на этом неприглядном месте. Вокруг расстилалась поляна, вдали сходившая в редкий ельник с виднеющимся за ним селением. На эту поляну Лиор и смотрела безжизненным тяжелым взглядом, будто, стоило отойти спутникам, как она забыла, что делала здесь и как оказалась. Жеребец Ульна переступил на месте, и музыкантка очнулась, посмотрела на мужчину и, сразу отвернувшись, пошла в часовню. Ульн столкнулся с ней в прихожей, маленькой комнатке, запертой между входными дверями и следующими, чуть более дорогими, ведущими в единственный зал часовни. Здесь девушка зачем-то скинула платье, оставшись в штанах и майке с открытыми руками, повесила их на вешалку, а вещи положила сушиться на пол, и не успел Ульн сострить, что это место предназначено для противоположных потребностей, снова вышла под дождь. Внутренняя дверь часовни открылась, и подошедший Тиналь спросил: — Что она делает? Из-за его плеча испуганно выглядывала рыжая макушка Коры, тоже вышедшей поглядеть, куда пропала ее спутница. И тоже не понимающей, зачем та полураздетая бродит по полю, то наклоняясь к земле, то распрямляясь и глядя на небо. Ульн не был специалистом по сумасшедшим певичкам, но ему показалось, что он разгадал смысл ее действий. — Идите сушиться внутрь. Мы скоро вернемся, — ответил он и вышел под дождь. Трава под ногами, некошеная, достающая местами до пояса, ослепительно зеленела, как мокрые камушки на берегу реки кажутся намного красивее сухих. Такие яркие, разноцветные под водой, стоит их забрать домой, высыхают и превращаются в обычную гальку. Лиор с почти черными волосами, расплескавшимися по голым плечам, тонкой спине, бледным лицом и темными, полными непонятной муки, глубокими глазами, тоже казалась непривычной. Обернувшись на него, она сверкнула на миг удивлением и вернулась к прерванному занятию. Все-таки молчание украшает женщину. Сейчас она наконец казалась настоящей, без своей язвительности и насмешек, будто сняла в часовне не только платье, но и невидимую броню. В руках Лиор держала букетик сорванных полевых цветов, но выбирала их как-то странно, пропуская сложившие лепестки лютики и вьюнки, поникшие колокольчики и ромашки. Ульн шел за ней по пятам, бессловесный, пока не понял принцип: она собирала цветы, которые не сложились и не завяли от дождя. Наклонившись, он последовал ее примеру, сорвав дикую белую розу, следом полевую герань, маленькие лилии, несколько колосков и узорчатых листьев — для пышности незамысловатого букета. Когда он разогнулся, Лиор смотрела на него в упор, и что-то такое беззащитное было в ее лице, что на секунду Ульн усомнился, дождь ли на ее щеках или слезы.

***

В часовне тошнотворно пахло ладаном, въевшимся в стены, и показным благочестием. Дождь был честнее, он везде оставался одинаков. А такой, затяжной и неутихающий, был недостижимой мечтой в полупустыне, где голая земля чередовалась барханами, а встреченные озера оказывались солеными, затянутыми белой мутной пленкой, как глаза слепого, и окруженными седыми, как заснеженными, берегами. В этих озерах бесполезно было искать облегчения от зноя, какого он не встречал дома, белого и слепящего, а мимолетная прохлада сменялась жаждой, которую было невозможно утолить. «Даже утопиться в этих лужах нельзя», — ворчал старый Люк из отряда Тина, безуспешно подрейфовавший на поверхности озера и потом брезгливо отиравший соль с тела. Он потом еще обгорел на солнце до того, что покрылся волдырями, и так незаметно сошел с ума, что никто не увидел, как он ушел дальше в пустыню. «К старым городам поперся воды искать», — хмыкнули его сослуживцы и больше не сказали о нем ни слова. Говорили в дороге мало, и даже глаза едва приоткрывали, спасаясь от солнца, затекавшего в голову, выжигавшего мозг и оставлявшего вместо него ту же соль, что просачивалась в озера. Солнце в пустыне кажется совсем иным, чем дома, чужим и жестоким. И солнце, и луна, и воздух иной что на вкус, что на запах. Дождь оставался тем же, но как же редко его видели! От солнца умирали, сходили с ума, убредали в пески, а на обратном пути, когда почти все обозы были сожжены шассарцами, стало еще хуже. Тогда и Тину показалось, что он сошел с ума. Ноги загребали песок по привычке, а перед глазами стояла столовая, Минори на циновке, капризно отставляющая стакан с водой, чистой, прозрачной, совершенно точно пресной. Сестра была не в духе, потому что ждала из столицы одного Тина, а он приехал вместе с Ульном, и тот — нарочно ли развлекая Минори или всерьез — никак не мог усесться на дзабутоне и заваливался назад. Палочки он впервые держал в руках, и, конечно, рис рассыпался, как песок, и Минори рассмеялась. Не стоило смеяться, песок умеет мстить и дождался, когда Тин окажется в его власти. Лицо Ульна на миг плеснуло униженным страхом: он понимал, что делает неправильно, и боялся их презрения. Тиналь ни до, ни после не видел на его лице такого испуга. Он бросился за привычными другу приборами, но тот упрямо продолжал мучиться с палочками. Мама тогда мягко улыбнулась, сама подошла к нему, села рядом и попросила разрешения научить гостя. Ульн, настороженный, расстроенный, будто ждал, что его выгонят из-за стола, кивнул, и Минори, оттеснив маму, важно, как недавно ей самой няня, объясняла, как есть правильно. Тин не остался в тот день в песке только по одной причине: его нашел какой-то изможденный слуга, имя которого он так и не узнал, и отдал лишний глоток воды. Иначе он тоже мог остаться в песках среди старых городов, столь любимых Ульном. А вот есть, не рассыпая еду, Ито смог, только когда подходили к Нопару и руки перестали трястись. От безумия не откупишься ни чужими смертями, ни трясущимися руками: сегодня он взял в руки меч, намереваясь всего лишь защитить себя и спутников, а когда пришел в себя, все противники были мертвы. Не было песка, не было пустыни, лил дождь, а он снова не смог остановиться. Ульн ничего не сказал. Ни слова про то, что некого допросить, только молча осмотрел тела и покачал головой, пошел за Лиор. Напрасно Тин надеялся, что Ульн однажды перерастет свою детскую одержимость прошлым: тот только все глубже погружался в него. Лиор, даже если бы захотела, не нашла бы лучшего способа расположить к себе Альяро. Неприятное предчувствие, кольнувшее, когда она читала что-то на старом наречии, отступило, когда он увидел их собирающими цветы. Прошлое было и прошло, ушло под землю, воду и пески, обрушилось развалинами и поросло белыми цветами. Двое стояли под дождем, хрупкие, настоящие, и никакое прошлое не могло дотянуться до их живых лиц и безоружных рук. Кора, похожая на заблудившегося ребенка, встала рядом, тоже глядя на двоих, и мелко дрожала от озноба. На бледном лице ярче обычного проступили веснушки, посиневшие губы вздрагивали. Тиналь вздохнул и пустил ее, промокшую и жалкую, к себе под плащ, накрыв сверху рукой птичьи тонкие плечики. — Г-господин… — проблеяла Кора, завозившись под рукой, и умолкла, не договорив. Когда озноб ее отпустил, девушка высунула встрепанную голову из-под плаща и тихо сказала: — Господин Ито, я должна вам кое-что сказать. Тиналь ничего не ответил. Кто хочет — скажет. — Я думаю, что… Я знаю, кто меня ищет. Понимаете, когда я была ребенком, мои родители заключили помолвку. И она так и не была расторгнута, несмотря на… все обстоятельства. Я остаюсь невестой графа Ристана Рерберга. Это он приходил за мной. Тиналь продолжал смотреть, как Лиор, хмурясь, меняет только что сорванную лилию на белую розу Ульна. — Так вам сказали те люди? — спросил Тиналь. — Н-нет, они сказали, что меня ждет семья. Но кроме жениха у меня никого нет, господин Ито. Простите… Выскользнув из-под его руки, Кора отступила обратно в часовню. Тиналь смотрел, как медленно возвращаются Ульн и Лиор с охапками мокрых цветов. Рерберг мертв, его невеста увезена из Нопара, и ко всему приложены одни руки. Впереди Альяро нес букет, нахмурясь и не замечая ничего вокруг, даже того, как идущая за его спиной Лиор намеренно наколола палец на шип и теперь кровью раскрашивала белые лепестки собранных роз.

