Глава 7. Идеальный плен

Ничто так не выдает характер человека, как возраст, печатающий на лице все привычные эмоции. Мужчина, вбежавший в часовню, явно был не склонен к улыбкам, зато гнев завладел глубокими морщинами на лице старика так же легко, как располагалась в его руке кружка чего-то крепкого по вечерам. Промокшая темно-зеленая ряса казалась черной, пока он не приблизился к канделябру, и пламя свечей тут же выдало принадлежность незнакомца к Третьей Милости, ведавшей в числе прочего и заботой о собственности Храма. Служитель какое-то время от возмущения не мог выговорить ни слова, но Тин уже понял по его лицу, что с большей радостью он бы обнаружил часовню пустой. — Вы что здесь делаете?! — Мы всего лишь одинокие заблудшие путники, смиренно испрашивающие дозволения переждать ненастье в этой часовне, к которой нас вывел сам Господь, — на одном дыхании пропел Ульн, каким-то образом оказываясь рядом с гостем. — Умоляем о приюте и… — Свечи! Свечей сколько пожгли!!! — не дослушав, взвыл служитель, с силой вцепляясь себе в волосы, но тут же отпустил их и кинулся тушить огни один за другим. — Эм, да, — растерянно пробормотал Ульн, не понимая, о чем причитает гость, — зажгли несколько свечей для тепла и молитвы… Говорить, что взяли свечи тут же, в часовне, он благоразумно не стал, но мужчина и сам скоро догадается. Кора еле успела отпрыгнуть от увитой цветами статуи святой Азалии, мигом окутавшейся дымом от потушенных свечей. Служка, спотыкаясь, наступая на цветы, побежал дальше, к статуе святого Валя, гася свечи едва ли не пальцами, обжигаясь горячим воском и восклицая: — Свечи! Восковые! Вы видите, лето дождливое какое, они в цене еще взлетят! Это ж как деньги жечь! Как вы их только достали! А если бы я не приехал проверить, не протекла ли крыша, вы бы ничего не оставили! Лиор отшагнула от ослепленного жадностью служки, забрав с собой зажженную свечу, и спокойно пошла к потушенным свечам, зажигая их снова. Часовня, стремительно погружавшаяся в темноту, повторно озарилась мягким мерцанием. Служка, только что обнаруживший вскрытие двери во внутреннюю комнату, потерял дар речи и несколько мгновений молча открывал и закрывал рот. — Я вызываю Вторую Милость! Это кража у Храма! — голос его взлетел до визга. — Да постойте, какая кража? — успокаивающе заулыбался Ульн, снова приближаясь к монаху. — Мы не выносили свечи из часовни, все были расставлены здесь, пересчитайте, если хотите. Служка едва скользнул по нему взглядом, немедленно отмечая недешевую одежду, кинжал в ножнах, и мигом перенес свой гнев на того, кто был беззащитнее. — Вы хулиганка! Вас должны судить! Лиор даже не обернулась на крик, поглощенная тем, чтобы не дать сквозняку от незапертой двери потушить снова зажженные свечи перед святым Элмором. Кроткое личико святого улыбалось ей из сумрака. Ульн, едва внимание ушло от него и Тиналя, отошел в сторону, усмехаясь. — Вы совершенно правы! Вы даже не представляете, как мало в ней совести, — сочувственным тоном поддержал Альяро служку. — Безусловно, ее нужно судить, мы с другом с радостью передадим весточку в ближайший на пути храм Второй Милости. Видите ли, мы спешим и остаться здесь никак не можем… Кора тихо всхлипнула у стены, прошептала «Я так и знала, что нельзя было туда заходить». Почувствовав поддержку, служка еще сильнее расхрабрился. — Эй, девка! Не смей стоять спиной к Божьему служителю! Отойди от статуи! Признаешь кражу? И какому своему богомерзкому желанию ты столько свечей поставила? Лиор упорно не оборачивалась, теперь поправляя букет цветов перед статуей святой Азалии. — За упокой, — тихо и хрипло ответила она. — Не лги в Божьем доме! Одной свечи для того было бы достаточно. — А разве Храм запрещает зажигать свечи за наших мертвых? — спокойно спросила она. Служка чуть не задохнулся от возмущения. — И сколько же у вас мертвых? — глумливо спросил он. — Больше, чем достаточно. Мертвых всегда больше, чем достаточно, потому что их всегда больше, чем живых. Тин отвернулся от служки и менестреля, рассматривая зажженные свечи вокруг. В столице сегодня должны быть похороны Ристана, и, может быть, в замке уже объявлен траур. Сегодня-завтра с ним попрощаются навсегда. Впрочем, Лиор уже с ним простилась. Тиналь пристально посмотрел на Ульна, и тот, всегда чутко реагировавший на чужие взгляды, немедленно обернулся к нему. Злое веселье на смуглом лице медленно увядало под укором в глазах друга. А дальше произошло то, что всегда удивляло Тиналя в Ульне. Со скоростью, не позволявшей засечь промежуточные выражения, веселье на лице Ульна переплавилось в кроткое сочувствие, и даже походка стала другой. Нерешительным шагом он приблизился к служке и Лиор, мягко забрал у нее из рук свечу и сказал, глядя в глаза: — Когда ты зажжешь все свечи, что же останется тем, кто придет после тебя? И девушка удивленно замерла, а вместе с ней и служка, мгновением позже ощутивший у себя на локте цепкую хватку Ульна. — Вы ее простите, Бога ради! Несчастливая судьба: много утрат, мало обретений, сиротство — только в Боге она и надеется обрести покой. Из какого, вы говорите, Храма приехали? Вы были правы, в такой сильный дождь необходимо осмотреть крышу, здание очень старое, в каком году оно было построено? Путешествие наше не задалось с самого начала, неподалеку от вас разбойники напугали юную леди… Он махнул рукой в сторону Коры, на которую очень удобно было показывать как на жертву разбойников, потому что она всегда была напугана. Тиналь с детства удивлялся, как друг умеет лгать, так ловко мешая истину и ложь, искренность и лицедейство. Это он был сиротой, это его путешествие не задалось с начала, он обрел в столице так мало, что нескоро перекроет счет утрат, оттого его ложь без труда прорастает в сознании слушателя. Это было похоже на магию: Ульн говорил и говорил, а служка слушал, едва не открыв рот, и не обращал никакого внимания на внешность, мокрую одежду, вызелененные руки, перевязанное плечо. Тин проследил, чтобы Ульн увел служку во внутреннее помещение часовни, и слегка подтолкнул перепуганную, ничего не понимающую Кору к выходу. Лиор неохотно последовала за ней, шепнув Тиналю: «Спасибо». Тин ничего не ответил. Затушив все свечи, кроме одной, он бросил в чашу для пожертвований полновесный золотой и вышел под ослабевший дождь. Ульн присоединился к нему у привязи, буркнув «Идиотка», но не стал развивать мысль, что несколько удивило Тиналя. — Служка сказал, что здесь нет разбойников, — хмуро сказал Альяро, поднимаясь в седло. — Вероятнее всего, нет. Тебе стоит кое-что узнать.

***

Дождь лил сплошной стеной, но спутники упорно продолжали двигаться вперед, будто им совершенно не мешала заливавшаяся повсюду вода, а недавнее нападение было не опаснее подвернувшегося под копыта камня. Лиор спрятала свой инструмент под плащ, и теперь мрачным горбуном маячила впереди, не обращая внимания на буравящий спину взгляд Коры. Должно быть, воспоминания со временем улетают наверх, к облакам, раз дождь приносит их с собой обратно на землю, возвращает владельцам. А может, за его завесой кажется, что ты остался один, а воспоминания, даже самые недобрые, милосерднее людей, и спешат утешить: мы здесь, мы всегда с тобой, мы не оставим тебя. «Даже тем, кто в плену, лучше, чем тебе, они хоть знают, что такое свобода. А ты только маешься, но даже не знаешь, из-за чего, почему». О, Кора знает, из-за чего! Из-за того, что поехала с ними тремя, из-за детского желания пойти наперекор тете, из-за неспособности следовать своему пути. Она была и остается невестой принца, разве про такое можно было забывать? Она попыталась выпрямиться в седле и охнула от боли: бедра и спина не простили ей второй день дороги. Единственное, что радовало, это постепенно вымывающиеся из сожженной кожи лица жар и краснота. За спиной негромко переговаривались господа Ито и Альяро, и Кора немедленно пожалела, что рассказала свою тайну Паладину. Как оказалось, хранить ее от своего языкастого друга тот не счел нужным. — Невеста Ристана?! — фыркнул господин Альяро так громко, что обернулась Лиор. Кора вжала голову в плечи, спасаясь от пристальных взглядов и продравшего по спине озноба. Снова зачесались руки и ноги, и она еле сдерживалась от того, чтобы потянуться к ним. Лиор резко отвернулась, но Кору не покидало ощущение, что она продолжает прислушиваться. — Теперь мне понятно, почему он в монастырь ушел, — лающе рассмеялся Ульн. Обжигающая ненависть мигом согрела Кору, не знавшую до того, что она может испытывать настолько сильные чувства. Зашумело в висках, горло сжалось от обиды и гнева, даже Фиалка прибавила шаг, почти нагнав Огневушку. — Это шутка, не рыдай, — равнодушно уронила Лиор, будто Коре было мало унижений до этого. Не утешение, а просто очередная издевка. Огневушка хлестнула хвостом по морде подобравшуюся слишком близко Фиалку, но Коре казалось, что это ей дали пощечину. Теперь они все решили объединиться, чтобы унижать ее. — Где же тогда… — начала она дрожащим голосом. — Где же тогда проходит граница между шуткой и издевкой? — По твоему чувству юмора, — благодушно отозвался Ульн, приближаясь и внимательно вглядываясь в Кору. Той совершенно не понравилось это незнакомое, какое-то деловое внимание. — Итак, ты, племянница барона Кертского, Кора… — Мое имя — Коралина. Приходилось повышать голос, чтобы перекричать дождь, и вышло пискляво и глупо. По лицу Ульна скользнула издевательская усмешка, Лиор тоже фыркнула впереди. — Тебя не предупреждали не ходить за кирпичную стену? — непонятно спросила она. Фиалка поскользнулась в грязи, выправилась в последний момент, и Кору тряхнуло в седле так, что клацнули зубы. — А тебе не говорили, что нельзя красть? — и снова голос не обвинял, а будто удивлялся. — Я не крала, — равнодушно ответила Лиор и педантично добавила: — Сегодня. — Почему же ты не сказала то же самое служителю? Теперь Лиор обернулась, и ее строгое, бледное и спокойное лицо больно ранило Кору, со спины успевшей нафантазировать спутницу вымокшей, усталой и человечной. Было что-то ужасно несправедливое в том, что она, как и господа Ито и Альяро, сохраняла приличный — и привычный — вид в дороге, а Кора не могла, будто два дня вдали от тетушки и слуг соскоблили с нее аристократическую позолоту и оставили под собой что-то жалкое, вечно дрожащее и оступающееся. — Ты ошиблась, я не провожу отбор в судебные секретари для Второй Милости, Коралина. Можешь потренировать свою проповедь в другом месте. В лес там отойти подальше… Кора не выдержала прямого взгляда черных равнодушных глаз и потупилась, перебирая гриву Фиалки. Но неожиданно на помощь ей пришел господин Альяро, обратившись к музыкантке. — Хоть попыталась бы договориться со служкой, — с укором произнес он. — Ты думаешь, с любым можно договориться? — ему Лиор отвечала серьезно, без язвительности. — Да. А если ты не можешь — тебе не хватает мастерства. — Ты этим зарабатываешь на жизнь? Чтобы увидеть реакцию, Лиор даже откинула капюшон. Господин Альяро не ответил. Они переглянулись без единого слова, и музыкантка, прищурившись, продолжила: — Значит, можно договориться со всеми? — Да, — повторил Ульн просто. — А если человек глуп? — Тем более. Лиор склонила голову набок, обдумывая его слова. — Вот как? Сговорчивость — качество глупых? А как же «хороший» характер, «мягкий» характер? Ульн откинул волосы от лица, пересобирая их в мокрый тощий хвостик, и ответил не задумываясь: — Он продиктован либо глупостью, либо тщеславием, либо малодушием. Кора возмущенно вскинула голову, оглядывая их обоих. Что Лиор не чтит заветы Господа, она уже поняла, но господин Альяро впервые выказал такое же небрежение. — Не пыхти, — отрывисто приказала Лиор, и Кора не сразу поняла, что она обращается к ней. — В твоем случае — малодушие. — Спасибо, я помню, — прерывающимся от обиды голосом ответила Кора. — Ты уже говорила, что пленникам лучше, чем мне. И, забывшись, почесала плечо под намокшей тканью платья. Лиор окинула ее насмешливым взглядом и кивнула, будто подтверждала сказанное. — Идеальный плен, — сказал господин Альяро так близко, что Кора вздрогнула. Она не заметила, как он подъехал к ней. — Что? — прошептала она. — Твой жених когда-то сказал: «Идеальный плен — тот, о котором ты не знаешь». До сих пор молчавший Паладин внезапно добавил: — Он говорил это про страсти и пороки, губящие людей. Это было естественным, и все равно неожиданным — что двое ее спутников знали графа Рерберга, разговаривали с ним, пусть и о пороках. Она же, будучи его невестой, видела только его портрет. — Какой он? — донесся до Коры вопрос господина Альяро. — И-извините? — заполошно повернулась к нему Кора. — Твой жених. Ты же лучше всех его знаешь, — в голосе слышался намек, но лицо оставалось серьезным. — Так какой он..? Вопрос пресекся на конце, будто Ульн хотел добавить «был», но оборвал себя. Кора смешалась, почувствовав на себе внимание не только господина Альяро, но и Лиор, и Паладина. Все трое чего-то ждали от нее, нетерпеливо, жадно, заинтересованно. Впервые Кору воспринимали всерьез, как равную, как значимую, и это вскружило голову настолько, что отступила усталость и боль во всем теле. — Он… мой жених, — приподняв голову, важно начала она, — набожный и чистый человек, очень честный и преданный… — Кому? — лукаво прищурился господин Альяро, перебивая ее. Кора непонимающе заморгала. — Своей семье, стране… Краем глаза она заметила, как отвернулась Лиор, потеряв всякий интерес к беседе, и премерзко высморкалась на землю, поочередно зажимая ноздри пальцем. — …друзьям… — насмешливо продолжил список господин Альяро. — И Господу, — робко кивнула Кора. Господин Альяро внезапно рассмеялся, запрокидывая голову и отфыркиваясь от дождя. — Тин, а помнишь, как он нашептывал учителю Фарру, кто из нас был с похмелья, кто опоздал? Даже Генри как-то сдал, когда он сочинение не написал. — Ты сам напрашивался, — с легким укором ответил Паладин, и тень улыбки смягчила на мгновение его лицо. Кора почувствовала, как вдоль позвоночника скользнула капля пота. Она судорожно вспоминала, откуда они могли знать ее жениха, но слишком мало интересовалась жизнью двора. Туда, где она росла, сплетни почти не доходили, а если бы каким-то образом и дошли, благородным воспитанницам их не сообщали. — Ты хоть раз его видела? — снова обратился к ней господин Альяро в полусерьезной, полушутливой манере. Кора сглотнула, стискивая поводья в бледных руках. Разве стоит внимание этих людей лжи? Она должна быть честной, если хочет быть достойной своего жениха. — Нет, — подняв голову, ответила она и подтолкнула пятками Фиалку, удивленно сделавшую несколько шагов рысью. Уже оказавшись возле Огневушки, Кора сообразила, что Лиор ничуть не менее остра на язык, чем господин Альяро, и с радостью воспользуется поводом уязвить ее. Но музыкантка даже не заметила приближение Фиалки. Сжавшись под плащом, она зажмурила глаза, будто у нее заболела голова. Дождь привел с собой ранние сумерки, такие же неестественные, как и сторожкое молчание спутников. Коре казалось, что разоблаченная ложь достойна насмешек куда более злых, чем неловкая правда, но ни господин Альяро, ни Лиор не сказали ей ни слова до самой деревни, к которой вышли ближе к ночи, голодные и раздраженные. Кора не заметила, в какой момент определились с местом для ночлега, но вот Лиор уже подталкивала ее к крыльцу аккуратного домика на окраине, а господин Альяро улыбчиво благодарил хмурого бородатого мужчину, смерившего их подозрительным взглядом. Дом принадлежал брату селянина, ушедшему в Святой поход и до сих пор не вернувшегося, а потому хоть и был под присмотром, но имел несколько запущенный вид. Кормили их отдельно от хозяев, принесенной остывшей кашей и заветревшимся хлебом, но никто не привередничал. В комнате, где разместились они с Лиор, было сыро, белье оказалось влажным, а за маленьким окошком в темноте слышался непрестанный шум дождя, тревожный и безрадостный. Если закрыть глаза, легко было представить, что Кора не покидала никогда свой дом, а что смертельно устала — так это просто немного простудилась и лежит теперь в ожидании грелки, прислушиваясь к шагам служанок за окном. Не было никакой столицы, Альберта, Лиор, она все еще невинна и полна надежд. Тихий, как на пробу взятый звук разбил плотный стеклянный купол над домом, и следом звонко покатились осколки, осыпаясь мелодией настолько разреженной, что трудно становилось дышать. Лиор, — догадалась Кора и на цыпочках проскрипела половицами к окну. Лиор, которая все же существовала, по крайней мере после встречи на башне, Лиор, до сих пор не расчехлявшая при ней свой инструмент. Пол потертый, выщербленный до того, что не заметно, мыли его перед постояльцами или нет, мигом выдал босым ступням все свои секреты, и Кора поджала одну ногу, но не отошла от окна. Через мутное окно была видна завалинка под навесом, с которого стекала шелковая прозрачная вуаль дождя. Гитара уютно умостилась в объятиях Лиор, которая не то баюкала ее с молитвой, не то настраивала с руганью. Левая рука чутко крутила колки, пока правая перебирала струны, будто пыталась построить гармонию к дождю. Кора переступила, чтобы получше разглядеть инструмент, и в поле зрения неожиданно попал господин Альяро, куривший там же, под навесом, прислонившись к стене. В склоненной голове и поникших черных волосах было столько же внимания и тишины, сколько сосредоточенности в Лиор. Но стоило Коре заметить мужчину, как она тоже оказалась под прицелом слишком светлых глаз на смуглом лице и резко отшатнулась в комнату. В левую ступню врезалась заноза, девушка пискнула от боли и вернулась к скрипучей кровати и сырым простыням. Уткнувшись в комковатую подушку, вдохнула волглый запах и заплакала не столько от боли, сколько от одиночества.