***

Старая часовня давно не видела гостей. Когда-то богато расписанная, посвященная сразу пяти святым, она тихо старилась в забвении. С потемневших фресок на вошедших глядели святые Кайр, Рейн, Валь, Элмор и Азалия, возглавляющие целое воинство мужей света. От времени ли, по замыслу ли художника, были они окружены тьмой так густо, что едва прорисовывались их лики, а одежды и вовсе сложно было разглядеть, будто тьма кощунственно спеленала их. А ниже, на уровне голов, были нарисованы воплощенные Милости Господни, аллегории, как по-умному называли их храмовники. Всего пять даров-противовесов Йировым силам, ниспосланные людям после Катастрофы. Вот лежит дорога, по которой сильный мужчина ведет группку калек — Милость Первая, указание пути, ведущего к Единому в чертоги, единение и сплочение. Милость, управляющая остальными четырьмя. Следом идет воин, вырубающий терн, растущий по обочинам этой дороги и цепляющийся за полы одежд несчастных, одетый, разумеется, в инквизиторскую мантию — защита от происков Йира и его темной армии, от колдунов и ведьм, от ереси и свободомыслия. Дальше трудолюбие, Третья Милость — работающие в полях по сторонам дороги люди. Самая неказистая Милость, но от нее больше всего святых и мучеников. На них налетают ветра, изображенные почти схематично, и накатывают волны высотой с дома — это смирение, позволяющее принять силы, что неподвластны людям, от Йира ли они исходят или от Господа. Святой, принесший Четвертую Милость — Элмор — самый маленький и хрупкий на фреске, подаривший людям врачевание от многих болезней. И последней в отдалении стоит женщина, подающая милостыню одной рукой и протягивающая другую руку краснощекому ребенку. Это милосердие, Пятая Милость, великодушно отданная на откуп женщинам и их небольшим общинам имени святой Азалии. Ульн осмотрел все фрески и маленькие статуи святых, внезапно осознав, что так и не сходил в храм после смерти Христины и Джона. Медная шахта, старый город, обвалившийся в нее при землетрясении и обнаруженный два месяца назад, переговоры о продаже — все меркло перед ликами святых и их чистотой. Должно быть, теперь, после смерти дочери, сделка состоится, и город перейдет их ведомству, нетронутый до сих пор, не разграбленный. Будет и восторг открытий, и тревога за новые неизвестные артефакты, и оружие, которое так жаждал найти Крец. Но что же ему делать сейчас, когда прекрасная святая Азалия, неуязвимая в своем бесстрашии, смотрит на него, и кривит рядом губы маленький Элмор, похожий на ребенка. Ульн все сделал, чтобы они жили, и не его вина, что этого оказалось мало. «Простите. Вы были славными людьми. У вас не было шансов». Свой незамысловатый букет он положил перед статуей святой Азалии, тоже потемневшей, рассохшейся, но и в лучшие времена выглядевшей куда хуже фресок. Лиор рядом прошелестела цветами, убирая ими все статуи, сплетая венки на деревянные головы, укладывая поникшие стебельки на сгибы рук, на пол у ног. Кора опустилась на колени перед святой Азалией и молилась гулким шепотом, не замечая ничего вокруг. Тин разглядывал стены, статуи с равнодушием, близким к презрению, и это Ульн отметил про себя: раньше семья Ито считала своим покровителем Рейна — святого Второй Милости, а теперь друг даже не подошел к его статуе. Скрип, донесшийся откуда-то из глубины зала, продрал Ульна до мурашек. Обернувшись, он увидел Лиор с охапкой свечей, которая захлопнула за собой дверь внутреннего помещения и пошла расставлять их во все подсвечники часовни. Первая свеча долго не зажигалась, Лиор перебирала промокшие спички, пока наконец одна из них не чиркнула. А после от этой свечи легко зажгла прочие, обойдя часовню по кругу. Старые стены мягко засветились уютным теплом, и лики святых стали по-доброму глядеть на гостей. Даже набожная Кора ничего не сказала против самоуправства, только вытянула холодные руки к ближайшей свече. Ульн, глядя на сосредоточенную Лиор, подумал, что это богатая привычка — зажигать разом столько дорогих восковых свечей. Даже у него, несмотря на имя семьи, из богатых привычек была только бессонница, как высокомерный отказ от того, что дается всем людям бесплатно. Лиор стояла возле стены с той свечой, что подожгла первой, и, глядя на фрески, что-то шептала. Ульн разобрал «и правда не заживает», а дальше стало не до этого — за дверью послышались шаги, и вошедший с порога возмущенно возопил: — Вы что делаете?!

***

Если бы Датарта интересовалась городскими сплетнями, она бы готовилась к этому дню заранее. О том, что секта Милостей Господних скоро заключит договор с городом о передаче им храмов, говорили уже две луны, и только для Датарты разжалование из Жриц Небес стало неожиданностью. Первыми с платка ушли драгоценности, еще вчера. Датарта усмехнулась: ну какие драгоценности! Ее не интересовали блестящие побрякушки, и материно наследство она надевала так редко, что теперь жалеет. Они ведь и вправду были красивы: браслет с крохотными дымчатыми топазами, перламутровая заколка-ракушка, парные кольца с дорогими вставками старого пластика. Не бог весть какие ценности, но теперь не осталось даже их. Солнце медленно переваливалось за городскую стену Эзанимы, выкатывая огненный вал на лежащий в пыли платок с обломками жизни Датарты. Если бы она вчера не была такой разиней, сегодняшний день на стихийном рынке — на официальном городском пришлось бы заплатить за место и право на торговлю — не был бы таким унизительным и бесцельным. Вчера она дошла до хозяйки присмотренного домика, где недорого сдавали комнату, сунула руку за пазуху и не нащупала кошель с вырученными за день деньгами. Женщина равнодушно смотрела, как поспешно перетряхивает невеликие пожитки девушка, стоящая на пороге ее дома. Поняла, что оказывать гостеприимство придется бесплатно — и закрыла дверь, отрезая пыльный зной окраинной улицы от уютного полумрака дома. Стоило попросить, возможно, расплакаться напоказ, рассказать о том, что пережила, но Датарта не умела. Не умела унижаться, просить, даже заплакать не смогла бы, и никогда не могла. Когда сектанты в черных рясах, воняющие застарелым потом и дешевой едой, выстроили всех жрецов и жриц в два ряда, Датарта первая шагнула в узкий проход между рядами и вышла из Храма. Это не было гордостью, всего лишь расчетом: пусть она плохо понимала людей, но полные самодовольства, алчности и похоти тупые глазки сектантов не обещали ей в будущем ничего, кроме работы служанки и подстилки. На большее их фантазии бы не хватило. Перед закрытой дверью домика Датарта не злилась на женщину, а понимала, что поступила бы точно так же, окажись на ее месте. Чтобы двери открывались, нужны деньги. И уж что-что, а считать их Датарта умела. Переночевав за пару медяков на дешевом постоялом дворе в закутке вместе с еще шестью женщинами, Датарте не осталось ничего, кроме как снова тащиться к вырванному с боем месту у городской стены — и бой ей помогла выиграть толстая длинноротая торговка за те самые парные кольца, которые, конечно, не налезли бы ей на пальцы, но она и не пробовала. Зачем? Она знает место, где ей отвалят неплохую сумму за невзрачный на вид перстенек. Девчонка же вызывала у нее не то жалость, не то брезгливость, а еще предвкушение: судя по быстро убывающим — и кто так торгует-то? — вещам на разложенном в дорожной пыли платке, девчонке осталось немного. Такие чистенькие, светленькие, как она, надолго на улицах Эзанимы не остаются. Еще немного, и останется ей дорожка до вон того дома через улицу с вызывающе-желтой крышей. Что оставаться на ночных улицах, что