***

Ульн умел обращаться с женщинами. Как правило, все, что требовалось, чтобы им понравиться — это внимательно слушать и принимать их всерьез. Но как слушать девушку, которая не хотела говорить, он не знал. Лиор молчала и шмыгала носом, снова и снова, будто дождь как-то просочился внутрь нее и теперь искал дорогу наружу. Выманенный из душного гниловатого тепла старого дома острой чистотой извлекаемых музыканткой нот, Ульн стоял и думал, собирая в голове паззл недавних событий снова и снова. Появилась новая часть, которую он никак не ожидал — невеста Ристана, такая же невинная и глупая, как он. Они были бы хорошей парой, а теперь Кора — невеста мертвеца, а он оказался во власти противоестественного долга защищать ее, из уважения не к Ристану, но к Крецу и заданию, пусть не ему порученному, но от которого бы не отказался сам. Сложно представить, что между смертью Ристана и нападением на Кору нет связи, но в то, что они никогда не виделись, было легко поверить: оба были достаточно щепетильны и безвольны для этого. Если же продолжать путь с Корой, рядом останется и ее подружка, говорящая на старом наречии и на удивление неплохо играющая на гитаре. Ульн так убедил себя, что Лиор никакая не музыкантка, что теперь стоял и вслушивался в ее игру с придирчивостью, которой не удостаивал ни одного уличного музыканта. Ошибок не было. А значит, она вполне могла оказаться одним из менестрелей, сопровождавших Святой поход, и там познакомиться с Тином. Ульн знал, что другу повезло: многие вернулись с востока сумасшедшими, многие привезли с собой оружие, старые артефакты, наркотики, табак. Привезти с собой менестреля — далеко не худший вариант. Одна женщина уже разлучила их три года назад, и Ульн не хотел, чтобы это повторилось. Гитара рвала пространство на мелкие клочки, забивавшиеся в уши и отрезавшие все прочие звуки. Промокшие волосы неприятно холодили шею, и Ульну неожиданно вспомнилось, как за несколько недель до «бегства» с Христиной и Джоном он расстался с Дианой, последней, кто стриг его. Расстался без драм и слез, как всегда, но с неожиданно тяжелым осадком. Нет, ему не жаль было прекращать их встречи, они и так за последний год становились все реже, и чем позже, тем совестнее было приходить. Хотя она не упрекала. И о разрыве заговорила сама: «Просто я чувствую, что ты не здесь, не со мной. А раз я не могу тебя увлечь — в чем смысл? Обидно для меня, тягостно для тебя. Я не создана для того, чтобы расстраивать мужчин, сам знаешь». Диана и правда не была создана для грусти, слишком легкомысленная и своевольная, чтобы принадлежать одному мужчине. Ульн вынырнул из воспоминаний, когда смолкла музыка. Лиор подолом платья бережно протирала гитару: поочередно верхнюю деку с неразборчиво вырезанным знаком мастера, какой-то вычурной «Ф», гриф, между колками, и хлюпала носом. — Ты была в Святом походе? — быстро спросил он ее. Не поднимая головы, Лиор покачала головой. Ульн нахмурился, но ничего не сказал. Сигарета догорела почти до пальцев, и он щелчком отправил ее в траву. — Кто он, жених Коры? — тихо спросила в свою очередь Лиор, тем тоном, каким спрашивают, когда не уверены, что хотят знать ответ. Ульн невольно улыбнулся повторившейся ситуации: ночь, тишина и они друг напротив друга, одинаково любопытные и осторожные, она вымотана, он ранен. Рука все еще ныла, и пройдет явно нескоро, а утром им предстоит ускориться, если он хочет обогнать Ярвинена. В ожидании ответа Лиор вытерла нос рукавом и снова заиграла что-то тоскливое и нежное. Где-то в селе завыла собака, выглянул за ограду подвыпивший сосед, беззлобно ругаясь на позднего музыканта. Девушка даже головы в его сторону не повернула, и Ульн привычно нацепил свою самую располагающую улыбку и крикнул через забор: — Если вы монеткой поделиться хотите, так подходите. Сосед ответил, куда бы он советовал Ульну лично и Лиор вместе с прочими его бабами засунуть монету, да и гитару в придачу. Лиор снова не отреагировала, продолжая играть. — Не понимаю, о чем вы, — звонко возмутился Ульн. — Скажите спасибо, что с вас денег не просят. Это столичный менестрель, ему такие суммы за выступления дают! И добавил в понятной для соседа форме, что ничего он, сосед, в музыке не понимает, а потому критика его не имеет никакого веса. То ли потому, что собака умолкла, то ли по витиеватой речи Ульна сосед понял, что можно нарваться на оскорбление благородного, но на продолжении дискуссии он не стал настаивать. Обернувшись к Лиор, он встретился с ней глазами, но она тут же скользнула взглядом в сторону, к его серьге. И улыбнулась, возвращаясь к своей гитаре. Ульну неожиданно захотелось, чтобы она снова подняла голову, будто не разглядел что-то в ее глазах. — Он учился вместе с нами, — небрежно сказал он ту правду, которую счел возможным раскрыть. Отчего-то казалось, что Лиор различает ложь не хуже него. Но в сказанном не было лжи: он, Тиналь, Ристан, и даже Войцех, пусть последний и был больше похож на слугу — все были соучениками принца Генриха до самой его смерти, неожиданной и страшной в своей естественности. Из них пятерых наследник был самым бесталанным, а остальные словно были приставлены к нему, чтобы подчеркнуть эту бесталанность. Тин был умел в обращении с оружием и успешен на всех тренировках, Ульн хорошо осваивал языки и запоминал тексты, Ристану были предназначены богословие и счет. Даже Войцех, добровольно принявший роль личной служки наследника, был лучше господина в тренировках. А потом принца не стало. Он просто задохнулся на уроке, спустя пару месяцев после пышного празднества по случаю его пятнадцатилетия. У Генри и раньше случались приступы, но им они отчего-то никогда не казались серьезными, к тому же после них юный наследник был особенно жесток, будто предупреждал этим любые проявления жалости в свой адрес. Исполнителем жестокой воли будущего короля с радостью и гордостью становился Войцех, а его любимой дичью становился тот, кто единственный из них был лишен покровителей. — Где ты научилась метать звезды? Лиор только молча приподняла руку, будто наполовину сдавалась или же просила повременить, а следом разразилась серией чихов и уткнулась носом в рукав. Чихала она забавно, тонко и высоко, не своим голосом, и на лице Ульна причудливо переплелись веселье и брезгливость. — Ой, только не надо вот этого, — прогундосила Лиор, запрокидывая голову и сжимая пальцами переносицу. — Что не надо? — Дай платок, — нетерпеливо перебила девушка. — Нет платка, — насмешливо отозвался Ульн. — Ты же последний забрала. — Если ты такой беспомощный, — нахмурилась Лиор, — чего без слуг шатаешься? Ульн со вздохом зашел в дом и вернулся с кухонным полотенцем. Лиор благодарно высморкалась в него, скомкала и бросила рядом. — Великоват для платка. — Тебе в самый раз. — В театре и научилась, — она неожиданно вернулась к вопросу Ульна и благодушно откинулась, отпуская переносицу. — Все-таки это сенная лихорадка? Я думал, в дождь легче должно быть. Лиор посмотрела на него покрасневшими глазами. — Это не сопли, это слезы. Просто не туда затекли. — Да, я так сразу и понял. Всегда плачу зелеными липкими слезами. Лиор еще раз высморкалась и раздумчиво ответила: — …да разве смею я думать о слезах с наружностью моею? Что если бы чистейших слез поток по моему смешному носу тек? Поверь мне, выше слез я ничего не знаю, смешными делать их я никогда б не мог. — Откуда это? — немедленно сделал стойку Ульн, но Лиор только издевательски улыбалась, убирая в чехол свою гитару. — Нос — такой же орган чувств, как глаза, так откуда столько презрения? Сравни: измажу тебя слезами или соплями, и слезы ты воспримешь как признак возвышенной души, а сопли — как оскорбление. — Ты еще ушную серу на меня высыпь, — кисло предложил Ульн. — Серы я столько не найду, а вот к слюням ты тоже, сдается мне, относишься теплее. — Нет, благодарю, — Ульн напоказ отступил, выставляя ладони в оборонительном жесте. С навеса еще капало, но дождь стал заметно слабее. Темноту разбивал только слабый свет в окнах дома неподалеку, но его было недостаточно, чтобы рассмотреть недостатки друг друга. — Да ладно, — Лиор приподнялась с притворной угрозой. — И в поцелуях ты ограничиваешься сухим прикосновением к щеке? Сейчас она не казалась несуразной, странная девушка с плачущей гитарой и глупыми вопросами. Выбирая между сырой ночью за спиной и своенравным теплом перед собой, Ульн остановился, наблюдая, как делал всегда. Если бы его попросили придумать девиз к собственной жизни, это было бы «Наблюдай и выжидай». Хорошо бы кто-нибудь сказал ему, чего именно стоит ждать и когда можно перестать. Лиор остановилась совсем близко, без слов и улыбок глядя в глаза. Опираясь больше на память, чем на зрение, Ульн вспомнил их темноту, за которой постоянно что-то кипело: не то ярость, не то обида, что-то глубокое и недоброе ни к другим, ни к ней самой. Даже сейчас она казалась напряженной до предела, натянутой, и, в отличие от струн собственной гитары, не могла ослабнуть от плохой погоды. Оба замерли на исходе дождя в том межвременье, которое болезненно отдается на кончиках пальцев, припоминая о несделанном за день, невспомненном за жизнь. Лиор качнулась вперед, к нему, сделала глубокий вдох и разразилась серией своих детских чиханий. Ульн кашлянул, скрывая смешок, и девушка тут же прогнусавила: — У дебя есть сдо-дибудь выпить? После гостиницы — было. Окончательно выпутываясь из неловкости, Ульн протянул ей серебряную фляжку. Гравировка царапнула пальцы, сомкнувшиеся на пустоте, за звуком отвинчивающейся крышки послышались два крупных глотка, и фляжка вернулась к нему, еще хранящая тепло чужих рук и губ. — Спасибо, — поспешно и чисто сказала Лиор, подхватила чехол с гитарой и ушла в дом. Ульн прислушался к ночным звукам, покачивая фляжку в руках. Мягкому плеску вина внутри ответил гулкий стук пары капель по серебру, и пальцы судорожно дернулись, в темноте забыв, какого цвета брызги на этот раз усеяли гравировку.