идти туда — итог один. В желтом доме хотя бы заплатят. Датарта в ту сторону старалась не смотреть. Она и без того чувствовала на себе масляные жадные взгляды из уличной сутолоки. Парочка мужчин уже напрямую подходили к ней, и тогда она ловила завистливые взгляды соседок. Постоянное место, вкусная еда, вино… если повезет, даже своя комната. И никакой пыли, духоты, вьющейся мошкары, вони недалекого рынка, места на котором переходят едва ли не по наследству, стесанных мостовыми ног… Ты же домашняя девочка, это видно. Так и не ломайся, пойдем, я тебя домой провожу. — А эт скока? — привычный вопрос. И такой долгожданный. Датарта искренне улыбается низкорослой плотно сбитой покупательнице, плотно прижимающей к груди сумку. Та медленно оглядывает нехитрый ассортимент, и сердце Датарты сжимается — она уже знает, что та выберет… — Серебро? — деловито уточняет женщина. — Сплав. — Что-что? — не расслышала та тихий лепет. И Датарта подбирается, улыбается шире и безрадостней. — Сплав. Не тускнеет, не темнеет… — Ну да, — недоверчиво хмыкает женщина, наклоняется и небрежно берет в широкую ладонь сережку. Ажурный пылающий на солнце диск. Вокруг — тонкий обруч, на противоположных сторонах которого закреплены бусины из темного медового янтаря. Обруч легко крутится вокруг диска. И сам диск вертится вокруг своей оси, стоит только подтолкнуть. — Так скока? — Пять серебряных, — решительно выдыхает Датарта, не в силах оторвать взгляд от родной вещи в чужих руках. От возмущения женщина едва не роняет ее. — Да больше пяти медяшек эта бляшка не стоит! — Четыре с половиной, — чуть уступает Датарта, проникнувшись возмущением покупательницы. — Больше одного не дам, — рубит женщина. Ее рука уже совсем иначе, по-хозяйски вцепилась в сережку. И обруч тихонько большим пальцем качает. — Два с половиной, — Датарта морщится, но призрак публичного дома все же страшнее, чем будущая утрата. — Два. Рука покупательницы сжимается в кулак, а вторая споро лезет в сумку. Вздохнув, Датарта принимает монеты и протягивает вторую сережку, которую мигом упрятали за пазуху вслед за первой. И долго глядит вслед покупательнице. В сущности, собранных за день денег ей хватит на месяц в том самом домике. А если выберет подешевле, за городской стеной — то и на все полтора. Или даже два, если договорится убирать дом или смотреть за соседским ребенком. На платке осталось несколько безделушек, которые тащить с собой на черный день было бессмысленно, а оставлять в Храме — рука не поднялась. На наборы разноцветных шариков в переплетении нитей засматриваются проходящие дети, дергают за рукав раздраженно вздыхающих родителей. Те резко одергивают малышей, и вот на всю улицу раскатывается громкий разобиженный рев. Когда подзатыльник не помогает, чадолюбивый родитель гневно подходит к Датарте. Немного смягчается при виде ее благопристойного вида, для порядка торгуется, и Датарта протягивает ребенку понравившуюся новую игрушку. Тот принимает ее с таким счастливым вздохом, что ей легко расставаться с этими вещами. И Датарта, показав, как разматывать шары, чтобы не перепутать нити, с улыбкой прощается с усталым родителем и его довольным отпрыском. Солнце переползло на другую сторону небосвода и прицельно било по глазам, заставляя щуриться. Соседки уже утратили надежду на позор Датарты и начали собираться. Заслышав шум со стороны базара, засобирались еще быстрее и шумнее, но не успели. Могли и не подниматься. Стража накатила валом, со всех сторон улицы. А сквозь стену за спиной не просочишься. Датарта едва успела подхватить последнюю безделушку, как ее платок затоптали. Смешали с песком — теперь и не найдешь. Глава разъезда сам взялся обыскивать ее, оставив торговок на потрошение своим подчиненным. Те визжали, отбрыкивались, раздирали ногтями кожу — беззлобно, скорее деловито. В конце концов, и к этому они были привычны. Не иначе рыночные, паскуды, нажаловались… и стражники, не будь дураки, подскакали к вечеру, дождавшись барыша. Стражник довольно присвистнул, выудив из торбы Датарты золотые. Поцокал языком, когда нашел в карманах медяки и один серебряный. Даже из обуви ее вытряхнул, перевернул сандалии. На прощание провел рукой по боку и прихватил за зад, сально подмигнул. Датарта, прерывисто и гневно дыша, удержала руку, чтобы не дать напрашивающуюся пощечину. Иначе ночь ее ожидает за решеткой, а там ее достать куда проще. Вывернулась из рук, раздувая ноздри. Стражник отстал от бродяжки, сплюнул ей под ноги и отошел к подчиненным. Бодро гаркнул на них. Те перестали потрошить вещи верещащих соседок и вернулись к коням. Датарта не смотрела. Она прижимала к животу последнюю поделку и тряслась от холода — ей вдруг показалось, что подул ледяной ветер. Мрачно блеснула под заходящим солнцем желтая крыша. Торговки ругались, грозили рыночным, плевались, подбирали рассыпанный товар. Одна, веселая смуглянка, запустила руку под подол цветастой юбки и с победным кличем выудила откуда-то серебряный. Остальные громко расхохотались, разразились шквалом шуточек. — Хэй, малахольная, хочешь? — звонко окликнула везучая торговка Датарту. — На приданое, кажись, скопили. Хохот стал еще визгливее и довольнее. Датарте было безразлично. Ей теперь все было безразлично. Кажется, ей и вправду остался один путь. В желтом доме уже зажигались огни, за задернутыми шторами двигались тени. Датарта отстраненно прикинула, какой процент ей предложат хозяева борделя за жилье и содержание. Сколько требуется, чтобы окупить приобретение новой девушки? Расчет выходил неутешительный. С несвойственным ей упрямством Датарта осталась на земле возле пыльного скомканного платка. Мимо с цыканьем и шуточками прошли ее соседки, одна — прямо по краю ткани, едва не наступив на последнюю «погремушку», как сказал один из дневных покупателей. Даже странно, что улица опустела так рано, еще засветло. Одна из торговок испуганно прошептала мешкающей подруге: «Ты же знаешь, что случилось с Сихрой? Вот только похороны прошли». Датарта не знала, что произошло с неизвестной ей Сихрой, но может сейчас, в наступающих сумерках, последние покупатели, проходящие мимо с рынка, позарятся на поделку? В конце концов, еще не так темно и уже не так жарко. Будь Датарта пообщительнее, могла бы напроситься с торговками, заглянуть в глаза, посмеяться над их шутками… скоротать еще одну ночь под крышей в какой-нибудь ночлежке. Но жалеть было поздно. Датарта ни разу не оказывалась без дома, но здравый смысл подсказывал: бродить по закоулкам без медяка в кармане опаснее, нежели оставаться здесь, под рыночной стеной. Вздохнув, она распрямила тонкие проволочки-жгутики, разложила на платке, который отряхнула от уличной пыли. — Вот мы снова остались одни… как тогда, помнишь? — украдкой прошептала погремушке. Тогда отец сказал, что уедет всего на пару дней, а пропал на неделю. Сидя наверху, подальше от вечного недовольства сослуживцев отца и их прислуги, можно было собирать модельки не из бумаги, как раньше, а из стекла. Нанизывать крупные бусины на проволочки, которые ей с улыбкой отдавал пожилой бородатый кузнец с дальней улицы, и она, спрятав их за пояс, бежала домой и убирала в тайник от тетки и ее докучливых горничных. Отец рассказывал, что, когда он вернулся, она спала там же, наверху, среди таинственно поблескивающих, вращающихся с каждым сквозняком безделушек. — Эй, к тебе обращаюсь! Не слышишь, что ли… — Датарта очнулась, когда кто-то схватил ее повыше локтя, вздергивая вверх. — Тебе говорю, тебе! — мужчина был высок, тощ и зол. Глаза его маслянисто