***

С луной здесь тоже было что-то не так: когда глубокой ночью дождь прекратился и облака расступились, ее мертвенный холод вогнал в дрожь их обоих. Колдун поежился сквозь сон, но был слишком утомлен многомесячной дорогой, чтобы проснуться. Впрочем, даже днем он говорил редко, хотя его произношение почти не отличалось от местного. Сегодня вечером на привале в Красном лесу он долго сверялся со своими магическими предметами, снова и снова вызывая образ той, кого они искали. Слабый и медлительный в тренировках, со своими талисманами он управлялся с удивительной сноровкой, заставляя поверить, что сила колдунов измеряется иначе, и нет смысла сравнивать их с обычными людьми, даже теми, кому доверяет свою жизнь Повелитель. «Долго еще?», — равнодушный вопрос. Колдун нахмурился, долго вглядывался в карту, и наконец уверенно качнул головой: «Я увижу их в Шурдстове, они будут там самое меньшее через три дня. Нужно поспешить». Что ж, значит, они вдвоем будут там послезавтра. Их флот уже выдвинулся к Бездушному Городу, и чем скорее они найдут ее, тем раньше начнется наступление. Доброта Повелителя не знает границ: он поручил им найти одного из жителей Северных земель, которые не могут считаться людьми после зверств в Алебе. Найти и забрать, прежде чем Повелитель сотрет королевство с лица земли. И они выполнят его приказание — вернуться со своей добычей домой.

***

Голографическая стрела крутилась над столом, будто выцеливала себе жертву, но всякий раз брезговала ими и отворачивалась. В здании Фонда, продуманно старомодном, лишенном VR-элементов и любых интеграций, единственная голография смотрелась потерянно, как сами они будут чувствовать себя внизу. — Извините, я что-то разволновалась, можем записать еще раз? Сотрудница Фонда, волновавшаяся едва ли не больше кандидатки, изобразила участливое понимание на бесцветном вытянутом лице. Вышло плохо, она явно пережила не одну и не две репликации, чтобы сохранить крохи сочувствия к кандидатам в ангелы. — Конечно, разумеется. Макс? — это уже ассистенту, настраивавшему параметры съемки. Помощник, высокий рыжий парень с выбритыми висками и длинной челкой, даже не пытался играть заинтересованность. Коснувшись пару раз дисплея, он бросил на Роуз скучающий взгляд и повелительно махнул рукой с видом режиссера в доисторических съемочных павильонах. Экран легонько подмигнул, показывая, что запись началась. — Итак, когда вы приняли решение участвовать в программе? — Когда мне впервые пришла в голову мысль полететь туда… Не сразу и вспомню, это было в прошлой жизни. Роуз нервно улыбнулась, уже жалея о вырвавшейся шутке. Надо было корректно сказать «до репликации», а теперь они будут думать, что она невежественная восторженная идиотка. «Будьте искренны», — советовали психологи программы, улыбаясь с профессиональной прохладцей. «Процитируй их же методичку», — отмахивалась Серена. — «Только не сияй так влюбленными глазами. Помни, они внизу тоже смотрят интервью с кандидатами и могут отклонять непонравившихся». Мысль о том, что он увидит ее, именно он, а не тренеры и наставники программы, не психологи, курировавшие их все три года обучения, заставляла волноваться сильнее, чем на экзамене. Вряд ли это ускользнет от внимания аналитиков. Обучение было простым, особенно курс по истории программы, потому что это была его история, его инициатива и его жизнь. Жизнь, к которой она присоединится, если удачно пройдет последний этап отбора. — Традиционно программа привлекает специалистов в технических областях, в биологии, медицине, — продолжала интервью сотрудница Фонда Возрождения Земли, — и все же вы решили принять участие в ней с вашей специальностью. В голове всплыли сотни его цитат, но Роуз осмотрительно выудила из-за них чужую, нейтральную: — Елена Мора в одном из ранних сообщений с Земли сказала, что всех пережили тараканы и ругательства. Я думаю, что тараканов достаточно изучили, чтобы перейти наконец к лингвистике. Рыжий ассистент презрительно усмехнулся, не скрывая издевки на лице. Роуз стоило усилий не повернуться к нему, потому что сейчас она должна быть сосредоточена только на одном, и это не раздражение на токсичных сотрудников Фонда. Интервьюер была доброжелательна и внимательна, что позволило вернуть концентрацию. Интервью потекло дальше, делая предсказуемые повороты на направлениях ее исследований, ожиданиях, прошлом. Взгляд Роуз то и дело скользил по стенам комнаты, светлой и безликой, увешанных ностальгически материальными фотографиями ангелов, начиная с него. Этот портрет Роуз видела сотни раз, и каждый он отзывался в ней жаром восхищения и тоскливым осознанием собственных границ, собственной неспособности вместить хотя бы часть его величия. Все ангелы были достойны уважения, но Кай Свенссон был не просто старшим ангелом, он был легендой. Портрет был сделан три репликации Кая назад, короткие волосы и шрам на щеке странным образом делали его не брутальным, а уязвимым, напоминая, что и легенды переживают свои драмы. Рядом с ним Элмор, Елена Мора, неестественно улыбчивая, нравящаяся даже тем, кто никогда не относил себя к поклонникам Возрождения. Она так быстро входила в доверие, была всегда весела, искрометна, всегда… всегда с ним, но в отличие от многих не потерялась в его лучах. Роуз не раз задумывалась, не уставал ли Кай от нее. Она уставала, даже будучи за тысячи парсеков от обоих. У Кая были особенные отношения с общественностью: не такие навязчивые, как у Элмор, но и не настолько отстраненные, как у Валентина Циммера или Андрея Рудова. Валь изредка выступал с научными докладами и отдавал прочую коммуникацию коллегам. Но по Валю никто и не скучал, а вот Кай… Свенссона всегда было мало, он всегда был в дефиците, редок и неуловим, не прикладывая к этому никаких усилий, доброжелателен и самодостаточен. Роуз не сомневалась, что его популярность вернется, прирастет новыми фанатами, трогательными и забавными мемами, очередями на смены программы. Не сомневалась и в том, что однажды он сам вернется на Землю-2. А пока оставались короткие видео, лаконичные сообщения, не способные прорвать отчуждение, затягивавшее Фонд и программу. Когда объявили о прибытии Андрея Рудова, Роуз испытала болезненное разочарование и следом — облегчение, потому что перед ним ей не было мучительно стыдно за пришедшую на интервью горстку людей, жавшуюся на задних рядах полувиртуального зала, и тех заглянувших больше от безделья, чем из любопытства. Будь это Кай, она бы села на первый же ряд, не боясь выделиться, но Рудов не был настолько значим для нее, как и для прочих. Андрея на Земле-2 редко видели и слышали, плохо даже представляли себе, что он делает на Земле-1. Взрослые, те, кто застал пандемию, мельком, как что-то незначащее, но так и не забывшееся за столетие, говорили про него «русский». Это было странное, рокочуще-шипящее слово, отсутствующее в интернете, но Роуз догадывалась, что это одна из тех национальностей, про которые пишут обтекаемо: «До Разделения на Земле проживало более 200 национальностей, различия между которыми зачастую были условны». Национальностей больше не было, и никто не мог объяснить, чем же таким долгоиграющим было начинено прилагательное «русский». Возможно, потому Роуз, как всегда, с легким смущением и всепобеждающим любопытством, пошла на выступление этого высокого, крепкого, обритого наголо архистратига с неожиданно лучистыми глазами фанатика и огромными поросшими выгоревшими волосами руками. — Последний вопрос, — интервьюер перелистала несколько файлов, остановившись на последнем. — Опрос вернувшихся с прошлых смен показал, что одним из самых травматичных опытов оказалась встреча на Земле с сигма-копиями. Этого вопроса не было в материалах, по которым готовилась Роуз. Да и сами оцифровки давно перестали быть злободневной темой. Нет, Роуз знала, что кто-то где-то все еще исследует возможность их возвращения к жизни, но вряд ли успешно, если до сих пор не было сообщения о грандиозном прорыве. — Я, к сожалению, не располагаю данными о прогрессе в этой области исследований. Но я готова глубже проанализировать… — Нет-нет, это не требуется. Просто расскажите, пожалуйста, ваши личные переживания, связанные с сигма-копиями. Представьте, что вы попали в одно из хранилищ на Земле. Что вы чувствуете? Взгляд Роуз невольно снова скользнул к стене портретов. Бессмертные херувимы Кай, Элмор, Валь, Андрей. Ниже — средний ангельский чин — Вера, Фархат, Сьюзен и прочие. Были и другие портреты, улыбающиеся и серьезные, сделанные здесь, под куполом, и на Земле. В старых фильмах она