поблескивали, обегая фигуру девушки. — Идем, — мужчина, не отпуская ее руки, пошел дальше, заставляя переступить ногами с платка на камни мостовой. — Куда? — растерялась Датарта. Видимо, она все же задремала, потому что на улице стало темно. — А куда хочешь? — мужчина ухмыльнулся, и что-то в выражении его лица встревожило девушку. Он продолжал идти, не отпуская ее, так что приходилось семенить следом. — Простите, но я останусь здесь, — как могла твердо произнесла Датарта, тормозя пятками. Ее медленно охватывала паника. — Золотой. — Что золотой? Мужчина наконец остановился, глядя ей в глаза с легким недоумением. — Хорошо, — с насмешкой кивнул он, решив, что девка торгуется. — Золотой и ужин с меня. — Вы меня с кем-то спутали, — Датарта попыталась освободить руку, развернулась к своему месту. — Эй, осторожнее! Она хрупкая! Последнее она крикнула темной фигуре в капюшоне, остановившейся у платка и держащей в руках «погремушку». На ее возглас человек повернул голову, но и только. — Так ты клиента ждешь? — мужчина отпустил ее руку так резко, что Датарта качнулась. — Сказала бы сразу, — фыркнул и в пару шагов исчез из виду. Датарта почти бегом вернулась к своему месту, не замечая, как похолодало в воздухе с наступлением сумерек. Человек в плаще по-прежнему стоял у платка с товаром в руках. Было что-то серьезное в его позе и положении рук, будто он вовсе не детскую игрушку выбирал. — Они крутятся еще, — сказала Датарта, забрала поделку из чужих рук. Повертела шарики, перевернула проволочки, распутывая и приводя в движение одним касанием пальца. — Видите? Движение небесных тел с детства успокаивало, будто напоминание, что все земное — преходяще. — У вас остались еще такие… вещи? Путник наконец стянул с головы капюшон, и Датарта отвлеклась от своей поделки. Мужчина, молодой, невысокий, ростом с саму Датарту, темноволосый, со странным разрезом темных глаз. Он был чисто выбрит и непривычно пострижен, кожа чистая и едва не светящаяся. Немного асимметричное скуластое лицо, лепка которого особенно выделялась в слабом свете ближайших домов и луны. Что-то очень серьезное, важное для него было в заданном вопросе. — Юпитера со спутниками точно не осталось, несколько моделей солнечных систем продала сегодня, — Датарта против воли вздохнула. Тогда, продавая «погремушки» детям, она не думала о них как о дорогих и памятных вещах и радовалась каждому медяку. А сейчас, оставшись без денег и без вещей, одна в целом мире, не могла выпустить последнюю из них из рук. — Кто мастер? — незнакомец тоже не отводил взгляда от поделки. — Я, — призналась Датарта. — Точнее, некоторые делала не я одна, но их уже продала, а вот эту — я. И не только эту. Я привезла с собой из Сапиийского Храма Небес, правда, теперь он уже не будет так называться… Никогда не отличавшаяся разговорчивостью, сейчас она силилась замолчать и не могла. Кажется, что-то в ней за этот день все же сломалось, а странный покупатель с серьезными глазами и ненужными вопросами пришел слишком поздно, чтобы она оставалась невозмутимой. — Я не отдам ее меньше, чем за пять золотых, — решилась девушка, начиная торг. Где-то в горле сжался комок, и говорить было сложно. Показалось, что незнакомец хмыкнул, хотя что в ее словах было смешного, неизвестно. В его руках появился странный продолговатый предмет, обладавший матовостью пластика, но Датарта знала, как выглядит пластик, оставшийся после Катастрофы. Он тусклый, хрупкий, будто оплывший, запредельно дорогой и точно не мог сохраниться в таком хорошем состоянии, чтобы гибко гнуться. Но когда незнакомец достал деньги, мысли о пластике вылетели из головы. Он протянул Датарте все двадцать золотых вместо пяти. Девушка отдала пятнадцать обратно. — Я просила пять. И кроме этой вещи я больше ничего вам не отдам. Она надеялась, что ее не выдал голодный блеск глаз. На двадцать золотых она могла бы жить и питаться месяца три. «И что же он с тебя такого потребует за оставшиеся пятнадцать золотых?» — она задала себе закономерный вопрос. — «Если за одну ночь тебе предлагали всего золотой». — Почему? — голос незнакомца оставался спокойным. И немного любопытным. Отданные золотые он продолжал держать на раскрытой ладони. — Считайте это авансом за будущие вещи. Слово вещи он странно выделял интонацией. — Где вы живете? Как мне вас найти? — мягко спросил он, глядя в глаза. У Датарты тоже была такая привычка, и отец всегда выговаривал за нее, говоря, что это неприлично. Но сейчас она не могла оторвать взгляда. Что он задумал? Зачем ему столько «погремушек»? И есть ли смысл узнавать, если он платит за них щедро и не просит большего? «Пока не просит. Спроси, как его найти, и скажи, что придешь, когда появится новая партия. Закупишь бусин и проволоки и сделаешь сколько закажет». — К сожалению, недавно я осталась без дома, — наверно, он ее все же загипнотизировал, если она сказала правду, глядя ему в глаза. — И еще не сняла новый. Тихо, почти неслышно. И сразу отвернулась. Было отчего-то стыдно перед богатым господином, молодым вежливым мужчиной за то, что она… Что? Предстала перед ним нищенкой, а не Жрицей Храма Небес? Что они могли бы встретиться в другой обстановке? И что с того? Она не интересовала мужчин раньше и сейчас… сейчас он смотрит на ее детище и думает, что это погремушка. Против воли губы Датарты презрительно изогнулись. — Что еще вы делаете? — негромко спросил мужчина. — Карты? Макеты? Наблюдения за небом? Вопрос настолько поразил Датарту, что несколько секунд она безмолвно таращилась на своего странного покупателя. — Это не вполне макет, — наконец отмерла она, протягивая купленную вещь. — Это скорее игрушка, ну или школьная модель. Ни масштаба, ни реальных форм орбит… Видите, — она коснулась пальцем крайней проволочки, — здесь угол обращения Ганимеда несколько искажен, а здесь орбиты Ио и Европы чуть не соприкасаются, тогда как на самом деле… Она замолкла, опустив руки вдоль тела. Неловко пожала плечами и зачем-то принялась объяснять, будто кого-то могла заинтересовать ее скучная история. — Я много лет наблюдаю за небом. Как мой отец до того. Мы состояли при Храме Небес. Это то, что раньше, до Катастрофы, называли обсерваторией. Вам это неинтересно, просто… сейчас больше не осталось обсерватории, да и… — Пойдемте со мной. — Простите, но я… — Возьмите и идемте со мной, — мужчина внезапно вручил ей обратно и поделку, и деньги, и даже развернулся в сторону центра, намереваясь уходить. Датарта огляделась в почти наступившей темноте. На крыльце желтого дома показались девушки, издалека они казались вполне благопристойными. В отличие от нее, которая стоит одна на пустынной улице и за последние полчаса получает второе сомнительное предложение. Зато теперь в ее руке целых двадцать золотых, и мужчина не выглядит как кто-то, кто погонится за ней, если она развернется и сбежит. — Вы не понимаете, я не стану вам оказывать… — она нахмурилась, не двигаясь с места. — Возможно, вам нужно наведаться туда, — и она указала пальцем на девиц. Мужчина улыбнулся. — Это вы не понимаете. Мне не нужно ночное приключение. Я думаю, что вам положена компенсация за то, что вы потеряли. И что ваше место точно не здесь. Раз вы дошли от Сапии до Эзанимы, вы точно имеете право знать, почему случилось так, что вы потеряли дом. Датарта никогда не умела читать людей, а с мужчинами и вовсе раньше редко общалась. Во времена ее отца в Храме Неба было много жрецов, но к тому времени, как Датарта подросла, храм обеднел, а в служительницах остались почти одни женщины. Она молча свернула платок, завязала его на пояс и пошла следом за мужчиной. — Как вас зовут? — он снова нацепил капюшон, и голос казался глухим и старым. — Датарта. А вас? — Финн Сайфер. Идемте, я как раз шел к Каю, разместим вас на базе. Датарта кивнула. Ей показалось, что она уже слышала имя мужчины, но, вот беда, она никогда не интересовалась сплетнями. В этой части Эзанимы она никогда не была. Поздний вечер вряд ли был хорошим временем, чтобы разглядеть центр города как следует, но здесь было достаточно фонарей, на улицах еще было оживленно, чисто и как-то непривычно нарядно. Эти улицы напоминали Сапию времен детства Датарты, еще богатую и благополучную, когда отец водил ее гулять на городские праздники. Как в детстве, девушка не могла удержаться от того, чтобы оглядываться по сторонам, разглядывая дома и людей. Люди вскоре оказались самыми обычными, разве что одетыми богаче, а вот дома… Многие из них остались от старого города и были бережно отремонтированы, а те, что построили позже, явно стремились походить на своих соседей. В подражание старым домам их строили высокими, не меньше пяти этажей, гладко облицованными камнем, с широкими окнами и воздушными балконами, а расставляли так широко, что на дорогах могли свободно разминуться три повозки. Датарта едва не врезалась в Финна Сайфера, не заметив, что тот остановился возле калитки перед одним из домов, не самым высоким, но определенно из числа старых, будто вылепленных из темно-серого камня. Большинство окон дома светились, внутри, должно быть, шел праздник, на который не пожалели свечей. Дом окружал кованый забор, а узкий палисадник разросся так пышно и зелено, что мог заменить полноценный сад. Датарта плохо разбиралась в растениях, но многие из росших здесь деревьев и оплетающих их на разной высоте лиан она точно не видела никогда. Она шла по дорожке, вежливо отодвигая разросшиеся ветки, и с удивлением наблюдала раздражение, появившееся на лице спутника. Отчего-то Датарта ожидала, что он принадлежит к числу таких же спокойных рациональных людей, как она. В конце дорожки мужчина развернулся к ней, все еще хмурясь. За его спиной в доме слышались веселые возгласы и какое-то оживление, что еще раз подтвердило мысль Датарты о празднике. — Давайте, я отнесу внутрь, — он протянул ей руку, и Датарта отдала то, с чем готова была расстаться — модель. — Подождите здесь, я пришлю кого-нибудь за вами, — сказал он ей и вошел в массивные стальные двери. Датарте ничего не осталось, кроме как ждать его снаружи. За ее спиной осталась незапертая калитка, и на секунду мысль о побеге показалась очень заманчивой. Сделку она выполнила, деньги — пусть и больше, чем просила — получила, а в центре города ей не угрожали опасности, стражники здесь были на каждом шагу. За спиной послышались шаги, кто-то с трудом открывал дверь, и Датарта не задумываясь сошла с дорожки, к своей радости обнаружив под деревом лавочку. Она же не обязана дожидаться Финна, стоя прямо под дверью, как привратница. Из дома вышли две девушки, одна болезненно растирала запястье, вторая поспешно наматывала на голову какой-то платок, по виду отобранный у последнего нищего в городе. Нищими девушки не выглядели. Датарта видела за два дня много людей и привыкла к мысли, что Эзанима несравнимо богаче Сапии, а ее жители одеваются порой весьма экстравагантно, но эти девушки смогли ее удивить. Обе были красивы, насколько может быть красив человек, со светящейся кожей, большими глазами, нежно опушенными длинными ресницами, и их красота была ухоженной, не знавшей ни труда, ни волнений. Оставалось загадкой, для чего эту красоту нужно было прятать в невообразимых цветов и форм вещи. По ним двум были распределены в неожиданных сочетаниях пять юбок, от простых полотняных, как носят крестьянки, до кружевных, одни штаны, слишком длинные и подметающие дорожку, бессчетные кофты разной длины и формы, грязный платок, шаль, кружевная косынка, красные бусы и один оберег с глазом Неба. На запястьях у обеих зато было по тонкому пластиковому ремешку голубоватого цвета, выглядевшему дороже всего, что на них надето. Девушка, замотавшая голову платком, невзирая на жару, сделала пару шагов по дорожке вслед за подругой и остановилась. Только сейчас Датарта разглядела, что обута она была в дорогие кожаные туфельки, зачем-то исцарапанные так, будто в них гуляли в шиповнике. — Пожалуйста, не беги! — взмолилась она подруге, медленно шедшей впереди. Голос ее дрожал, губы дергались, она непрестанно поправляла что-то в одежде, как актер, которому в последний момент перед выходом на сцену дали чужой костюм. Язык, на котором она говорила, Датарта учила давно, в детстве, по настоянию отца, но думала, что он остался только в книгах. — Я не могу здесь больше, не могу! — в голосе ее прорезались истерические нотки, и подруга тихо ответила: — Успокойся, это последний день. Мы быстро найдем ее. Ужин еще перетерпи, и все. Завтра мы будем дома. Подруга тоже не выглядела уверенной, но, возможно, Датарте так казалось из-за нелепых бус и штанов, выглядывающих из-под юбок. Зачем вообще было надевать юбки, если в Эзаниме спокойно смотрели на женщин в штанах? Датарта и сама надела их в дорогу, потому что так можно было в карманах хранить больше вещей. — Я не доживу. Сейчас в ближайшем переулке эти дикари изнасилуют меня толпой и убьют. Датарта прислушалась к мирному течению жизни одной из самых безопасных улиц города. Если до этого она собиралась выйти к девушкам, то сейчас решила повременить. — Ну не придумывай… Ты же специально заключала контракт на пять лет, одна бесплатная репликация у тебя есть. — Да, только я собиралась потратить его, когда это тело состарится, а не убить пять лет жизни, чтобы исправлять их последствия платой за них же! Какой тогда был смысл? — Ничего не случится, один день всего остался. И Елена ведь не боится их. Сколько лет уже живет тут, и все в порядке. — Да потому что она ненормальная, как и все старшие! — девушка в платке говорила так тихо, что ее могла услышать только подруга. И Датарта, конечно. — Сюсюкают с этими, притворяются, что они такие же, как мы. — А ты забыла, что нам говорили? — подруге явно не нравился разговор, она встревоженно оглядывалась на дом. — За пять лет обучение забылось? — Они не рассказывали нам… — Рассказывали о многом. Предупреждали. И ты согласилась, как и я. Тебе ведь тогда казалось, что ты совершаешь благородный поступок. — Об этом не предупреждали! «Вы будете для них ангелами», — пискляво передразнила она, — «Мы все друг другу родственники», скидка на репликацию, познакомитесь с самим Сайфером, войдете в резервы Сигмы… Но не говорили, что пять лет я провожусь в грязи и говне, не говорили, что они другие. Я не могу представить, что мы жили когда-то вместе. Да я даже завидую Софии с ее страховым случаем! — Ее забрали на репликацию без ноги и четырех пальцев, — напомнила подруга. — Думаешь, я не помню? — всхлипнула девушка. — Я ее тогда принимала. Я, понимаешь? Только я и психологи программы знают, что с ней сделали! — Ну и что ты предлагаешь? Иди выпей успокоительное, скоро прощальный ужин, а ты в слезах. Ну хочешь, я одна схожу? У меня парализатор есть. Над головой Датарты на дерево опустилась какая-то птица, достаточно крупная, чтобы закачались ветки, приоткрывая девушку. Белая клякса упала на плечо девушки и медленно потекла вниз. Сорвав несколько листочков, Датарта вскочила и принялась оттирать одежду. К ее удивлению, девушки вовсе не расстроились, обнаружив ее. — Ох, смотри, Фархат, оказывается, уже отправил кого-то! Ты за