видела, что такие галереи нередко делали в театрах, как бы заранее представляли зрителям актеров труппы вне образов и сценического грима. Но ангелы не умели актерствовать, и не будет она. Роуз не раз видела сигма-хранилища на фотографиях с Земли, в исторических хрониках. Они мало изменились за сто лет, все так же запитанные от нескольких источников энергии, включая реки неподалеку, окруженные солнечными батареями. Внутри самых больших была расположена автономная атомная электростанция, а те, что находились в сейсмически нестабильных районах, использовали и эту энергию. Но человеческая память больше не питала их, как в первые годы, боль улеглась, и те, кто первые десятилетия с нетерпением ждали их возвращения, уже привыкли к их отсутствию и не были готовы к появлению близких и друзей из прошлого. Посмотрев на помощника и экран рядом с ним, она сказала: — Я чувствую, что дело не в отсутствии технологии. Нам совестно их будить. Совестно, что они увидят Землю такой же, как оставили. Нет, даже хуже, еще более заброшенной и дикой. С людей сделали слепки, чтобы победить беспамятство, а теперь они — единственная память в месте, где она не нужна. Интервьюер приподняла брови, спешно внося на планшете корректировки в психологический портрет Роуз. Помощник криво усмехнулся и покачал головой, не то осуждая, не то восхищаясь чужой смелостью. Уходя, Роуз бросила последний взгляд на портреты. Она понимала, что сегодня с ее местом в программе можно было попрощаться. Под куполом еще был включен день со сгенерированной облачностью, когда Роуз покинула приземистое и округлое, похожее на черепаший панцирь, здание фонда. Остановившись, она равнодушно окинула взглядом узкую идеально ровную улицу между одинаковыми двух- и трехэтажными домами. Все вернувшиеся, даже с нервным истощением, физическими увечьями, больные, вымотанные, жаловались на то, что после земного неба местный купол казался висящим над самой головой. В любом случае ей не суждено увидеть земное небо, а значит, и разочароваться в местном. Если бы она только знала, какой энтузиазм вызовет то непопулярное вживую, но мгновенно разлетевшееся по сети выступление Андрея. После него заявления на участие в смене подали не только решившие ранее отчислиться одногруппники, но и выпускники программы прошлых лет, что было плохо, очень плохо для Роуз. Интервьюер была права: на смены охотнее брали инженеров, химиков, генетиков, микробиологов. Для лингвистов там никогда не было места, и только угасшая в последнее десятилетие популярность Фонда могла дать Роуз зайти так далеко, аж до финального собеседования. Чтобы здесь ее путь к Земле и закончился. Итоговый список обещали выложить на сайте Фонда через три часа, что могло означать либо очень быструю работу Фонда, либо то, что списки были заготовлены еще до интервью. На прощание ей обещали, что через пять лет она сможет попробовать снова, что это время можно уделить более глубокой подготовке. Вряд ли это стоило считать добрым знаком. — Эй! — лениво окликнули ее, и от служебного выхода здания отделился тот самый рыжий ассистент, что издевательски ухмылялся все ее интервью. «Макс», — зачем-то вспомнила Роуз и, не откликаясь, продолжила идти вперед. Парень, не смущаясь ее безразличием, пошел рядом, длинные ноги поспевали за ней с небрежной ленцой. Наскучив его обществом, Роуз остановилась и взглянула в прозрачные равнодушные глаза. — Результаты уже известны? — надеясь на отрицание и смущение в ответ, резко спросила она. На вид он был не старше нее, одна репликация, не больше. Об этом говорила и показная молодость, и намеренно улучшенная внешность: идеальная кожа, отличные волосы, пухлые четко очерченные губы. Больше менять ничего не позволялось, никакого генетического вмешательства, не оправданного медицинскими показаниями или заключением психолога, но маленькие лазейки всегда находились. Врожденная склонность к полноте, к угревой сыпи, генетически обусловленные дефициты, неправильный прикус — убрать их, и станешь лучшей версией себя. Особенно усердствовала с улучшениями молодежь. Одна репликация не то же самое, что одна смерть, они все еще считались подростками под куполом, где сотни тысяч жителей перевалили за третью репликацию. Со временем учишься их различать по виду, взгляду, выражению глаз и мимике, лексикону. И в то же время, несмотря на внешнюю типичность, в Максе было что-то, выходящее за показное безразличие второй жизни, какое-то внутреннее насмешливое равнодушие. Светло-серые глаза на бледном, как у всех под куполом, лице сейчас выражали только ленивое любопытство. — Зачем ты так старалась? — с напевной интонацией спросил он в ответ. — Программа мало кого сейчас интересует. Они возьмут тебя, даже если скажешь на интервью, что мечтаешь устроить сафари с людьми вместо антилоп. Если не наберут эту смену, урежут финансирование и отдадут их часть Ассоциации расширения купольного пространства. — И что обычно говорят? — Роуз слишком устала, чтобы позволить втянуть себя в спор. — Да в основном лепечут чушь про родину и кладбища, или честно сознаются, что не нашли приличной практики дома. — А ты никогда там не был? Вот еще одна странность Земли-2: говоря о Земле-1 или просто Земле, они всегда показывали вниз, будто подразумевали, что они сами находятся в раю. Возвратившиеся говорили, что так оно и есть. Их наставники в основном были из участников прошлых смен, и пусть открыто не критиковали программу, все же между слов и строк легко читалось облегчение от того, что они находятся здесь, а не внизу, что составляло разительный контраст со словами старших: они всегда говорили о Земле-1 иначе. Как о чем-то большем, о чем-то настоящем. Не стерильном, не выхолощенном, лишенном дружелюбной поддержки помощников и залатанными VR-дырами в бытие. На Земле-1 есть только ты, твой ум, твоя реакция, твои мышцы, твои чувства, твое одиночество, и даже смерть становилась настоящей, выходя за пределы Центра Репликации и отправляясь за ними следом. Старшие рассказывали о жизни внизу по-разному: Элмор с энтузиазмом перечисляла достижения и шутила, Кай говорил о будущем с лиричным долготерпением и страстью, а вот Андрей… Он рассказал, сидя перед ними на сцене, о жизни внизу просто, смешно и страшно, как она есть. Неудивительно, что после его выступления, напоминавшего больше стендап, чем лекцию, произошел наплыв заявлений на смену. «Мы узнаем об их проблемах непосредственно от них самих, — широко жестикулируя ручищами, говорил он с легким акцентом, слишком заднеязычно выговаривая гласные. — Из их молитв, их просьб, жалоб. Раньше приезжали к ним с опросами — и бессмысленно. Я в том числе приезжал. Мы были для них какими-то чужаками, вынюхивающими не касающиеся нас вещи. А теперь — смотрите — я такой же, как они, только немного сильнее. Я священник, божий человек. И говорить мне правду не зазорно, это даже обязательно». Его маленькая аудитория постепенно переместилась ближе к сцене, заразившись его раскованностью и простотой. Вблизи стали заметны шрамы, усеявшие руки, лицо, проглядывавшие сквозь волосы, но и они не уродовали его, а придавали достоверности рассказам. Вскоре в зале осмелели до того, что стали задавать вопросы к явному удовольствию и энтузиазму Рудова. «Нет, это не значит, что мы должны исполнять все их просьбы, — улыбался он в ответ. — Мне вот на днях привели девочку с просьбой дефлорировать ее». В зале ошеломленно хихикнули, кто-то вслух сказал: «Логично. У святого и член священный». «Надеюсь, ты согласился? Опыт с тобой наверняка был бы менее травматичным…» «Позволь уточнить механику: а ты сразу должен был вытащить или все же довести до конца? Не надо меня пинать, это определит конечную цель заявителя». Андрей разглядывал их, как неразумных детишек: «Она рыдала», — пробасил он с мягкостью, не сочетавшейся с его обликом. «До того, как увидела тебя голым, или после?» — встрял какой-то остряк. Андрей выпрямился и встал, плавно и бесшумно, стремительностью и текучестью движений выдавая прекрасную физическую подготовку. «Тем, кто приходит к нам на смены, мы с самого начала говорим: будьте осторожны. Это не только про еду и воду, это и про гигиену общения с местными жителями. Каждое ваше действие будет иметь последствия. Вы можете провести ночь с девушкой, а наутро найти ее забитый камнями труп. За прелюбодействие. Можете подарить ребенку монету и спровоцировать поножовщину всей деревни. Вы…» Роуз чувствовала, как по рукам побежали мурашки. «Мы уже поняли, что отправляемся к дикарям», — пренебрежительно отозвался парень рядом с ней. Андрей задумчиво подошел к ним, нависая горой мышц над ними. «Осторожнее с оценками. Очень просто впасть в высокомерие. Не оттого ли вы тут так любите библейские ассоциации? Я слышал, как кто-то из ваших умников говорил, что мы разделили полномочия небожителей на Земле: кто хлебами и вином занимается, кто мертвых поднимает, а кто и по воде ходит. Но это не так. Мы по-прежнему такие же, как они. В наших головах сидят те же глупости и дурость. Там, на Земле, это становится ясно. Ясно, что мы ничуть не лучше оставшихся. Мы совершаем там, внизу, преступления, на которые никогда бы не осмелились здесь. Когда-то я думал, как вы. И рассказал однажды Каю в шутку, что в моем приходе он приснился одной девушке, и теперь весь приход уверен, что он ходит по снам». В зале послышались смешки. Роуз вся обратилась в слух при звуке его имени. «Вам смешно? Мне тоже было. А Кай спросил у меня, могу ли я получить такой же мистический опыт, как они? А раз нет, то скажите, кто же из нас обделен и смешон?» Макс перед ней отрицательно качнул головой. — Буду на этой смене. Удивительная самоуверенность, учитывая, что на обучении Роуз его не видела. Возможно, он из прошлых выпусков, но не захотел или не смог попасть на предыдущую смену. — Я думала, ты работник Фонда, — пробормотала она из вежливости, все еще мысленно прокручивая в голове свое неудавшееся интервью. — А ты всегда делишься своими ложными убеждениями? Неприкрытая конфликтность, слишком детская для тех, кто прошел через репликацию, Роуз не удивила. За две жизни ей встречалось достаточно людей, претендовавших на оригинальность отказом от вежливости. Зато можно было не переживать, что она обидит нового знакомого, не проявив вежливость к нему самому. — Увидимся позже, — с легкой надеждой на несбыточность сказала Роуз и отвернулась. Макс не ответил, продолжая идти рядом. Его одновременно навязчивое и равнодушное присутствие начинало раздражать. — Ты так и будешь нервно таскаться по городу до выкладки результатов, — прозорливо сказал он. — Пошли поедим. — Я не голодна. — Ага, я тоже. Макс явно относился к тому типу людей, которым бесполезно отказывать, потому что всякий отказ меняется на прямо противоположный ответ в их голове. Но Роуз и правда нечего было сейчас делать, кроме как напряженно ждать списки. Возможно, это была неплохая идея — потратить время не в подспудно тлеющем, тщательно скрываемом от неприятного человека нетерпении, а просто есть. Ресторан, в который он привел их, был из числа тех, куда Роуз никогда не пришла бы сама: дорогой, на втором этаже делового центра, с человеческим обслуживанием. В этом для нее всегда было не столько отзвук прошлых времен естественной кулинарии и человеческого сервиса, сколько истончившийся шлейф рабских, субординированных отношений довоенных времен, от которых человечество на Земле-2 избавилось. Поморщившись, Роуз заказала воду и с отвращением смотрела, как спутник заказывает полноценный обед. Возможно, он действительно был голоден, а может, по какой-то причине хотел задержать ее. — Зачем тебе это? — дождавшись, когда Макс отодвинет пустую тарелку, почти враждебно спросила Роуз. — Ты про программу? Она кивнула. Неприязнь и страх и без того растягивали время на дыбе, а когда к ним добавилось вынужденное безделье, одиночество, запертое со стаканом воды, стало совсем невыносимо. — Хочу понять, из-за чего шум. Приблизившаяся официантка с вежливой улыбкой, вогнавшей Роуз в дрожь, забрала тарелку и приборы Макса. Перед ним остался один бокал синтетического вина, который он покачивал в руке. Паукообразно-длинные пальцы, сомкнувшиеся вокруг ножки бокала, внезапно вызвали у Роуз физическое отвращение. Вот среди них она и будет вынуждена остаться на ближайшие пять лет, а то и на всю жизнь. Все свои жизни. Среди пресыщенных жизнью, лощеных, довольных собой, бесконечно совершенных внешне и пустых внутри. Речь Андрея Рудова, во многом спорная, неидеальная, местами косноязычная, разбередила душу Роуз так сильно, что она в ночь после лекции долго не могла уснуть. Ей казалось, что она задыхается, будто вдохнула рядом с Андреем слишком много свободы. Так было и с остальными старшими, видео с ними, записями, но только если воспринимать непосредственно, не через обзоры и тем более не через учебники. После них вокруг Роуз проступали контуры той клетки, в которую они все загнали себя, сам купол с искусственной атмосферой начинал давить на нее, а поток воздуха из вентиляционных систем не имел ничего общего с описаниями ветра на Земле. Возможно, если бы Земли-1 не было, или связь с ней была потеряна, Земля-2 не ощущалась бы такой… неправильной. Это был бы дом, единственный возможный и оттого родной. С синтетическим воздухом и питанием, эргономичными умными домами, равномерной нагрузкой и курсом на улучшение качества жизни и самореализацию. Иногда Роуз казалось, что эти слова ей напевали вместо колыбельной в детстве, потому что мать вряд ли знала что-то другое. А он всего лишь называет это «шумом»? То, что для нее стало выкристаллизовавшейся свободой, для него — лишь звук? — О чем ты? — поджав губы, все же спросила она. — Ну сигма-хранилища, — неожиданно сказал он. — У тебя ведь там никого нет? И у меня нет. Ни у кого из нашего поколения. Так зачем они нам нужны? Зачем мы отдаем им столько ресурсов? Полные губы Макса, слегка окрашенные вином, презрительно скривились. Роуз нахмурилась: последнее время темы сигма-хранилищ избегали так упорно, что откровенный разговор о них казался неприличным. — Они питаются от земных ресурсов. — Правда? А когда резервное питание коротнуло, кто отправил отсюда запасы? Роуз посмотрела в окно на редких прохожих: оптимизация пространства под куполом позволяла так комбинировать рабочие и жилые зоны, чтобы не создавать лишних перемещений. Для физической активности были тренажеры и несколько разбитых парков в разных частях купола, и в оживленном уличном траффике пропала необходимость. — И что ты предлагаешь с ними делать? Макс закатил глаза. — Да оставьте вы их уже в покое. Оставьте. Кому они нужны в своих могилах? Да и живые земляне тоже. Мы теперь почти разные виды, с разной историей и разным будущим. Чего вы цепляетесь за них, будто иных проблем не осталось? Будто у нас проблем не осталось. Мы организуем религию на забывших землях, лечим их, учим, предупреждаем эпидемию депрессии и самоубийств, но не можем справиться с волной отказников дома. Нам нравится чувствовать себя богами для слабых и забывших, потому что там мы можем думать о себе как о благородных, добрых, святых, а дома мы не знаем, кто мы. Ты правда думаешь, что такие лживые лицемерные учителя нужны им? Чему мы можем научить? Роуз стиснула стакан с водой. — Мы можем помочь им вернуть цивилизацию. — М-м-м, это чувство вины… Как ты там сказала, перепугав старушку Нэнси? Тебе совестно? Совестно, что мы остались людьми, а они скатились до животных? — Прекрати! — Почему? — искренне удивился Макс. Промелькнувшая на его лице искра веселья сделала его почти живым. — Ты никогда не был там! — Как и ты. Не знаю, чего ты ждешь от Земли, такие безмозглые идеалисты, как ты, возвращаются побитые и заплаканные после месяца полевой работы. Помощник сообщил о пришедшем сообщении от матери, и Роуз не сдержала гримасу усталости, смешанной с досадой и доходящей до тошноты. Она не хотела открывать письмо, ничего хорошего она от матери не услышит. Наверняка она уже узнала результаты и поздравляет с тем, что Роуз не прошла. Советнику Нейман не составляло труда первой получить конфиденциальные списки, возможно, она даже знала, как проходило голосование. Роуз не хотела доставлять ей удовольствие своим горем. — Родители? — прозорливо спросил Макс. — Мама. Волнуется, — напряженно ответила Роуз. Полуулыбка Макса дрогнула не то от сочувствия, не то от издевки. «Обновлены сведения на сайте Фонда Возрождения Земли», — всплыло в сознании уведомление. — Выведи визуализацию, — вслух скомандовал помощнику Макс, получивший уведомление вместе с ней. Список состоял из двадцати двух имен, и против воли взгляд Роуз торопливо пробежал по нему в поисках имени Макса. Наличие ее собственного имени в двадцать второй графе обрадовало ее слабее, чем отсутствие в списке любых Максов, Максимов, Максимилианов. Тщательно сдерживая улыбку, Роуз поднялась. — Кажется, твой рассказ про сафари не снискал успеха. Не переживай, я пришлю тебе с Земли пару фото. Года через четыре. Макс не утратил ни своей циничной улыбочки, ни расслабленности. Отсалютовав удаляющейся девушке бокалом, он допил его одним глотком и подозвал официантку.