Еленой? Позвать ее на ужин? Отбросив измочаленные листочки, Датарта вышла на дорожку. Не зная, что еще говорить, поздоровалась. Как знать, может, Финн Сайфер про них говорил, когда собирался кого-то послать за ней? В конце концов, они явно его знают. — Как хорошо, — неожиданно восхитились девушки. — И собралась ты лучше нас… грим отличный! — Костюм как у местных! — присоединилась вторая. — И это ммм... бело-зеленое пятно очень освежает! Датарта сочла за лучшее промолчать. — А ужин… ничего особенного, — щебетала девушка, срывая с головы платок и подталкивая Датарту в сторону улицы. Датарта уже поняла, что вряд ли они должны проводить ее в дом, раз так настойчиво выпихивают в противоположную сторону. — Но лучше успей вернуться к приезду Сайфера, ты ведь тоже ждала встречи с ним, — рассудительно добавила вторая девушка. — Вы про Финна Сайфера? — осторожно уточнила Датарта у калитки. Обе так благоговейно распахнули глаза, что ответ и не понадобился. — Ты его знаешь? — Он недавно в дом зашел… — пробормотала Датарта, подозревая, что Финн Сайфер мог нарочно прийти инкогнито, и она только что раскрыла его тайну. Обе девушки резко развернулись, намереваясь бежать за ним. Та, что в бусах, напоследок раскрыла сумку и достала оттуда замотанный ниткой пакет: — Я, когда собиралась за Еленой идти, бутерброды сделала. Держи! Только из синтезатора. Ты тоже наверняка устала от местной грязи. По лицу Датарты, которая давно не ела, чтобы накопить на жилье, пробежала голодная тень. Девушки умчались в дом, едва не на ходу снимая с себя странную одежду, а она медленно вышла на улицу и остановилась у калитки со свертком в руках. Она не знала, кто такая Елена, где ее искать и может ли она вернуться в странный старый дом без нее. Но до этого у нее было двадцать золотых, теперь — двадцать золотых и еда, а еще не осталось никакого желания идти в дом, где живут настолько странные люди. В задумчивости решая, куда пойти, Датарта развязала на пакете нитки и с удивлением обнаружила, что пакет не из бумаги, а из какого-то неизвестного ей материала, тонкого и крепкого, не пропускающего запах. Вытащенные бутерброды тоже оказались странными, слишком ровными, будто их измеряли линейкой. Если бы Датарту попросили нарисовать образцовый бутерброд, он выглядел бы так. Идеально квадратный ломтик хлеба совпадал с идеально квадратным ломтиком сыра, а посыпано все было какими-то мелкими семечками с пряным резким ароматом. Датарта с сомнением уставилась на бутерброд, не уверенная, что он съедобен. — Говорил же, не надо меня встречать! Я не заблужусь, — раздался рядом тонкий голос. Перед Датартой стоял худенький невысокий мальчик лет четырнадцати с коротко остриженными русыми волосами и ангельскими, неземной красоты глазами, весело смеющимися с узкого личика. В руке ребенок держал шашлычок на деревянной шпажке, очевидно купленный где-то на улице и одуряюще пахнувший жареным мясом. — А костюм классный, только с платком перестаралась, не нужно было его так пачкать, — продолжал мальчик. — Я тебя едва узнал, принял за местную, только пакет с едой выдал. Мальчик рассмеялся, и до Датарты наконец дошло. Должно быть, это исходящее ароматами мясо лишило ее способности рассуждать. — Ты Елена? — осторожно спросила она. — Можно и так, но здесь я привыкла к Элмору. Давно не видел, чтобы кто-то с базы так идеально одевался на выход. Надеюсь, ты продлеваешь контракт? Датарта смутно вспомнила, что девушки тоже что-то говорили про контракты. — Нет, — ответила она. Ведь она и правда не продлевает его, раз не заключала. Улыбка Элмора немного погасла, Датарте показалось, что она резко утратила к ней интерес. — Пойдем, что ли, в дом тогда, — Елена первая открыла калитку. — С чем это у тебя бутерброды? Укропом пахнут… Сто лет укроп не ела. — Хочешь? — Датарта обрадовалась, что может их кому-то отдать. — А давай. Держи шашлык. А то скоро слюной захлебнешься, — хихикнула она. — Эх вы, сидите в штабе, а тут в ста метрах от вас такой шашлык делают. Датарта не вслушивалась в ворчание девочки, схватив протянутую шпажку, она вгрызлась в мясо, не обращая внимания на брызнувший на одежду сок. Половина шашлыка была съедена, когда Датарта заметила, что Елена остановилась и внимательно смотрит на нее. Сейчас ее уже невозможно было спутать с ребенком. Сковырнув с бутербродов семена, она протянула оставшийся хлеб и сыр Датарте и терпеливо ждала, когда девушка наестся. — Откуда ты приехала? — мягко спросила Елена, по одному кладя семена в рот и тщательно разжевывая их, жмурясь от удовольствия. Датарте было стыдно за свою жадность, но оторваться от еды она не могла. Хлеб был свежайшим, сыр — настоящим, выдержанным, и единственное, на что хватало ее выдержки, это откусывать кусочки поменьше и не глотать их целиком. — Из Сапии. Храм Небес. — Повезло же. Я тоже оттуда только что. Не самая успешная поездка, я там была уже не нужна. Всех жриц вырезали, а Храм подожгли. Внутри колыхнулась только что съеденная еда, в горле загорчило. Датарта смотрела, как входит в дверь Елена, ссутулившись и комкая в кулачке семена, и понимала, что ей не солгали: жриц Небес больше нет, все они, с кем она жила всю свою жизнь, когда мирно, когда с ненавистью, сдались на милость победителя и оттого погибли. Она могла быть сейчас одной из них. — Заходи, заходи, — поторопила ее Элмор, придерживая дверь, и потянула ее за предплечье. Датарта чувствовала себя оглушенной: несмотря на свет, шум, радостные голоса внутри дома она продолжала видеть давно облезлые обои с нарисованными звездочками в своей комнате. Покидая дом, она не думала, что надеется вернуться туда. А когда дома не стало, оказалось, что все же надеялась. Датарта качнулась и немедленно придержалась за стену, странно гладкую, будто тоже обшитую каким-то пластиком. Не было свечей, мягкий свет излучал сам потолок. Вкусно пахло незнакомой едой, какими-то духами, не то цветами, не то специями. Вокруг сновали люди: красивые, веселые, чистые, ненастоящие. Впереди был зал, над аркой входа в который змеилась надпись «Piagha per allentar d’arco non sana». До зала они не дошли. Стена была плохой опорой, и Датарта опустилась на пол, тоже гладкий, теплый и чистый, слишком светлый. Если закрыть глаза, можно представить, что таким же теплым был когда-то пол на наблюдательной площадке. Раскаляясь за день, ночью он медленно отдавал тепло им, столпившимся возле старого телескопа. — Ну все, все, девочка. Теплые руки крепко обняли Датарту, погладили по голове. От Элмор пахло привычно: дорогой, пылью, уличной едой, немного потом и чем-то еще очень родным и привычным, отгоняющим неместную жуть слишком ярких коридоров странного дома. Датарта последний раз уткнулась лбом в тощее плечико Елены и отстранилась, поднялась. Теперь она могла различить звуки вокруг. Судя по голосам, недалеко назревал скандал. — Я понимаю, что вы возвращаетесь домой, но разве это повод разрушать результаты чужого труда? — нудно и монотонно выговаривал какой-то мужчина на старом языке. — Привитую ветку яблони образца 143 срезали, пробы плесени, выращенные для Елены Моры — утилизировали, розарий… Даже говорить не хочу, что вы с ним сотворили. И теперь фенхель! Я вез образцы для отбора с трех мест — и где они? Вы уверены, что все они безопасны? Ему что-то отвечали плаксивым голосом про то, что не знали, не ели, не брали, не резали и вообще собирали весь день вещи. — Валь, успокойся, я сам готов съездить в те места, где ты его собирал, и привезти новые образцы, — уговаривал какой-то мужчина голосом до того убедительным, что Датарта готова была ему поверить. — Это всего лишь фенхель, — пробасил кто-то, и неизвестный Валь снова взорвался. — Для вас это шутки?! — О нет, твоя увлеченность укропом меня очень… воодушевляет. Значит, проблемы с пшеницей там, рожью всякой, коноплей и прочими ценными культурами полностью решены, — насмешливо ответил новый незнакомый голос. — Это что, местный алкоголь?! Андрей, тебе уже говорили, он запрещен на базе! — Мне казалось, я давно благополучно достиг возраста, когда можно пить. — Но ты на базе, а здесь свои правила, — мягко возразил мужчина с убедительным голосом. Светлые, в золото волосы спадали по обе стороны мягких очертаний лица, благородного настолько, что с него можно было писать принцев. — Напомни, Кай, кто их придумал? Елена рядом вздохнула, и Датарте показалось, что такие споры здесь возникают не в первый раз и порядком ей надоели. Она наконец разглядела Валя в широкой комнате, куда они направлялись. Округлый пухленький мужчина в очках держал в руке пустую склянку и сердито выговаривал собравшимся вокруг людям. Где-то в их числе были и девушки, уже встреченные Датартой у дверей. Они жались к стене и старались не попадаться на глаза разгневанному мужчине. Андрей, подначивавший владельца фенхеля, действительно держал ополовиненную бутылку в крупных ручищах и цинично усмехался на суету вокруг. Елена неожиданно обхватила свободной рукой запястье Датарты, затем цепко ощупала ее горло, под ушами, под подбородком, оттянула нижние веки и затем негромко сказала: — Тебе налево по коридору, четвертая дверь. Там медотсек, пусть тебя прогонят через диагност. Потом тебе подберут комнату, поешь и ложись спать. Сегодня все заняты перед отъездом, завтра я смогу тобой заняться. И, словно мигом забыла о ней, Елена шагнула в расступившуюся перед ней толпу к Валю, напоказ кладя на язык очередную семечку фенхеля. — Это вкуснейший фенхель, что я ела до и после Катастрофы, ум отъешь! Я бы назвала его «постапокалиптичный укроп», Валентин, — звонко провозгласила она, ссыпая оставшиеся семена в подставленную руку растерянного Валя. — Ты будешь новым Прометеем. Абсент замутить не хочешь, мм? Тот смотрел на нее несколько секунд совершенно ошарашенно. Затем аккуратно ссыпал семена в пробирку, поправил очки, не отводя взгляда от Елены, и порывисто обнял ее, едва не отрывая от земли. — Элмор! — только и выдохнул он, не спрашивая, где она взяла семена. — Ты вовремя, — к ней подошел успокаивавший Валя Кай. — Он тут готов был все разнести, включая оранжерею и лабораторию. — Или разреветься, что вероятнее, — добавил Андрей. — Пойдем, отнесем твою драгоценность в лабораторию, — рассмеялась Елена, беря Валя за руку и снова возвращаясь к образу ребенка. — А с тобой, Андрей, надо поговорить. Ты знаешь, что произошло в Сапии в твое отсутствие? Датарта смотрела, как они уходят, и чувствовала зависть к Елене. В отличие от нее, у этого странного не то ребенка, не то взрослого был дом, куда она могла вернуться. — Простите, это вы Датарта? — послышался позади спокойный голос. Датарта кивнула, глядя на девушку в светлой свободной тунике и широких штанах. — Мистер Сайфер просил проводить вас в медицинский блок и показать вашу комнату. Ее повели ровно той дорогой, которую объясняла ей Элмор. В этой девушке не было ничего от истеричных настроений встреченных Датартой до этого обитательниц дома. Спокойно и доброжелательно она объясняла гостье, что нужно лечь на несколько минут в белую длиной в человеческий рост трубу диагноста, потом — сдать кровь и слюну, принять душ, сменить одежду, а старую, увы, утилизируют. Нет, монеты тоже пройдут дезинфекцию, и только после этого можно их забрать. Да, можно провести дезинфекцию сейчас, забирайте. Уставшая и разморенная, Датарта уже шла, звеня монетами в кармане, в сопровождении в предложенную комнату, когда к ним подошел незнакомый молодой мужчина. Датарта отметила, что еще не видела ни одного человека в доме старше сорока лет. — Сьюзен, — обеспокоенно спросил он, — ты не видела старших? Элмор не заглядывала? Сайфер недоволен. — Что, опять не пришли на прощальный ужин? — спокойно спросила Сьюзен, открывая перед Датартой дверь светлой просторной комнаты. — Ты здесь уже тридцать лет, Фархат. Еще не привык?

***

Здание вокзала не дождалось их в этот раз: крыша обвалилась, и теперь им остался полузасыпанный перрон, натертые песком до блеска рельсы, акации, карагачи и всякая полупустынная дрянь, способная выносить жар и сухость дышащей на окраины Эзанимы пустыни. Но они вчетвером все равно упрямо пошли в здание. — Я думал, он проживет дольше, — пробурчал Андрей, делая очередную зарубку на стене вокзала, растерянно провел по лысой голове рукой. Скип заинтересованно обнюхал пробивающиеся из-под стены жесткие кусты и вернулся к хозяину, виляя обрубком хвоста. Эту рыжую дворнягу Андрей подобрал с полгода назад в своем путешествии по тому, что называлось когда-то Русской равниной. На Земле многие новички пользовались привилегией заведения питомцев, пока не понимали скоротечность их жизней. Из старших только Андрей упорно находил спутников, и череда их имен была немногим короче последовательности зарубок на стене старого вокзала. — Хватит с него уже. Напоминаю всем собравшимся: прошло семьдесят три года с Разделения, сто двадцать пять лет с начала пандемии и… — Кай осекся. Скип затрусил к Елене, украдкой достающей из пакета Валя вяленое мясо: полоску для себя и полоску для пса, благодарно облизавшего пальцы. Она не ела с Сапии, торопясь к приезду аудитора, и только вздыхала на ворчание Валя «Надо было остаться на прощальном вечере и нормально поесть». — Ну-ну, что, сбился со счета, сколько лет шла война? — хмыкнул Андрей. — Да не напрягайся. Даже я до сих пор не могу подсчитать. Кай бегло улыбнулся, рассеянно обводя взглядом руины вокзала. Число палочек, нарисованных Андреем на стене, уже перевалило за столько десятков, что первый ряд стерся. От надписи, оставленной рядом, тоже остался один хвостик «... non sana». — Я предупреждал тебя, это не самая приятная тема. Помнишь, когда ты попросил взять тебя с собой вниз, чтобы найти причину Последней войны? — Я не жалею до сих пор, — Андрей отхлебнул из прихваченной с собой бутылки и передал ее Каю, но тот протянул руку дальше — к Елене. Мора шла по рельсам, расставив для равновесия в стороны тонкие руки. Пока она делала несколько глотков из бутылки, Валь поддержал ее, чтобы не упала. — Так лучше, чем делать вид, что войны не было, а если и была, ее виновники остались на Земле. — Не надо, Андрей, — попросила Элмор, спрыгивая с рельсов в песок и возвращая бутылку. — Дело даже не в секретности — это все игрушки Совета. Мы и вправду не хотим знать. — А еще признайся: я говорил тебе правду, — попросил Кай. — Времени у тебя на исследования будет немного. Они остановились перед стойкой, где когда-то располагались кассы. Вместо крыши теперь над головой раскинулись огромные звезды, и Валь протер очки от пыли, чтобы лучше рассмотреть их. А потом смахнул пыль со стойки и выложил принесенную еду: местные лепешки, сыр, мясо, вино и ничего из пищевого синтезатора. — Так, а где мой укроп? — сунула нос в пустой пакет Элмор. — Мне кажется, ты достаточно его сегодня съела, — добродушно проворчал Валентин. Андрей развалился на полу, распугав пару серых змеек, и прихватил сверху пару лепешек. — А хорошо у тебя с укропом сегодня вышло. Ах, мои яблоньки, ах, травинки! Что же делать, все потеряно… — Терял и большее, — отозвался Валь, специально для Елены доставая принесенные яблоки, а Андрею