***

Его присутствие рядом она чувствовала еще до пробуждения, отчего казалось, что он был рядом с ней и во снах. Иначе это чувство было не объяснить: Кай спал очень экономно, никогда не занимал много места на кровати и тем более не пересекал своим телом ее пространство. Так и лежал на спине на самом краю кровати: не то спящая красавица, не то солдатик с вытянутыми по швам руками, не то анабиозник из первых фильмов о космических путешествиях. Элмор прикрыла глаза, вслушиваясь в его дыхание и перебивавшие его голоса за окном. Эзанима всегда звучала по-особенному, еще с того дня, когда они впервые выбрели на нее, безымянную, оскорбительно безлико прозываемую «городом». Уже тогда в ней кипела деловитая, но не суетная жизнь, подогреваемая теплым климатом и нетипичным для южан усердием местных жителей. Назвали ее потом, после, когда Кай заключил договор с городом. Елена подошла к окну, с наслаждением вдыхая разгоравшийся день. По возвращении с вокзала она свалилась от усталости и вина в полуобморок-полусон, в то время как Кай остался настраивать вместе с Фархатом переход, прощаться с каждым низложенным ангелом, ловить последний взгляд, брошенный ими на Землю. Перед отправкой уже не звучат глупости, как на прощальном ужине, про выгорание, усталость, глупость и дикость местных. На мгновение они становятся снова собой: мальчишками и девчонками, придумавшими себе мечту и разочаровавшимися в ней. Она не винила их — разочароваться было нетрудно. Еще смен десять назад Елена в полуотвращении, полужалости показывала на прощальном ужине отрывки из интервью с каждым, кто отказался продлевать договор. Напоминала им их собственные слова про долг и тягу к знаниям, про опыт, про исследования, но еще больше напоминала про горящие глаза и несмелые улыбки, чтобы сравнили, какие они прибыли на Землю и какими покидают ее. Она потянулась у окна, встав на цыпочки, и вернулась к кровати, разглядывая спящего Кая. Возвращаясь на базу, они всегда занимали одну комнату, пользуясь отсутствием необходимости маскироваться. Элмор никому, ни одному психологу или аналитику программы не говорила об этом, но ей для отдыха не была нужна база. Ей нужен был только Кай, хотя бы пара часов рядом — и они взаимно заряжались друг от друга. Даже усталые, вымотанные, изможденные земной жизнью, они смотрели друг на друга и чувствовали, что наконец дома. Кай хмурился во сне, будто снова проигрывал ночной разговор, под глазами залегли синие тени. Элмор накрыла его тонкой простыней, убрала спутанные светлые пряди с лица и взяла планшет, умостившись рядом. Окончание смены — не только прощание с людьми и подготовка к новой смене, но и десятки отчетов, деклараций и смет. Ночью, уже после закрытия перехода, ее разбудили голоса из коридора. Не крик, Кай до этого не опускался, а напряженность тона, доказывавшая, что собеседники друг друга не понимали и в обозримом будущем не поймут. Даже спросонья Элмор понимала, с кем мог так разговаривать Кай, и тяжело побрела к спорщикам. — К вам скоро приедет новая партия, а у вас по-прежнему убого, — брюзгливо выговаривал Финн Сайфер, разглядывая выцветшие стенные панели. — Это лучшие условия на Земле, — сухо отвечал Кай, привычно прямой и мрачный рядом с Сайфером. — Чего они ожидают? На присоединившуюся заспанную Елену он оглянулся с легким упреком: чего тебе не спится? Я сам с ним справлюсь. Элмор только качнула головой: я подстрахую. Ты не обязан оставаться с этим чудовищем один на один. Сайфер, осмотрев помещения, свернул на кухню, выдавая этим свой возраст сильнее, чем обширным словарем. Во встречах на кухне было столько допандемийного, простого, земного, что это немного примиряло старших с кураторством Сайфера. Пришли он к ним кого-нибудь из одно-второжизников с любовью к визуализациям и экологичному жизненному пространству базы, и старшие бы собственноручно, своими ангельскими руками утопили его в первой сточной яме. Налив себе чай из синтезатора, Финн сказал: — Никакого прогресса. Я прошел через город, и ничего за пять лет не изменилось. Все та же грязь и нищета. С каждым приездом я все сильнее сомневаюсь, что вы нужны им. — Все верно, — холодно отозвался Кай. — Неудобная правда в том, что они нам нужны сильнее, чем мы им. Ты видел их: им хорошо. У них достаточно еды — Валь позаботился об этом, их доктора научились мыть руки и умеют вырезать аппендикс, — он кивнул на Элмор, — а кузнецы, молитвами Андрея — ковать оружие. И им этого достаточно. Он тоже сделал чай: сначала Элмор, слабый и сладкий, потом себе, крепкий и непроглядно черный. — Значит, ты должен был сделать так, чтобы не было достаточно, — жестко возразил Сайфер. — А ты посмотри, что делают твои люди: разнесли и подожгли обсерваторию, девочка едва спаслась и продавала на улице космические модельки. И знаешь что? Не забери ее я, забрали бы либо твои инквизиторы, либо сутенеры. Это ты называешь порядком? — Ты видел, сколько нас? — встряла Елена. — Как прикажешь нам держать такую территорию? Сам знаешь, местным мало что можно поручить. — Вас и так больше, чем было в изначальном плане. — Изначально центр был бы счастливее без нас, — Кай не видел смысла скрывать от Финна, что все понимает. — Можно было бы слушать своих аналитиков, которые в жизни сюда не спускались, и верить, что едва появится технология — Землю оживят. Я выбил грант, убеждая Совет, что нужна охрана сигма-хранилищ… — И вот что ты из этого устроил — секту имени себя, — процедил Сайфер, не притрагиваясь к своему чаю. Элмор на секунду вскинула глаза и встретилась взглядом с Каем. Бесполезно объяснять Сайферу, что как раз они сейчас — официальная религия в королевствах. — Ты знаешь способ лучше? Оставшиеся в памяти священники католической церкви просили о помощи — и мы помогли. Что до веры… На Русской равнине вообще разъезжают мобильные церкви-вагоны, поставленные на рельсы. — Мне нет дела до России. Они изначально выбрали другой путь. — Хочешь поговорить о нашем пути? — язвительно спросила Элмор. — Ты и твоя корпорация уже нашли способ дать оцифровкам тела? — В процессе разработки, — как всегда ответил Сайфер. — Датарта — первый удавшийся образец? — наугад выпалила Елена, чувствуя всем телом недовольство Кая. — Что? — неприкрыто удивился Финн. — Нет. В тишине, повисшей на кухне, было слышно чье-то пение на улице. Елена и Кай пристально смотрели на Сайфера в ожидании не то признания, не то новых отговорок. Как бы Кай ни был недоволен вопросом Элмор в лоб, но любопытство у них всегда было одно на двоих, пусть и выражалось порой разными способами. Вместо ответа Финн поднялся и окинул их взглядом. — У вас сейчас много дел, займитесь ими, — на прощание сказал он и оставил их одних в слабой подсветке кухни. Элмор встала и брезгливо вылила в раковину чай Сайфера, а чашку убрала в посудомойку. Потом села и без слов посмотрела на Кая, мрачного и недовольного. В конце каждой смены последние лет двадцать Сайфер пугал их закрытием программы, а потом как ни в чем не бывало присылал списки новых кандидатов, будто это была игра. Пока в ход шли одни слова: не окупается, бесперспективно, бессмысленно. Но однажды — они оба предчувствовали это — он найдет способ все прекратить. Чай пили в тишине, как в те времена, когда были единственными ангелами на Земле. Элмор думала о том, что сказал Андрей: что им больше не дадут оружие. А значит, что бы Финн ни затеял, они будут беспомощны. На этой мысли Кай внимательно посмотрел на нее, и Элмор торопливо улыбнулась, как могла невинно. — Идем спать, — ничуть не повевшись на ее пантомиму, предложил Кай. И они пошли, как всегда — вместе. Елена не чувствовала обжигающего одиночества вдали от него — она была мало способна на одиночество, равно как и на скуку, и на равнодушие — и была уверена, что он его не чувствует тоже, но только рядом — физически или умозрительно, в общем деле и общей воле — пронизывалась озорным всемогуществом, созидательным порывом, пониманием, что они становятся сверхсуществом, способным на то, о чем порознь могут только бесплодно мечтать. Сейчас они были примерно того возраста, как в год знакомства, пусть возраст уже потерял свое допандемийное значение непреодолимой преграды. Элмор помнила, как в третью репликацию Кая перестарались и сделали его подростком. Как она хохотала над этим грустным белым жеребенком, тонким, порывистым и неожиданно страстным. Елена не помнила их первый секс, случившийся где-то через пятнадцать лет после знакомства, что вряд ли характеризовало его как выдающийся. Скорее всего она превратила его в фарс, как и многие важные моменты в своей жизни, растеряв еще в процессе всю романтику, променяв ее на смех. Возраст, гендер, цвет глаз и волос, ногтей и одежды — ничто не определяет человека больше, чем память. Элмор улыбнулась и открыла письмо с промежуточным списком кандидатов. Когда-то они смотрели их вместе, спорили, смеялись, давали шансы. Первое время брали всех, казалось, что одного фанатичного рвения будет достаточно. Искали вдохновленных, талантливых, умных, блестящих — чтобы попрощаться с ними спустя пару месяцев, выдохшимися, злыми и бесчестными. Тогда это казалось неправильным, сбегавших с базы уговаривали остаться, показывали интервью, просили, пока в Фонде не сказали им, что это неэкологично и нетактично, будто ставят в укор решение уйти. А они и ставили, и были уверены, что нужно ставить. Взросление никогда не бывает безболезненным, а они, приходившие сверху, без помощников, приставка AI к которым давно исчезла по той же причине, почему перед водой не употребляют приставку H2O, оказывались снова детьми и пугались этого состояния. Выходя из VR-пространства, они не могли привыкнуть к блеклости и настоящести живого, отсутствию куполов, синтезаторов, пресной этики в отношениях с местными. Оставались в итоге самые безумные. И все же иногда