передавая оранжерейные огурцы. Кай посмотрел на Андрея, между бровей которого так и не разгладилась с приезда морщинка, и рассмеялся. Сам он запрыгнул на стойку и уселся неподалеку от еды. — А с твоей стороны это было чересчур… Притащил какую-то местную брагу. Какой век ты отыгрывал? Еще бы balalaika взял! Сайфер не дурак. Андрей задорно улыбнулся, подняв голову к небу в ржавых оборках оставшейся крыши: — Ты его переоцениваешь. Видел бы ты его лицо, когда я рассказывал ему, как обустроил мою общину. Мора, присутствовавшая при том разговоре, прыснула. Кай не удержался и коснулся коротко стриженой макушки. Она была с ним на этом вокзале еще до первых зарубок на стене, до присоединения Валя и Андрея, когда можно было мечтать, что однажды вокзал вернется к жизни. Все человечество вернется. Елена с готовностью повернула к нему голову и подмигнула. Над губами остались винные усы, на плечах — хлебные крошки. Валь долго смотрел на Андрея и наконец спросил: — Что тебе сказали друзья в Совете? Андрей посмотрел сначала на Кая. Не потому, что была какая-то тайна, просто Кай с Еленой знали: если не говорит ничего, значит, ответ плохой. Валь пришел к ним позже всех, каких-то сорок шесть лет назад, и ему еще нужны были слова. — Что не пойдут против Сайфера. Слова упали так тяжело, что от них, как от молота, могли бы зазвенеть железнодорожные пути, не будь они так стары. Люди, к сожалению, все еще могли. — Значит, они знают, что он делает? — тихо и зло спросила Мора. Вот что удивляло Кая в ней больше всего: она все еще могла испытывать сильные эмоции. Радость, гнев, страх, боль. А он больше стал изображать чувства, не пропуская их через себя. Не здесь, конечно, не перед ними тремя. Андрей долго молчал. — Что-то зреет. Мне сказали, что последний раз дают оружие. Там, наверху, устали и разочаровались, ресурсы на исходе, нет никакого развития. Продолжения тоже нет. Зато впервые со мной завербовались целых пятеро человек и сказали, что на подходе в эту смену двадцать. Кай молчал, заливая готовые сорваться слова обратно в себя вином. — Это хорошо, что завербовал. На продление контракта остаются единицы, как всегда. — Зато вся пересменка наша, — попыталась вывести беседу в спокойное русло Елена. — И среди этих единиц на базе все готовы сделать для Сайфера и его Сигмы что угодно ради лишней репликации, — мрачно продолжил Валь. — Иногда мне кажется, что они все это проделывают прямо у нас под носом, на базе, а когда мы возвращаемся — прячут. Кай молчал, перекатывая в пальцах найденный камушек. — Нет, не на базе, у нас там достаточно своих людей. Но рядом. Отказали нам в оружии… — задумчиво повторил он. — Понимаете, что это значит? Сначала мы находили выпотрошенные тела, потом стали пропадать люди. Андрей дернул уголком рта, поднимаясь на ноги. — Он боится нас. Стал оставлять меньше следов. — Опасается, так точно, — подтвердил Кай. — Или просто у него поменялись планы. У него точно где-то оборудована лаборатория, — тихо сказала Элмор. — Тела, которые попали к нам, он вскрывал не в мясницкой. Вот когда Кай понял, что чувства начали подводить его. Когда ему показали тела детей с извлеченными органами, а он только устало подумал: «Теперь еще и это». Елена рядом полыхала яростью, ненавистью, жалостью — а он только и хотел, что найти его. Того, кого в народе прозвали «черным жрецом», от кого прятались вечерами с улиц и закрывали двери и окна. — Это еще один его проект, — повторил Кай то, что понял не так давно. — Сайфер взял на себя роль спонсора и аудитора нашей программы, для чего является сюда каждую пересменку. Перемещаться между Землей и колонией можно, лишь получив санкцию Совета. — И финансирование Сигмы, — продолжил мысль Андрей. — Вы не думали, что все это для… Мора развернулась к нему, и Кай едва не улыбнулся, наблюдая, как Андрей вздрогнул. Это было забавно, то, как они забывали, что Елена — не ребенок, не маленькая смешливая девочка. Она одна из первых надела синий костюм в эпидемию и до сих пор не сняла. Всего лишь превратила в рясу. — Для оживления оцифровок, ты про это, Андрей? — тихо и холодно спросила она. — Продолжай. Скажешь, что жертвы обоснованы? Что мы в ответе за них? Что тебя корежит от того, что местные теперь зовут Сигма-хранилища моровниками? — Я не то… — беспомощно пробормотал Андрей. Валь схватил ее за руку, и Элмор тут же стряхнула его ладонь. Слишком много эмоций для одного вечера, они, как песок, забивались в рот, уши, глаза, и, как песок — стоит накалить, спекались в равнодушное прозрачное стекло, по которому он стремительно соскальзывал в пустоту. Кай спрыгнул со стойки и побрел к перрону по горячему песку. — Ничего не скажешь? — вслед ему крикнула Елена. Кай сказал то, что давно не давало ему покоя. Не надо было пить вино, оно в Эзаниме на редкость крепкое. — Мне иногда кажется, что мы все во сне вместе с ними. Во сне пацифиста. Он мог не оборачиваться, чтобы знать, что трое за его спиной переглянулись. — Пацифиста-католика? — хмыкнул Андрей, порядком уставший от звания «святого» Второй Милости. — Из числа экологов скорее. Такой экологический кошмар, — потер лоб Валь, подходя. — Ладно только людей бы зацепило с этим беспамятством, но природа в чем виновата? Разве она не должна была защититься? Мы ведь сами вызвали тектонические сдвиги и сами вмешались в эволюцию. — В этом есть ирония, — сухо сказала Елена, подходя и прислоняясь к Валю, чтобы вытряхнуть песок из сандалии. — Сотни лет люди думали, что уничтожат друг друга в войне сами или их изобретения, а тут оказалось, что у природы есть оружие пострашнее. — Нечеловеческий фактор, — закончил за нее Кай, усаживаясь на край платформы и свешивая ноги вниз, к колючкам, выросшим вдоль рельсов. Звезды на небе мигали, не то от выпитого, не то сами по себе. Сухой горячий воздух из пустыни, какую-то сотню лет назад не бывшую пустыней, обветривал губы. Волосы снова в песке, выгоревшие, выцветшие на солнце, как тени прошлых себя. Валь неуверенно проговорил: — Ну, я пойду соберу мусор, пора возвращаться на базу. Прощальный ужин наверняка окончен. Андрей пошел за ним, оглядываясь временами на фигуры сидящего на перроне Кая и Элмора рядом. Елена смотрела, как у горизонта, прямо над ушедшими вдаль путями, горят две звезды, как огни приближающегося поезда. Откашлявшись, она приложила рупором ладони ко рту и неразборчиво прогудела: — Молодой человек, отойдите от края платформы! Кай вздрогнул, поднимая на нее глаза, и Элмор с удовлетворением отметила в них то, что давно не загоралось — тот огонь, что когда-то вдохновил ее остаться на Земле, когда все человечество в здравом уме и твердой памяти снялось с нее. Их память оказалась слишком тяжелой, чтобы так просто оставить ее здесь. — Здесь больше не ходят поезда, — улыбка тоже стала иная, без той принужденности, которая всякий раз вынимала из нее сердце. — Пока не ходят, — согласилась Елена, подавая руку. — Разве не в этом смысл предупреждения? Отойдите за линию, ведь однажды прямо перед вами пройдет поезд. Они пойдут, Кай. Не будет больше пустых поездов и заброшенных вокзалов, все вернется в цивилизацию. Все вернется. — Когда? — беспомощно спросил он, будто она и впрямь могла ответить. Люди, которые называли Элмор святой, знали явно больше него. — Когда ты наконец отдохнешь и выспишься, — рассмеялась она. — Не желаешь приступить? Кай ухватился за предложенную руку, но вставать не спешил. — Я желаю поймать черного жреца. И чтобы ты держалась от этого подальше. Элмор не ответила, только с силой потянула его, поднимая на ноги.