случались Встречи, настоящие и на всю жизнь, как у них с Каем. Они встретились, когда у него был свежий шрам на лице и еще не иссякшая неистовая энергия, переплавляющая мир вокруг в тот, где все вернется на свои места, включая его семью. В день их встречи и последующие месяцы, годы они выплеснули друг на друга тот страшный, разрывавший душу разлом, въевшийся с начала личных и общих трагедий конфликт между душой и духом, памятью и данными, приемлемым и незаконным. Сторона, которую каждый из них выбрал в этом наконец обросшем плотью — их плотью — конфликте, была во многом случайна, и впоследствии они не раз менялись позициями, привнося в них что-то свое, новое. Они злились друг на друга, на мир, сошедший с ума быстрее их двоих, на политиков, способных только на болтовню, на равнодушие людей. Елену просветили о происхождении шрама против ее нежелания влезать в личные трагедии коллег, тем более такие, что поселяются внутри навсегда и разделяют жизнь на неровные половины, кровоточащие на разрыве. Его жена обеспамятовала, и беспамятство ее приняло форму отрицающую и агрессивную. Кай, подступавшийся к ней так и эдак, напоминавший, намекавший, водивший к психологам и вирусологам, наводнивший ее — теперь ее собственный, без его присутствия — дом артефактами их долгой совместной жизни, однажды получил окончательный, злой и жестокий отказ, а вместе с ним и рану на лице. А следом — равнодушное уведомление о свадьбе. С другим. Тоже беспамятным, агрессивным и недобрым. Елена включала интервью, одно за другим, проматывала повторяющиеся цитаты и сравнения, делала пометки и в какой-то момент заметила, что удобно опирается на Кая, во сне повернувшего набок так, что стал ей подлокотником. Она благодарно улыбнулась и перешла к новому интервью. Их одиночество закончилось в тот день, когда они столкнулись и заспорили, зло и увлеченно, осознав, что выскребли из души последние крохи сильных чувств, оставшихся после начала пандемии. И тогда начали вместе устанавливать новый мир, строить сигма-хранилища, со скептицизмом, прикрывающим болезненную надежду. Они незримо, бессловесно давали друг другу то, чего другой был лишен, учили тому, что другой хотел и не мог освоить в одиночестве. Он учил ее понимать чужую боль, сопереживать чужим страданиям и чужому счастью, учил использовать собственное горе не как мерило чужого, а как в лучшем случае лабораторный образец, который стоит подробно изучить и оставить в закрытом классе, когда выбираешься на полевую работу. Новая девочка, почти ребенок, так разволновалась, что помощник очевидно склеивал видео, и в получившихся швах глаза ее, большие и испуганные, светились какой-то запредельной жертвенностью, чтобы в следующем кадре смотреть уже строго и отчаянно. Длинные, непривычно длинные для Земли-2 темные волосы чуть пушились мягкими колечками, и девочка то и дело нервно откидывала их за спину. Узенькое продолговатое личико, тонкие бровки, чуть дрожащие улыбчивые губы. Отвечала она при всей своей эфемерности очень здраво и спокойно, Элмор где-то в середине интервью начала болеть за нее. — С каких это пор в интервью включили вопрос про оцифровки? — раздраженно пробормотала она, испугавшись, что девочка провалится. «Нам совестно их будить, — твердо, но с хрипотцой от напряжения произнесла она. Темные глаза смотрели теперь прямо на Элмор, будто видели ее через экран. — Совестно, что они увидят Землю такой же, как оставили. Нет, даже хуже, еще более заброшенной и дикой. С людей сделали слепки, чтобы победить беспамятство, а теперь они — единственная память в месте, где она не нужна». — Смела… — одобрительно пробормотала Элмор, и тут же сбоку отозвался Кай совершенно бодрым голосом: — Да, говорит неплохо. Но она не протянет здесь долго, слишком идеалистично настроена. — Посидит на базе, если что, под командованием Сьюзен и Фархата, — зачарованно глядя на последнюю улыбку девочки, ответила Элмор. В ней было что-то обреченное, будто она знала, что ее выбросят из списка, в ту самую минуту, когда улыбалась, — Мы всегда даем им выбор, где работать. Почему ее исключили из списка?! Того идиота с синими волосами взяли, а ее — исключили. — Тот «идиот» — геронтолог с двадцатилетним стажем, — педантично уточнил Кай, выдавая свое знакомство с другими интервью, и Элмор сердито засопела, поняв, что последние полчаса он смотрел их вместе с ней. — То, что она хорошо цитирует тебя, не означает… Всегда спокойный, выдержанный, сохраняющий чувство юмора, Кай всегда смотрел на все немного сверху, когда она сломя голову рвалась в самую гущу. Но иногда именно этого и не хватало для правильного решения. — Они всегда кого-то из нас цитируют, хотя обычно тебя. Надеются, что ты смотришь их интервью. Я возьму ее, Кай? Пожалуйста? Отложив планшет, Элмор запаясничала, молитвенно сложив руки перед грудью и распахнув глаза. Кай насмешливо посмотрел на ее коротко стриженые волосы, смеющиеся глаза и вздохнул, сдаваясь. Елена немедленно звонко рассмеялась и схватила планшет, меняя статус напротив строки с девочкой. Она помнила, когда впервые зауважала в Кае человека — не специалиста, а именно человека. Когда тот принял и всерьез рассмотрел жалобу на медикаментозное снабжение нового мужа своей жены — они так и не развелись, что дало Элмор море поводов для шуток про то, что он — часть гарема. Она бы ничуть не удивилась, отклони он эту жалобу, грязную, испещренную ругательствами, но Кай не выбросил ее, едва увидев адресанта, а вдумчиво оценил ситуацию и дал жалобе ход. Сейчас она, вполне возможно, была неправа, и девочка эта сбежит в первый же месяц, но ей не давал покоя взгляд, брошенный ею через экран: для девочки программа была не просто практикой или работой, она была чем-то больше. Как для них с Каем. В дверь тихо постучали, два раза почти уверенно и третий — смазано, будто гость сам не был уверен, что хочет войти. — Он никогда не перестанет это делать, верно? Чем, он думает, мы тут занимаемся? — проворчала под нос Елена и крикнула: — Заходи, Валь, мы не одеты! Тот, уже приоткрывший дверь, в ужасе дрогнул на последних словах, но все же распознал иронию и вошел к ним. Переступил полными мягкими ногами в пушистых тапочках порог и замер, разглядывая их. На широком лице застыла вопросительная улыбка. Елена невольно села прямее, будто его присутствие обязывало ее к этому. Привязанность Валентина настораживала ее каким-то нечеловеческим поклонением, неумело прикрытым будничной мягкой приветливостью. Он будто стирал границу между отношением к ней паствы и своих коллег, и оттого временами она не знала, как себя с ним вести. Кай таких проблем не испытывал и сейчас продолжил начатый разговор: — Но с ее именем придется что-то придумать, если она будет выходить за пределы базы. Увидеть розу у местных считается плохой приметой. Но это потом. Посмотри в списке, девятнадцатый номер. Видишь фамилию? Элмор наклонилась ближе, и даже Валь подошел к ним. — Сайфер, — мрачно сказала она. — Максимилиан Сайфер. Думаешь, родственник? — Как бы не сын. К помощнику они обратились почти одновременно: да, у Финна Сайфера есть ребенок, но его персональные данные скрыты. — Убери его, — попросила Элмор, — интервью насквозь циничное, еще и будто помощником написано. Ни одной своей мысли. Проследив, как ненавистная фамилия краснеет, она взбодрилась и спрыгнула на пол, неугомонная в своей энергии. — Я хотел спросить насчет оранжереи… — робко сказал Валь. — Есть вопрос поважнее! — мячиком подскочила к нему Элмор. — Во что можно переделать имя Роуз? На счет раз, два, … — Я... я не знаю! — удивился вопросу Валь. — Ну можно Розалия… у меня так маму звали. — Слишком похоже, дальше! — Эмм… Азалия? — Уже лучше! — прищелкнула пальцами Елена, отворачиваясь от Валя. Она и затылком чувствовала его слишком обрадованный для такой простой похвалы взгляд. — Предложу ей, когда прибудет. — Елена? — донесся из коридора голос Андрея. — Там Вера приехала. — Отлично, все в сборе! Пора готовиться. Ничуть не смущаясь присутствием мужчин, Элмор забежала за шкаф и начала переодеваться из пижамы. Кай тоже скинул футболку для сна и потянулся за свежей. — Нужно решить, что делать с приведенной Финном девушкой, Датартой, — напомнил он, непроизвольно хвастаясь отменной памятью на имена. — Расспросите ее. Узнайте о каждом его шаге, каждом жесте по пути сюда. Он становится все смелее, и она тоже должна что-то значить. Раньше Сайфер не приводил сюда местных. Андрей покачал головой, скептично глядя на Кая: — Не думаю, что она играет для него важную роль. Скорее он отвлекает нас. — У нас мало времени, чтобы рисковать. Четыре дня до прибытия новой смены. — Я займусь ею, — пообещала Элмор, выныривая из-за шкафа. — Вчера мы уже познакомились, думаю, я смогу разговорить ее. — Да, ты и мертвого разговоришь, — донесся до нее смешок Андрея, но Елена уже вприпрыжку бежала по коридору. — Можно войти? — постучавшись, спросила она через дверь в конце коридора. — Входите, — бесцветно донеслось оттуда, и помощник в ответ на вербальное согласие открыл дверь. Девочка явно быстро осваивалась. В ее комнате были еще опущены шторы — местные, тканые и нуждающиеся в стирке, как многое перед новой сменой. Датарта сидела на постели, уже умывшаяся и заплетенная, и Элмор мысленно восхитилась догадливостью и самостоятельностью девушки. Они давно перестали привлекать к работе на базе местных, потому что возни с их адаптацией всегда было больше, чем пользы. Несмотря на дороговизну перехода с Земли-2, проку от пришедших работников всегда было больше. Темноволосая, темноглазая, смуглая, как большинство местных, девушка с замкнутым, немного застенчивым лицом, чем южане обычно не страдали, вопросительно взглянула на нее. В ее глазах была легкая настороженность, но не страх. — Пойдем, — заговорщически улыбнулась Элмор, — пора тебе все здесь показать.